Убить время

      Что такое «сегодня»? Это когда ты ощущаешь себя в настоящем дне. Конкретно определенном во времени дне — в рамках нынешних двадцати четырех часов. Часов — это короткая стрелка дважды минует по двенадцать делений. Настоящее субъективно. Объективно настоящего не существует.       В Архее нет часов. В Архее нет времени. Оно веками тянулось вязким маслом и ничем более. Архей — закупоренный и замороженный, изолированный, не разлагающийся окончательно, но заживо гниющий. Вечность.        В Архее не должно быть времени, но Лололошка встречает Его на каждом углу. Шепот Времени морозит тело, и сердце словно обрастает колючим льдом и практически не бьется. Пульс замедляется. Пульс человека — внутренний секундомер, встроенные часы.       Время есть, и оно тянется вязким маслом, проходит совсем незаметно, но кажется, что оно стоит на месте. Неподвижно. Непрерывно смотрит, не моргая, и Лололошка постоянно ощущает себя мишенью, на которую направлены мириады прицелов — вездесущие очи наверняка постоянно следят за ним, просто он не всегда выбирает обращать внимание на окоченевшие конечности.        Лололошка отворачивается, поднимая взгляд на небо. От времени не скрыться, пока светит огромный диск холодного бледного солнца, которое каждый раз будто норовит обрушиться на землю, но этого никогда не происходит. Забрызганные рыжими лучами кучевые облака быстро плывут по синеве, гонимые ветром. Они меняют форму и движутся. Время есть, и оно холодом морга дышит в спину.        Лололошка возвращается в бункер, потому что у него нет времени на созерцание вымерших городских пейзажей. Чтобы не задохнуться, нужно спуститься под землю.        В бункере время не тикает стрелками настенных часов, не скользит тенью вокруг освещаемого солнцем каменного столба, не пересыпается пылью песочной в стеклянном сосуде и не капает тягучим маслом в треснутый карас.        Лололошка снимает костюм и ставит его на зарядку. Делает глубокий вдох — легкие наконец полноценно дышат, раскрываются, и кислород пьянит, заставляя дрогнуть уголки пожеванных губ.        В бункере нет времени: постоянно гудит вентиляция. Постоянно горит свет, не позволяя организму полноценно вырабатывать мелатонин. Лололошка очень плохо спит, но даже примерно понять не может, сколько времени его мозг более-менее отдыхает. Ему кажется, что проходит минут пятнадцать, но он уже чувствует себя бодрым. Какое-то время. А потом, через какое-то время, усталость снова валит его с ног, заставляет уронить тело лицом в холодную подушку и снова уснуть. Так было сегодня, так происходит сегодня, так будет сегодня. Он постоянно осознает себя в настоящем сегодня.       Лололошке холодно, пульс замедляется. В коконе из одеяла он бродит по стальным лабиринтам и клеит записки на пробковую доску: оформленные несвязным текстом хаотичные мысли. Подсказки самому себе. Планы на будущее сегодня.        Сегодня на пробковой доске четыре бумажки.       Лололошка спрашивает У.Т.К.Э.Р., какое сегодня число. Он всегда говорит, неестественно крякая: второе мастоса. Он говорил это сегодня и будет говорить сегодня. Еще немного, и Лололошка начнет верить в то, что дело вовсе не в отсутствии данных.        Часы бункера остановились сегодня — второго мастоса. До судного дня теперь всегда ноль секунд.        — Я не понимаю, черт возьми, я не понимаю! — Лололошка вопит, упав на колени и схватившись руками за голову. Хочется сжаться до размера консервной банки. Стать супом, которому безразличны условия хранения. Время хранения. Той самой неприхотливой отвратительной жижей.        Кто-то говорит: ну что ты там не понимаешь.        — Сколько времени, Джон? Сколько времени я здесь, сколько длится «сегодня»?!       Джон говорит: все просто, не нужно сеять панику. Нужно найти временные маркеры. Вспомни, я делал подсчеты капель и переводил архейские единицы измерения времени в общепринятые.       — Это не те капли! Ты говорил, что это не вода, а масло! Плотность же может повлиять.       Джон — усмехающийся, живой — говорит: да, погрешность будет. Что ж, раз ты тут совершенно один, то и тебе решать, по какому времени жить. Круто же! Сам себе бог времени.       Лололошка благодарен ему за подсказку. Он берет ведро и слабо открывает кран с водой, усаживается рядом и немигающим взглядом смотрит.        Кап-кап.        Кап-кап.        Ведро наполовину заполнено водой.        Кап-кап.        Он сидит, сгорбившись, и считает капли. На миллионной прекращает, потому что засыпает, и у него в голове теперь тоже капает вода — звенит в ушах, встроенный метроном.        Кап-кап.        Время на засыпание — полведра.       Лололошка все бы променял на часы. Любые. Когда ты живешь вне времени, организм сбоит. Когда-то он сможет адаптироваться, но нужно хотя бы примерно понимать, сколько дней он находится в изоляции. А Лололошка не знает. Ему кажется, что в его «сегодня» больше двадцати четырех часов, но оно все еще длится.        Капли капают в голове, а под ребрами пульсирует сердце. Они делают это вразнобой, и Лололошка не знает, по какому ритму ему жить.        Время есть. Пришло. Наверное.        Лололошка не помнит, когда он ел. Это было сегодня, но по ощущениям каждый прием пищи был сегодня, откуда тогда такой страшный голод?       Лололошка с пронзительным скрежетом вскрывает банку с консервированным супом, которую он нашел в очередной мародерской вылазке. Пальцы режутся об неровные острые края, и в пищу брызгает красный краситель. Натуральный! Всего несколько капель. Теперь это выглядит съедобнее и, может, для организма окажется питательнее.        Бурая похлебка местами скомкалась и по консистенции напоминает пережеванный и выблеванный кошачий корм. Лололошке трудно сдерживать самого себя: голод неутолим. Голод равняет с животным. Наброситься, вгрызться, накинуться — сожрать. Быстро, пока не опередили.        Он задирает голову и открывает рот. Зажимает нос. Холодная субстанция перетертой томатной массы шлепается на язык, а со дна сливается солоноватый бульон с соком. У Лололошки трясется рука — сегодня много копал. Бесформенная бурая жижа ошметками соскальзывает на пол и растекается мерзкими кляксами, и Лололошка немедля припадает к ней губами, жадно слизывает остатки до последней капли. Всасывает в себя даже лужу маслянистого сока, грязными пальцами заталкивает все-все прямо в глотку и зажимает рот, чтоб не стошнило. Рвотный рефлекс может победить, потому что Лололошка слишком быстро ел. Если стошнит — проглоти обратно, слижи собственную рвоту с пальцев и не выпендривайся: не пропадать же добру.        Лололошка озирается по сторонам. Сегодня — не опередили, потому что нет времени, потому что у Смотрящего нет рта. И сегодня не опередили. И сегодня. И сегодня.       — Ты поранился, — голос громкий и эхом от стен и высоких потолков не отскакивающий.        — Да, — Лололошка тупит взгляд на свою залитую кровью руку.        — Обработай, зачем тебе медицинский модуль тогда? Знаешь, чем грозит заражение крови?       — Да знаю, знаю, я…       — Сепсисом. Некрозом тканей. Это когда ты как бы гниешь изнутри. Выглядит мерзко, воняет жутко!       — Замолчи, Джон!       Лололошка раздраженно и быстро дышит, с места вскакивает, чтобы продезинфицировать рану и перевязать ее бинтами, но его напрягает тот факт, что чужого присутствия он больше не ощущает. Не слышит шаги. Не улавливает его прохладное дыхание совсем рядом. И вообще не похоже это на Джона: разве можно его заткнуть с первого раза?       — Эй, ты обиделся? — Лололошка издает нервный смешок. — Я имел в виду, что мне не так уж хочется слушать эти подробности, но мне так одиноко в бун…кере…        Холод, кажется, льется от сердца и в сердце.        — Прости, Джон, я вспылил, что мне делать? Что мне делать дальше, Джон?       Лололошка жмурится, пальцами давя на глазные яблоки под веками. Он не знает, что страшнее: одиночество или существование вне времени. Должно быть, именно этим и страшна бесцветная тюремная камера, потому что включает в себя оба состояния.        Желудок полон, но его все равно скручивает, хоть и телу теплее становится. Нет анемии и не кружится голова. Пока он сыт и есть время, нужно успеть выполнить свой же план действий, записанный на четырех бумажках, но проходит, видимо, полведра, потому что Лололошку снова клонит в сон.       Голод страшен, но он говорит о том, что организм все еще живет. Что время все-таки есть, и желудок за определенный срок переваривает пищу.        Лололошка был бы рад помнить, сколько часов проходит до того, как голод начнет грызть желудок, но в бункере нет столько ведер, а в Архее не было времени и не было времени думать о своем организме. Лололошка, кажется, вообще не ел и не спал. Ему хочется помнить будни в Хэнфорте.        Ему хочется, чтоб во сне его обнимал Ричард. Кровать неудобная, практически такая же, что была у них в Гнезде, и поэтому представить его рядом нетрудно. Перед сном Лололошка пытается внушить себе, что его касаются руки Ричарда. Что он человеческим теплом дышит ему в затылок. Прижимается и беспардонно закидывает на него ногу.        Ему хочется, чтоб вместо примитивной утки с ним переписывался Дилан. Спрашивал, как дела. Как настроение. Говорил, куда лучше пойти и с кем лучше поговорить.       Это все мелочи, которые теперь кажутся бесценными. Он хочет мысленно восстановить свою комнату, которую он делил с Ричардом, но получается думать только об общей кухне, объединенной со столовой и гостиной, и о том, какие вкусные завтраки ждали его на столе каждый день. Запах яичницы, венских вафель, кленового сиропа, кофе, жареного мяса, розмарина. Стук ножа по досточке. Шкворчащий бекон на сковороде, брызжущий маслом. Рука Ричарда на плече. Уведомление от Дилана в телефоне.       Лололошка открывает глаза, вытирает подбородок от слюны и хочет рефлекторно проверить время. Ах, да.       Сегодня на пробковой доске три бумажки.       Лололошка в состоянии саспенса — сегодня, и сегодня, и сегодня. Он дохлым нутром ощущает, что грядет нечто страшное, покачивается из стороны в сторону, сжавшись в позе эмбриона. Желудок скукоживается. Голодная тошнота давит на горло. Лампочки мигают будто азбукой Морзе, но Лололошка ее не знает. Вентиляция шумит, конструкция поскрипывает от сквозняка, гуляющего по пустым коридорам. Но в остальном — тишина.       Вода капает.       Кап-кап.       Кап-кап.       Лололошка ищет течь, снова слоняется по коридорам, прислушиваясь к трубам, но безуспешно, потому что этот звук преследует его по пятам и раздражает. Он вездесущ. Он есть время. Кап-кап.       Лололошка не чувствует голода.       Сегодня на пробковой доске две бумажки.       Лололошка не выходит из бункера, потому что нет времени. Сегодня он спал, по ощущениям, часов четырнадцать — очень много. Мигрень ноет в висках. Во рту сухо.       Сегодня, подходя к доске с задачами на день, Лололошка видит одну бумажку. Как странно. Кажется, сегодня их было больше.       Стены пустеют. Сегодня, и сегодня, и сегодня.       Кап-кап.       Лололошка делает зарядку, чтобы взбодриться: бег по грохочущим коридорам бункера — десять кругов, отжимания — шестьдесят раз по два подхода, стойка на руках — зачем-то и сколько-то времени, пока в глазах не потемнеет.       Когда нет времени, нам кажется, что оно идет быстрее, потому что сердце в нормальном состоянии делает больше шестидесяти ударов в минуту, а физическая нагрузка заставляет подскакивать пульс. Наше сердце может сократить полчаса до пятнадцати минут. Двадцать четыре часа до двенадцати.       — Чем мне заняться, Джон? Кажется, я выполнил абсолютно все. А времени так много, — Лололошка метает в стену сгнившие томаты, углем нарисовав себе мишень. Вонь уже в ноздрях, но Лололошка не обращает на нее внимания.       — М-м, не знаю, — Джон встает у стены, деловито рассматривая свои очки и загораживая собой буро-зеленые склизкие подтеки. — Убей время как-нибудь. Найди себе развлечение получше. Или тебе помочь? — он подходит, соблазняюще покачивая бедрами. Наклоняется к лицу близко-близко, ледяным указательным пальцем проводит по губам и подбородку, спускаясь к острому кадыку и намереваясь что-то добавить, но Лололошка, резко отпрянув, вскакивает, совершенно усталости в мышцах не чувствуя.       Ну конечно. У Джона не может быть плохих идей. Лололошка соглашается: нужно убить время — самый его зародыш в бункере, все то, что позволяет уловить его существование. Спасибо, Джон. Ты правда гений.       Чтобы убить время, Лололошка выдирает все томатные побеги. Выкорчевывает капусту. Сдирает повязку с пальцев и свежую бордовую корочку крови. Жует сухие семена, грызет их, и они громко хрустят, а потом он случайно выковыривает ногтем застрявший между зубов кусочек бумажки. Его это почти не смущает.       А еще нужно слить миллион капель обратно в кран. Повернуть время вспять, и так оно точно замрет, а «сегодня» не будет длиться ни больше, ни меньше, оно просто будет.       Лололошка встает у наполовину пустого ведра. Кран закрыт плотно, вода не течет. Он усмехается, потому что сам повелевает временем в бункере. Пока вода не капает, времени нет. Можно никуда не спешить, не строить планов, растянуть «сегодня» на столько времени, сколько нужно будет ему.       Ведро пустое. В голове больше не капает. На стене — въевшиеся разводы от гнилых помидоров.       Лололошка мерзнет — время пришло. Смотрящий стоит за спиной безмолвным фантомом.       — Как еще мне убить время?       Он задает вопрос в пустоту, смотря на голые стены.       Если время можно убить, значит оно все еще есть. Если оно есть, значит его можно убить, но у Смотрящего все еще нет рта — лишь пугающие бездушные огоньки, светящиеся во тьме мехового капюшона.       Лололошка сидит, ссутулившись и периодически облизывая сухие от жажды губы. Он сгрызает ногти до мяса.       Если что-то можно убить, значит его можно и съесть.       Лололошка скалится голодом и оборачивается. Смотрящий не моргает и не двигается, даже белоснежная шерсть капюшона не колышется.       Время… чертово время просочилось в бункер. Лололошка слышит собственное хилое сердцебиение и приподнимается, готовясь к прыжку.       Лололошка шрамирует на стене острым концом медной проволоки: Джон, вернись. Джон, послушай. Выцарапывает пляшущие кривые буквы. Ему очень хочется рассказать, как он убил время вчера, поделиться ощущениями.       Вчера он вонзился зубами в этот самый капюшон и сожрал его — было не очень вкусно, как-то пресно и сухо. Лололошке всегда было интересно, какое тело находится под ним, но увидел лишь пустоту. Тело Смотрящего — всего-навсего его плащ, теперь переваривающийся в желудке.       Рука дрожит. Лололошка пишет и пишет: сегодня наконец-то второе мастоса.       Леденеют пальцы. Белеют.       Время пришло. И вчера, и сегодня, и завтра. Время стоит за спиной — хрипло дышит и смотрит. Время есть, поэтому Лололошка дышит в бункере тоже.       Лололошка восклицает что-то нечленораздельное и с явной яростью. Что-то мешает ему крикнуть, клокочет в горле, поэтому хочется тотчас разодрать кожу на шее, расцарапать себе лицо от злости, наброситься на Него — снова.       Спотыкаясь об разбросанные катушки с проволокой, он кидается к костюму. Наспех одевается. Давно он не выходил на улицу, а давно — это сколько часов, дней, недель? Лололошка выбегает из бункера — прочь от времени во время, и закат тут же ослепляет непривыкшие зрачки рыжими вспышками света. Солнце все такое же огромное и заваливающееся. Кучевые облака плывут по голубому небу, гонимые ветром. Они движутся и меняют форму.       В Архее времени нет и не было.       Времени нет, и Лололошка не дышит, потому что отхаркивает в треснутое стекло скафандра оранжевое стекловолокно, прилипшее к небу.