В образе и в памяти

Ло Дяньцзи не был любимым ребенком, он знал это, возможно, отчасти даже принимал, но он не хотел, чтобы так было всегда. Он был не столь важен в иерархии, четвертый сын, проклятое число и место, без каких-либо способностей, без каких-то заслуг, в отличии от своих старших братьев и сестер, и, конечно, он понимал, что его отец, Император Трех Миров, очень занят, чтобы обращать внимание на такого ничтожного ребенка, ничтожного сына, как он. Но Ло Дяньцзи хотел — искренне и из глубин своей жадной полудемонической души — чтобы отец хоть раз посмотрел на него. Однако, он не сделал ничего выдающегося, ничего стоящего, чтобы император отвлекся от своего стола, когда он просил задание за заданием, испытание за испытанием для своего духа, тела, разума. Он не справлялся со всеми ними, но неважно, будь то неудача или же победа — отец не удостоил его и малейшей реакцией. И Ло Дяньцзи прикусывает язык до крови, а его челюсть сводит судорогой. Заметь меня, — не говорит он, когда делает больше, чем способно его почти человеческое тело, а его отец едва ли что-то ответил на его старания, раны или отчёт. Я стою прямо перед тобой, — не говорит он, когда ему доверили вести одну из многочисленных демонических войн с очень строптивым войском на его стороне, которое приходилось усмирять, и он не получал ни грамма похвалы даже молчаливой. Ло Дяньцзи знает, что хочет большего, чем уделено судьбой, он четвертый принц, далекий в списке наследования, когда есть еще трое братьев и две сестры впереди; он знает, что его мать была настолько слабой, что умерла, рожая его, а его воспитанием занимались исключительно служанки; он помнит, что его мать была столь неважна, что никто ни разу не упомянул ее имени, словно оно затерялось в бесконечном нескончаемом гареме, и одна из многих жён не была кем-то значимым, чтобы иметь мемориальную дощечку или чтобы отец помнил о своем ребенке. И это злит. И это будоражит его кровь так, что его разум в моменте холодеет, как в пылу войны, и он выстраивает план. Четкую, невыразительную и долгую, размазанную на годы, как один из десертов его отца, стратегию. Ло Дяньцзи улыбается в одиночестве своей комнаты, и лишь немногие, кто остался в живых, бы могли узнать этот изгиб губ, чтобы почувствовать лёд в своих костях.

(Когда его сын восстает против него, Ло Бинхэ не может быть удивлен, когда его империя рушится на его глазах с жестокостью с родни его, но с терпением с родни её — это кажется в искривленном образе правильным. — Посмотри на меня, — рычит на него его сын, и Ло Бинхэ оборачивается, как боялся смотреть все эти тридцать семь лет. Зелёные глаза смотрят на него так, как он мечтал много лет назад.)

О, шизунь, наш сын взял худшее от нас.