Твоя цена.

Новый бокал виски, неизвестно какой по счету, обжигает горло и отупляет оставшееся в укромах здравомыслие. В целом, раствориться в алкоголе, чтобы избежать очередного погружения в бушующие как шторм мысли, которые этим же впоследствии усугубляются, разрастаясь плотной лозой по подбитому и без того разуму, было безрассудно. Даже не столько безрассудно, сколько попросту глупо. Саморазрушение лишь в целях забыться поистине стало частью личности, укоренилось глубоко под кожей, болезненно вживаясь в плоть. Грязные тайны, которые, по-хорошему, должны быть скрыты ото всех, желательно так, чтобы никто и никогда про них не узнал. Но не получается, это последствия собственной жизненной неопределенности. На экраны смотрят тысячи людей, влюбившиеся в транслируемый им годами образ. Казалось, его уже сложно было отличить от реальности, настолько хорошо сливалось с организмом. Да и всех интересует лишь оболочка, слишком заморочно искать что-то под ней, бессмысленно. А внутри только душевная пустота, становящаяся больше с особой прогрессией от каждого вздоха и каждой минуты, прожитой в этом мире. Он устал. Устал быть тем, кем хотят его видеть. Устал притворяться, что всё хорошо, что он точно знает, куда идёт. На самом деле, всё давно шло под откос, и сквозь трещины идеальной картинки наружу просачивалась гниль. Моральная порнозвезда со своей ценой. Очередная роль, в которой нужно играть до конца, будто жизнь — не что иное, как сцена. Всё сводится к отработанным движениям, к улыбке, что едва касается глаз, и к голосу, в котором звучит больше уверенности, чем есть на самом деле. Слова звучат как реплики, тело движется в ритме, заданном безмолвной партитурой. Но разве есть ещё что-то за этим? Разве кто-то пытается докопаться до истины? Новая ночь, новый эпизод. Девушка, её имя ускользает ещё до того, как она успевает его произнести. Это неважно. Всё равно она уйдёт до рассвета, растворившись в тумане забытых встреч. Пока остатки прошлого, как размытые чернила на письме, стираются, он становится абсолютным. Полностью погружается в этот момент, убегая от себя, от мыслей, от тишины, что слишком громкая, когда остаёшься один.  Он знает, что это не лечит. Знает, что одна ночь ничего не изменит. Но разве это имеет значение, если на мгновение можно почувствовать, будто тяжесть прошлого осталась где-то за дверью? Глубоко внутри — неозвученные чувства. Проблемы, от которых нельзя просто убежать. Тяжесть, что нарастает, даже когда пытаешься от неё избавиться. Он пьёт ещё глоток, почти с вызовом, бросая сам себе немое "ну и что?" Ведь правда такова: он играет, потому что иначе — пустота. Потому что наедине с собой он не способен ни выговорить правду, ни почувствовать, что её кто-то сможет вынести. Телефон, лежащий на столе, вибрировал раз за разом. Мерзкое жужжание, как нервный тик, разрезало вязкую тишину комнаты, пропитанную запахом спирта, табака и ещё чего-то почти неуловимого — то ли тоски, то ли безысходности. Сообщения, пропущенные звонки — всё это капля за каплей добавлялось к внутреннему хаосу, но взгляд, затуманенный алкоголем и бессонницей, не улавливал ничего конкретного.  Пишут все: подписчики, агенты, коллеги. Кто-то пытается согласовать съёмки, кто-то интересуется, будет ли ответ касательно ситуации на эфире и беспокоиться, хотя на самом деле это пустая формальность, тянущаяся из необходимости поддерживать иллюзию заботы. Ничто из этого не имело значения, кроме одного имени, мелькавшего на экране.  Тиша. Имя выстрелило в сознании, как старая рана, которую едва коснулись, но боль отозвалась по всему телу. Это имя нельзя было игнорировать. Оно всегда звучало громче остальных, даже когда телефон молчал. Сергей невольно сглотнул, чувствуя, как горло сжимается, а сердце словно переворачивается, ударяя куда-то вниз, в пустоту.   Память настойчиво рисовала перед ним образы прошлого — всё, что он пытался забыть. Моменты, когда мир казался не таким серым, когда жизнь ещё имела смысл. Эти воспоминания всегда были связаны с Тихоном. Голос, смех, взгляд, в котором было что-то неизменное, тёплое, как солнечный свет в холодный день. Но время беспощадно исказило их. Теперь они были не спасением, а пыткой, как мягкий свет лампы, который больно ранит глаза в темноте. Горошко чувствовал, как сердце бьётся где-то далеко, будто это уже не его орган, а чужая вещь, работающая по инерции. Он давно научился жить на автопилоте, играя роли не только на экране, но и в собственной жизни. Ему всегда казалось, что так проще: держать людей на расстоянии, спрятать истинные чувства под маской харизмы. Но вот парадокс — чем больше он защищался, тем сильнее становилась эта внутренняя пустота, разрастающаяся как раковая опухоль. Боль, которой он старался не давать имени, всё равно становилась осязаемой. Она проникала в каждую мысль, каждое движение. Иногда казалось, что она даже дышит вместе с ним, тянет за собой в бездну. Сколько раз он убеждал себя, что справится. Что сможет это пережить, утопить воспоминания, чувства и себя самого в очередном бокале. Но стоило мелькнуть имени Тихона на экране — и вся эта тщательно построенная стена разлеталась в прах. Он не мог понять, что именно держало его. Было ли это чувство вины за то, что он позволил всему разрушиться, или то самое тёплое и болезненно знакомое ощущение, которое вспыхивало всякий раз, когда он слышал его голос? Может быть, это была смесь обоих. Как бы он ни хотел вырваться, это было слишком глубоко, словно корни дерева, проросшие сквозь саму его сущность. Сергей провёл рукой по лицу, ощущая усталость, которая давно перестала быть просто физической. Она была тяжестью, накрывающей всё тело, всю душу, словно груз, который невозможно сбросить. Это не была усталость от работы, от людей или даже от себя. Это была усталость от борьбы. Борьбы с тем, чтобы не сорваться окончательно, не потеряться в этом хаосе раз и навсегда. Он знал, что скажет Тихон, если сейчас взять трубку. Голос будет звучать ровно, сдержанно, может быть, чуть хрипло — так он всегда говорил, когда волновался, но старался это скрыть. Горошко не раз пытался понять, почему в этом голосе всегда есть что-то, от чего хочется либо разрушиться до основания, либо собраться заново. Может, дело в правде, которая слишком резко вскрывается за каждым словом.   Телефон вибрировал снова.   Но пальцы замерли в миллиметре от экрана. Всего один звонок — вот только после него всегда становится тяжелее. Как будто разговаривать с Жизневским— это смотреть в зеркало, отражающее не внешний образ, а всё, что спрятано внутри. И там, за гладкой поверхностью, слишком много обломков.  Звонок прекратился. Сергей уставился на экран, где всплыло непрочитанное сообщение:   *«Серёж, мне кажется, мы оба понимаем, что это тупик. Но ты же знаешь, что я всё равно не оставлю тебя одного. Возьми трубку, прошу.»*   Эти слова ударили сильнее, чем ожидалось. Слово "тупик" зазвенело в ушах, но всё остальное — "не оставлю тебя" — осело где-то глубоко в груди.  Он хотел написать что-то в ответ. Может быть, что-то колкое, чтобы защититься. Или что-то равнодушное, чтобы создать дистанцию. Но в итоге он просто молча смотрел на экран, пока пальцы сами собой медленно поднесли телефон к уху.  — Ты всё равно не оставишь, да? — голос прозвучал так, будто принадлежал не ему, а какому-то полумертвому, чужому человеку.   — Никогда, — ответил Тихон. Его тон был таким же, каким Сергей и представлял: тихим, твёрдым, без намёка на колебания. — Но ты, пожалуйста, перестань оставлять себя.  Эти слова застряли где-то между сердцем и разумом, вытеснив воздух из лёгких. Горошко закрыл глаза, чувствуя, как напряжение постепенно сменяется чем-то другим, более хрупким и беззащитным.  — Я устал, Тиш, — прошептал он.   — Знаю, — ответил Тихон. — Давай я просто буду рядом. Сергей медленно опустил телефон на стол, но не отключил вызов. Его взгляд застыл на стакане, в котором осталось совсем немного виски. Он потянулся, будто собираясь сделать ещё один глоток, но рука остановилась на полпути. Этот разговор, этот голос на другом конце линии — они вызывали в нём что-то большее, чем алкоголь.   Он смотрел на стакан, словно в его янтарной жидкости можно было найти ответы. Но там была лишь пустота — та же, что внутри него. Сергей почувствовал, как волна бессилия снова захлестнула его, но чужой голос, спокойный и уверенный, звучал где-то рядом, как якорь, удерживающий его от полного погружения в этот бескрайний океан отчаяния.   Рука медленно опустилась на стол, оставив виски в покое. Это был бессмысленный ритуал, пустая попытка забвения, которая не работала. Не с Тихоном на линии. Его тон, ровный, тёплый, как лёгкий огонь в камине, пробивался сквозь эту стену, разрушая слой за слоем.   Горошко закрыл глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Всё внутри словно трескалось, как лёд под ногами. Каждый вдох напоминал о том, что он всё ещё здесь, всё ещё жив, хотя иногда хотелось просто исчезнуть. Он устал от борьбы, устал от самой усталости, но больше всего он устал от себя — от той версии, в которую превратился.   Разговор с Жизневским всегда был как острое лезвие — больно, но чисто. Он не оставлял шанса спрятаться за масками, не давал возможности солгать. Сергей ненавидел это и одновременно нуждался в этом больше всего. Потому что за этими словами, за этим голосом было то, что он давно потерял — тепло, которое не обжигало, а согревало.   Он медленно поднял взгляд на телефон. Свет экрана бросал мягкое свечение на стол, создавая иллюзию какого-то утешительного присутствия. Сергей знал, что Тихон молчит не из-за равнодушия. Тишина на том конце была наполнена терпением, готовностью слушать, даже если он ничего не скажет.   — Ты всё ещё там, да? — прошептал Сергей, не в силах поднять голос.   Тихон не ответил сразу, но его дыхание было слышно, ровное, успокаивающее, как ритм волн.   Сергей выдохнул, чувствуя, как из него уходит напряжение. Он не был уверен, чего хочет больше — чтобы Тихон продолжал говорить или просто остался на линии, молча, напоминая о том, что он здесь. Что, несмотря на всё, он не один. — Ты где сейчас? — спросил Жизневский. Его голос звучал спокойно, но в нем читалась едва заметная тревога, словно он уже знал ответ, но всё равно должен был его услышать.   Горошко прикрыл глаза, прислонившись лбом к краю стола.   — Дома. Один, как всегда.   — Угу, — отозвался Тихон, будто подтверждая свои догадки. — Долго пил?   Вопрос был простым, но ударил в точку. Парень усмехнулся, но в этом звуке не было радости.   — Достаточно, чтобы забыть, как всё это достало. Но, как видишь, недостаточно, чтобы забыть про тебя.   — Это хорошо, — тихо сказал Тихон.   — Хорошо? — Сергей поднял голову, глядя в пустоту перед собой. Его брови слегка приподнялись, и в голосе послышалась горечь. — Это, по-твоему, хорошо?   — Да, потому что я не позволю тебе тонуть в этом один, — ответил мужчина. — Потому что ты мне не безразличен, и я всё равно доберусь до тебя, хочешь ты этого или нет.   Эти слова прозвучали так просто, но вместе с тем так прямо, что у Сергея в груди что-то ёкнуло. Не разрыв, не боль — скорее, лёгкое дрожание, как отдалённое эхо чего-то, что он давно пытался похоронить.   — Ты... ты не понимаешь, Тиша, — наконец прошептал он. — Это невозможно. Я уже потерял себя.   — Если бы это было так, ты бы не взял трубку, — мягко, но уверенно ответил Тихон. — Ты ещё здесь, Серёж. Может, только частью, но ты здесь. И я тоже.   Тишина. На мгновение казалось, что между ними растянулась бесконечность. Сергей провёл рукой по щеке, борясь с нарастающим комом в горле.   — Ты приедешь? — наконец вырвалось из него, прежде чем он успел подумать.   Тихон выдохнул.   — Уже еду.