Ноги в черных колготках

      Так неудачно влюбится надо уметь.       Я всегда считал себя ценителем женской красоты. Подружек у меня было немало: красивые ухаживания, страстный секс, но никогда любовь. Никогда этого наивного, трепетного чувства, которое я считал уделом слабых. Я был уверен, что не создан для такого. Но черт бы побрал Грейнджер...       Когда я увидел ее после всех этих лет, не поверил своим глазам. Гадкий утенок, с вечным беспорядком на голове и дерзостью, которая когда-то вызывала у меня только раздражение, превратился в прекрасного лебедя. Но не в хрупкого, манящего своей беззащитностью. Нет, в лебедя гордого, который знает себе цену. Ее красота была... неправильной. Она была слишком реальной, слишком сильной. В ней было что-то пугающее. И именно это цепляло сильнее всего.       Острый язычок, как оказалось, тоже никуда не делся. И от этого она только притягивала меня сильнее.       Ненавижу, когда жизнь напоминает, что у меня есть сердце. И с ней это чертова мышца вырывается наружу, пульсирует, стучит так, что кажется — его слышит весь мир. Оно трещит, словно лед, под каждым ее взглядом. Млеет, как тающее мороженое, от каждого мимолетного касания.       Черт бы побрал эту Грейнджер и ее карие глаза. В них было слишком много... всего. Слишком много участия, слишком много света. В них слишком много надежды. Не слепой и глупой, а той, что граничит с уверенностью. Надежды, которая прожигает. Если бы я рассказал тебе о той тьме, что живет внутри меня, ты продолжила бы смотреть на меня с этим светом в глазах? Или отвернулась бы, как все?       Я впускаю ее в свой тихий и темный омут, а она смеется, сюсюкается и тискает моих чертей. Это режет меня кинжалом, и в то же время обволакивает теплом, от которого некуда деться. Я ощущаю себя придурком рядом с ней. Счастливым придурком.       Все, блять, ёкнуло. Шоу начинается.       Мы общаемся уже полгода. Дружба дружбой, а вот поцеловать ее хочется каждый раз, как мы видимся. Черт бы побрал ее и эти проклятые розовые губы. Она заводит меня даже когда здоровается. Другие могут хоть стриптиз станцевать, я не замечу. А она просто улыбается — и я пропал.       Она рассказывает мне, что идет на свидание. Хвастается, смеется, просит совета, в чем ей пойти. Когда это я успел стать твоей подружкой, Грейнджер? Какое же тупое чувство, когда ревнуешь, хотя у тебя нет на это права. Я даже желаю, чтобы он оказался мудаком. Хотя мудак здесь только я.       И я радуюсь, когда она возвращается расстроенной. Радуюсь, потому что она возвращается ко мне. Стоит на пороге, уставшая, но красивая, в слишком коротком платье и тонких капроновых колготках. Нет, она слишком совратительна для дружбы.       Черт бы побрал тебя Грейнджер и эти твои ноги в черных колготках!       Что-то щелкает в голове. И я тянусь к ее губам, которые изучал взглядом, которые притягивали меня, как магнит все эти месяцы. И она не сопротивляется.       Ее губы мягкие, теплые и слишком реальные. Как будто все, что происходило до этого момента, было лишь затянувшимся сном, а теперь я наконец проснулся. И этот пробуждающий поцелуй — моя кара и мое спасение.       Она тянется ближе, и этот жест ломает последние баррикады, которые я так старательно возводил вокруг себя. Мои руки сами находят ее талию, пальцы жадно касаются ткани платья, изучают изгибы. Это слишком. Слишком больно, слишком прекрасно, слишком опасно.       Но вот она отступает. Ее взгляд... Черт возьми, этот взгляд прожигает меня насквозь. Там столько вопросов. Но не уходи, Грейнджер.       Или туши все нахуй или подкидывай дров.       — Драко... — тихо говорит она, словно мое имя — молитва. Или приговор.       Я не могу говорить. Боюсь. Потому что каждое слово, которое я мог бы произнести, станет либо ложью, либо правдой, разрушающей все до основания. Вместо этого я молча смотрю на нее. Смотрю так, как не смотрел ни на кого. И в этой тишине слышу, как колотится мое сердце.       Вижу, как напряжены ее плечи. Это борьба, ее внутренняя борьба, и я чувствую ее так же, как свою собственную.       — Почему? — спрашивает она, все еще глядя на меня.       Почему? Вот вопрос, который я сам себе задаю каждый раз, как смотрю на нее. Почему она? Почему сейчас? Почему я?       Потому что я ахуел, когда понял, что целовать тебя я хочу больше, чем хочу твое тело. Потому что с тобой тьма внутри меня становится не такой страшной. Потому что в твоем присутствии я нахожу тот покой, которого не знал никогда.       Потому что я хочу не только тебя, но всего с тобой.       Эти мысли мчатся, как падающие звезды, обжигая изнутри. Но я не могу их произнести. Рот словно закован в цепи. Остается только смотреть на нее, надеясь, что мой взгляд скажет все, что не могут сказать слова.       Мы стоим напротив друг друга. Между нами — целая пропасть, заполненная прошлым, страхами, предрассудками. Но в этот момент я знаю только одно: я готов прыгнуть, даже если это падение разобьет меня вдребезги.       Только сделай первый шаг, Грейнджер,       и я сорвусь.       Ее рука опускается, и на секунду я думаю, что она уйдет. Что все закончится именно так — тишиной и холодом. Но вместо этого она делает шаг вперед. Шаг, который рушит все и в то же время собирает меня по частям.       — Не пожалей об этом, Малфой, — шепчет она, ее лицо совсем близко. В голосе слышна усмешка, но она все же тянется ко мне. Ее губы касаются моих снова, медленно, дразняще.       И в этот момент я понимаю: возможно, я действительно пожалею. Возможно, этот огонь сожжет нас обоих. Но если такова моя судьба, я приму ее. Потому что без нее тьма внутри меня — просто пустота.       Где-то читал фразу: "Долгий зрительный контакт — интимнее, чем секс". И сейчас я ощущаю всю ее правдивость. Грейнджер смотрит на меня так, что кажется, она видит меня насквозь. Это взгляд не просто проникает вглубь, он разрушает стены, которые я возводил годами.       В ее глазах — магия. Грязная, темная, обволакивающая. Она манит меня к себе, как сирены манят моряков. И я знаю, что это затянет меня в бездну, но, черт возьми, она слишком прекрасна, чтобы сопротивляться.       Эйфория накрывает меня, разрывает изнутри. Хочется обнять ее так крепко, чтобы стереть между нами все: прошлое, страхи, боль. Чтобы ее кожа впитала тепло моих ладоней, чтобы ее волосы пропитались моим запахом, чтобы мы стали чем-то цельным, неразделимым.       Мои руки тянутся к ней, сами, без разрешения. Кончики пальцев замирают на ее лице, скользят по скуле, запоминают каждый изгиб. Она не двигается, но я чувствую ее дыхание. Теплое, рваное, и оно только сильнее разжигает огонь внутри меня.       У моего наркотика есть голос, смех, глаза и имя...       — Гермиона, — мой голос звучит низко, хрипло. Впервые зову ее по имени, и внутри разливается тепло.       Ее губы дрогнули. Она что-то хочет сказать, но молчит, и в этом молчании больше правды, чем в любых словах. Я провожу большим пальцем по ее губам, едва касаясь, и этот жест будто разрывает невидимую нить, удерживающую нас от падения.       Она делает шаг вперед, сокращая расстояние, и я больше не могу сдерживаться. Мои руки оказываются на ее талии, притягивают ее ближе, крепче. Я впиваюсь в ее губы с той страстью, которую держал внутри слишком долго. Этот поцелуй — не просто прикосновение. Это война. Буря. И спасение.       Ее пальцы впиваются в мои плечи, словно она боится отпустить. Я чувствую ее горячее дыхание, слышу стук ее сердца, который сливается с моим. В этот момент все вокруг исчезает. Есть только она. Ее губы, ее тепло, ее присутствие, которое заполняет каждый уголок моего сознания.       — Драко... — шепчет она, отрываясь на миг, но ее голос звучит как мольба. И я не могу остановиться.       Я прижимаю ее к себе еще сильнее, будто пытаясь доказать, что все это действительно происходит. Она здесь. Со мной. И я готов сгореть в адском пламени, если это будет означать, что я могу держать ее в своих руках хотя бы еще миг.       Мы падаем на кровать, и в этом мгновении все остальное перестает существовать. Срываем одежду в хаосе нетерпения, она летит на пол, как ненужный груз.       Последней на пол оседает черная тучка тонких капронок.       Ее обнаженная кожа порозовела, словно впитала тепло наших прикосновений. Я провожу ладонью по изгибам ее тела, жадно запоминаю каждую деталь, каждый трепет. Ее глаза заплывшие от страсти, полные желания, гипнотизируют меня.       Я наклоняюсь, медленно целую ее шею, чувствуя, как ее дыхание становится рваным.       — Черт возьми, Грейнджер, — выдыхаю я, касаясь губами ее пульсирующей кожи. — Прикасаться к тебе так охуенно...       Но мне мало. Поцелуев недостаточно. Я хочу большего, хочу оставить следы на ее теле, чтобы она чувствовала меня даже тогда, когда меня нет рядом. Мои губы и зубы скользят по ее коже, оставляя за собой дорожку полуукусов и полупоцелуев. Я нахожу самые чувствительные точки, те, от которых ее тело выгибается дугой, а из горла вырываются придушенные стоны. Она извивается подо мной, отдаваясь этим ощущениям, и я чувствую, как внутри меня все сгорает в пламенной одержимости.       — Обожаю тебя, — шепчу, почти срываясь. И это правда.       Ее руки обхватывают мои плечи, пальцы зарываются в волосы, притягивают меня ближе. Я слышу ее прерывистое дыхание, чувствую жар ее кожи. Это больше, чем просто желание. Это что-то первобытное, мощное, почти невыносимое.       Но страсть, накапливаясь, требует выхода. Я накрываю ее собой, медленно, почти мучительно осторожно, проникая в нее. Оба замираем, как будто в этот момент время остановилось. Все нервные окончания обнажены, все стены рухнули. Я смотрю ей в глаза, стараясь увидеть, что скрывается внутри. И я вижу.       Страсть. Желание. Тепло. И любовь. Она захватывает меня, лишает дыхания. Я переплетаю наши пальцы, прижимаю ее руки к постели.       — Моя, — произношу я хрипло, голос звучит так, будто это самое важное слово в мире.       Ее губы дрожат, но она улыбается.       — Твоя, — шепчет она, и в этих словах истина. Все встало на свои места.       Мы двигаемся в унисон, наши тела сливаются воедино, ритм становится все быстрее, эмоции накрывают волной. Ее руки снова тянутся ко мне, обнимают, притягивают ближе, словно она боится отпустить. И я готов остаться в этом моменте навсегда.       В последний миг нас захлестывает волна удовольствия, швыряя в бездну, от которой захватывает дух. Крики срываются с губ, а тела дрожат в едином ритме. Мы обнимаемся так крепко, будто боимся потерять друг друга.       Так неудачно влюбится надо уметь.       И похоже, Драко Малфой был самым счастливым неудачником на свете.