he likes a girl

Ноги свисали с крыши, а сигаретный дым успел пропитать одежду. Уже несколько дней в Тофино было сухо, хотя начало весны всегда славилось своими бесконечными проливными дождями и постоянной сыростью. Конечно, скоро привычный климат возьмёт верх, и лужи покроют все дороги города. Но сейчас воздух казался невыносимым. Часы, проведённые на крыше колледжа, служили успокоением. Здесь я всегда был один, только я и пустая голова, никаких мыслей. Серое мелкозернистое покрытие было холодным и всегда оставляло на ладонях мелкие следы раздражения. Обычно мне было всё равно на них, но в такие моменты, как сейчас, они отдавали неприятной болью, возвращая в реальность и не давая расслабиться и забыться. Этого неудержимо хотелось, но мысли продолжали крутиться вихрем из злости и отчаяния. С того дня подобное происходило всё чаще. Сложно контролировать это, когда одного взгляда на него хватает, чтобы тело сжалось, сердце упало, а глаза защипало от новых соленых слез, которые уже и так разъели слизистую. Я не мог оторвать от него взгляда. Всё во мне кричало, умоляло его обратить на меня внимание. Блики от дешевых ламп на потолке аудитории превращались в звезды, в бесконечное количество бескрайних прекрасных галактик, отражавшихся в его глазах. Мне казалось, что я схожу с ума. Это не могло быть правдой. Конечно, Карли была очаровательной девушкой, и было вполне предсказуемо, что кто-то вроде Минхо влюбится в кого-то вроде неё. Это было даже слишком очевидно. Неужели всё будет как в безвкусных подростковых мелодрамах? Неужели его нежные, аккуратные пальцы будут перебирать её рыжие кудрявые волосы, касаться её девичьих бёдер и вызывать табуны мурашек по её спине миллионами других заботливых и трепетных прикосновений. Прикосновений, от которых прерывается дыхание, которые были способны излечить любые раны. Он всегда смотрел на них по-другому. Они всегда нравились ему. Но я оставался последним придурком, лелеющим надежду. Надежду на то, что и я тоже могу ему понравится. Надежду на то, что Минхо нравились не только девушки. Надежду на то, что его светлые улыбки, короткие касания, взволнованные вопросы о здоровье значали что-то большее, чем обыкновенную вежливость. Что объятия, черт возьми, которые мы дарили друг другу, когда оставались одни, значали что-то большее не только для меня. Но кто же знал, что, оставаясь наедине с человеком, который ему нравится, он предпочитал объятиям нежные поцелуи. Иногда воспоминание об однажды увиденном, боль от осознания очевидного заполоняют настолько, что я ухожу. Сюда, на крышу, или с рельс в действительно последний момент. Как повезёт. Я не собираюсь покончить с собой. Зачем мне это? Скоро я всё равно начну новую главу, и если уж всё-таки не получится, как задумывалось, "начать заново", то хотя бы утоплю в этой "новой жизни" свою пустоту. Жаль, что нет слова глубже, чем «пустота», потому что сейчас я понимаю, почему проще вообще ничего не говорить, чем пытаться объяснить, что чувствуешь. Слова ничего не значат. Ничего не значит. Я просто больше не хочу жить. Здесь. Здесь. Здесь. Здесь. Вдох. 1, 2, 3. Выдох Я опустил голову вниз, пряча лицо поглубже в воротник, и стал неспеша спускаться с крыши по уличной металлической лестнице. Ветер будто стал агрессивнее и холоднее. Дуя в лицо со всей силы, он будто уговаривал никуда не уходить и остаться наверху навсегда. Возможно, так бы я и сделал. Но дорога домой была необходимостью, чтобы выжить. Чтобы собрать вещи и навсегда распрощаться с этим местом, с этим колледжем, с этими коридорами и аудиториями, с ним и с мыслями о нём. Родители узнали о том, что я уезжаю, сравнительно недавно. Они, конечно, были испуганы тем, что я собираюсь выбросить в мусорку 3 года своего обучения, но, узнав о уже согласованном срочном переводе в один из колледжей Порт-Альберни, значительно расслабились. Я жил отдельно ещё с первого курса, всегда стремился к самостоятельности и начал пробовать удалённую работу с семнадцати лет. С этим не было проблем, да и Порт-Альберни был не так далёк, как та же Виктория, восемьдесят километров вместо трёхста. Он был более населённым городом и не стоял на берегу океана, что означало, что ветра не будут такими дикими. Сам переезд меня не пугал. Рано или поздно это всё равно случилось бы, я всегда хотел перебраться ближе к Ванкуверу, возможно, Ричмонд или Бернаби? Время и обстоятельства покажут. Может быть, через 5 лет я окажусь развеянным с берега Тихого океана, и тогда это больше не будет иметь значения. Ноги механически привели меня к двери собственной комнаты. На площадке перед ней было темно. Лампочка перегорела ещё вчера, и пока что никто не спешил заняться ею. В прошлый раз спохватились спустя пару дней, а в этот уже не получится отследить скорость реакции соседей. Всё-таки не зря говорят, что канадцы неторопливый народ. Всему свое время, жизнь не так скоротечна, как многие думают, всё успеется. Не сказать, что я разделяю эти взгляды, но никогда и не поступал им вопреки. Разве что сейчас. Решение об уезде я принял практически сразу. Было понятно, либо так, либо этот город сожрёт меня изнутри. Пошарив на дне рюкзака, я наконец нашел ключ. Давно следовало повесить к нему какой-нибудь идиотский брелок, чтобы легче находить на ощупь. Всему свое время, но для него так и не пришло. Дверь бесшумно пригласила меня войти внутрь в последний раз, будто прощаясь и скорбя. Я был хорошим, но не слишком чистоплотным гостем для этого жилища, и тем не менее мы с ним отлично сошлись. Возможно, я буду скучать. Сбросив ветровку на незастеленную кровать, я упал на неё сверху. Приятно было полежать в теплом полумраке, закрыть глаза и на минуту представить, что мне не нужно никуда собираться, ничего не произошло и я снова обычный студент с проклёвывающимися бутонами красных роз в сердце. Мне всегда казалось, что я дом для самого себя, но теперь там закрыто, я больше не верю себе. Какой толк от предчувствия, если оно водит тебя за нос и заводит в самые темные углы и лабиринты? Готов ли вообще кто-то посмотреть на настоящего меня, или всю жизнь я буду удобным ангелом с теплым весёлым сердцем? Буду домом для всех, кроме себя. Моя собственная душа прогоняет меня прочь. Мои собственные руки терзают меня. Как бы хотелось просто отпустить. Навсегда. Но кажется, будто это останется со мной. Навсегда. Шанс, который был проигран с самого начала. Это не твоя вина — так твердят все, но что, если моя? Слепость и мечтательное благоразумие — вот они, всадники апокалипсиса, и оба созданы мной. Никто не знал, что так будет, но ведь даже дурак бы догадался? Я больше не могу верить себе. Я стал пустым мешком, оставленным в забытом подвале. Старым свитером, валяющимся под его кроватью. Я стал вещью, мягкой игрушкой для объятий, о которой напрочь забывают днем и выкидывают, найдя себе живое утешение. Стал пустым местом. Местом, которое может лишь отдавать всю свою нежность не тому человеку. И это всё. Ничего больше. Свежая капля начала собираться у тонкой линии пореза, она знала, что будет здесь не единственной. Несколько других линий напоминали им о том, что они не одни, они все проживали свое горе вместе. Они приносили неприятную боль, но только по началу, дальше становилось легче. Они вытягивали из тела то, с чем нельзя справиться. И приходило равновесие, невесомость. Счёт стрелок часов обычно успокаивал. Сейчас же стал напоминанием о том, что автобус отправляется через час. Рюкзак с вещами не был собран, но много брать и незачем. Новая жизнь так новая жизнь. Возможно, лезвие тоже придется оставить, но для сигарет место было забронировано в первых рядах. Довольно быстро скинув вещи в предварительно подготовленную дорожную сумку, а остальное, до чего нужен был свободный доступ, в рюкзак, я обошел комнату и убедился, что ничего не завалялось и уже лежит готовое отправиться в путь. Лампочка погашена, окно закрыто, на письменном столе записка для арендодательницы. Поставив вещи возле двери, я закрыл её и оставил ключи под горшком с небольшими незабудками цвета айсберга, бури, обморожения и внезапной смерти. От дома, в котором я обитал, до остановки было совсем недалеко, так что эта дорога, неторопливый шаг и мрачность всё быстрее сгущающихся туч оказались идеальным прощанием. Звонок матери и мои заверения о том, что всё в порядке, скоротали время ожидания, и через пару минут я увидел нужный мне приближающийся междугородний автобус. Он выглядел абсолютно так же, как и те, что останавливались тут до: темно-синий с серыми пыльными вставками и прозрачными автоматическими дверьми. Как только я вошёл, стало ясно, что людей в нём немного. Пара с рюкзаками и сумкой, по-видимому, отправляющиеся в мини-путешествие в другой город, пожилой мужчина с небольшим чемоданом, наводящим на мысли о деловой поездке, но почему на автобусе, а не более скоростном транспорте? Женщина с девочкой лет шести, у обоих по сумке. Девочка пристроила свою ярко-зелёную со множеством значков на коленях, а у женщины была чёрная сумка через плечо с единственным значком, похожим на те, что были у девочки. Они говорили полушёпотом, но, проходя мимо, я уловил часть их разговора. Они собирались навестить бабушку и дедушку, а маленькая с воодушевлением, какое знакомо только детям, напомнила, что нужно обязательно сходить в кондитерскую, которая находится напротив какого-то парка. Она сказала, что это всё, чего она хочет, и женщина, посмотрев с добротой и снисходительностью, потрепала её по макушке, заставив девочку от души смеяться. Всё, чего она хотела... А чего хочу я? Я прошёл в конец автобуса и сел у окна, сразу поставив сумку в ноги, уместил на неё рюкзак. Достал из кармана наушники. Кажется, скоро им придёт конец, шнур у штекера заметно потрёпан и часть проводов внутри была прекрасно видна. Главное, чтобы продержались до конца пути, а там музыку заменит никотин. Всё, чего она хотела... В детстве всё было так просто. К счастью, при моём рождении большая часть общества, в котором я рос, позитивно относилась к мужчинам, которым нравятся другие мужчины. Однако, как бы горько ни звучало, это не уберегло меня от того, что моё сердце всё равно ощущало себя изгоем, самым отвергнутым существом на свете, тем, кто не знает, что такое дом. Дорога предстояла недолгой. Я мог сосредоточиться сейчас на чем угодно, но кое-что продолжало преследовать меня. Вопросы. Почему? Почему это не я? Я люблю тебя, но ты и половины не зная, говорил то же. Как ты мог любить, не видя, как я умираю, зная, что твои слова не более чем попытка доказать их правдивость самому себе? Кто ты такой, чтобы говорить мне, что наши отношения не изменятся, кто ты такой? Ты любил друга во мне, а не меня. И всё, о чем я могу думать, это почему. Я люблю тебя так, как не любят, но ты никогда не видел меня. Всё, чего я хотел, так это быть нужным по-настоящему. О, и я удивляюсь, почему же это не так. Всё, чего я хотел, отныне нет. Обхватив себя руками, я приложил голову к стеклу и зажмурил глаза. Казалось, мерзкий ветер не покидал меня даже здесь. Был ли смысл бежать? Может быть, эти вопросы не имели значения и истина была до смешного проста. Может быть, на самом деле, меня невозможно полюбить.