Одна большая шутка

Холодный ветер покрывал город, постепенно замораживая его. Если бы он дул сильнее, от быстроты стало бы даже жарко. А так — он медленно подчиняет мир своей власти. Безлюдные парки застыли в тишине. Словно осталась только я. Только я и молчание. Так странно, столько приходится говорить, и почему то я даже получаю удовольствие от этого. И почему то у меня это получается. Получается говорить. Правда какую то чепуху… Белиберду, которую все забудут уже через час, а может, не будут запоминать вовсе. Терпеть не могу людей, но зачем то работаю в Гостинице, размещая вялых туристов в отпуске по номерам, помогаю с организацией персонала, чувствую, что все хотят равняться на меня, ведь я пунктуальна, задорна и по доброму строга. Строга, как это зимнее утро, по которому спешу к «Ласточке» — месту, где я и собираюсь поддерживать репутацию звезды коллектива. В воздухе витает аромат корпоративов, старых фонариков на окнах и темноты, в которой они горят. Так и должно быть. Дыхание сбивается от этих ощущений — воздух холоден. Ладонь вновь нащупывает в кармане старый рубль. Я остановилась под светом фонаря, ухватив монету между пальцами. При рыжем освещении эта штука казалась грязной. Очень грязной. Естественно, всем кажется, что именно на этом держится всё. Но мне это не нужно. Я сама по себе. Монета беззвучно упала в ближайших сугроб и моя нога раздавила её. Я добралась быстро, потому что ни о чем особо не думала. Я всегда прихожу первая. Разгоняюсь и пью воду из фильтра. Я захожу в белое здание, покрытое снегом, как в родное. Его широкие окна, точно ласковые глаза, встречали меня постоянно, почти каждое сонное утро. Такое же, как это. Дверь тихо открылась. С ключом в руках я зашла внутрь через черный вход. Помещение такое же тихое, как дверь. Такое же бездушное, как мир. Каждое место — как мир. Не отдельный. Личный. Наверное, только я воспринимаю это место так. Как постоянное. Опора. И наверное я не всегда замечаю места, которые, возможно, служат безопасностью для кого то другого. Личная красота ослепляет красоту чужую, наверное. Я сделала всё как обычно — убрала свою одежду, включила свет, просмотрела записи, налила холодной водички из фильтра. Тишина не была такой уж и тихой. Просто на административной стойке сменились администраторы. Тут и без неё тихо бурлит жизнь. Медленно. В каждом из номеров. Но ужасающий мир все равно ещё не проснулся, пусть и мерзкий храп его уже и рушит стены. Наверное, с каждым днем общения становилось всё больше — иностранцы всё приезжают и приезжают. Или далекая провинция, которая хочет поглядеть на памятники прошлого, улицы, по которым ходили великие люди. И не все знают один секрет, который затерялся где-то в переулке между набережной и пятиэтажкой — великие люди ходят везде, просто мы о них не знаем. Это не чепуха. Просто вы знаете только собственные секреты, которые за время начинают докучать. Вы не знаете чужих тайн. Глупых и смешных тайн. Только городам они ведомы. Домам, желтым окнам, зеленому заборчику вокруг площадки, переулкам и лужам на асфальте. И этой гостинице. Она принимает не только своих, но и неизвестных ей, порой людей небогатых. Это место дешевое, ведь самая интересная жизнь именно у таких личностей. Почему то они больше думают. И стены впитывают. С воздухов вдыхают в себя истории, ароматы духов и смех детей. Но сейчас много нерусских. В этом году они словно цунами сметают все свободные номера. Наверное, это хорошо, ведь налаживается контакт между странами. Но сейчас, в сегодняшнем дне, нужен ли он? Неужто эта связь нужна миру так же, как и растению стакан воды, который я держу в руке? Я покрутила пластиковый стаканчик в ладони, не надеясь, впрочем, найти ответ. Его и нет. Он и не нужен. Что нужно, что нет — чепуха. Чего этот мир хочет? Странно говорить «мир» — люди думают, что это слово летит из уст на белых крыльях, благодушно напудренное дешевыми духами. Нет, оно глубже. Глубже. Но истина всегда лежит на поверхности. Мир — это мы. Но мы не голуби, а окурки на лестничной площадке. Остатки, которых после уносит в небо. Всё до ужаса просто. Время протекло быстро, люди начинали просыпаться. Но я до сих пор была одна. Здесь, как бы много людей не было, навсегда останется тишина. Я поднялась со своего стульчика, чтобы выкинуть пластиковый стакан в мусорку. Она была недалеко. Рядом с фильтром. Пару шагов — и прозрачная чашечка летит в черный пакет, натянутый на белую коринку. Руки оказались пусты, точно по ним только что прошелся ветер. Я снова направилась к бумажкам, чтобы свежим взглядом уточнить несколько деталей. Н. 90 (6 этаж) – Ребекка Миллет (1 месяц, до 4 числа след. мес.) Н. 4. (1 этаж) – Альваро Санчес, Селия Монхе (7 дней, до 10 числа) Н. 55 (3 этаж) – Берта и Герда Бауэр, Габриэль Бауэр (1 день, 4 числа) Знакомый аккуратный почерк, который помогает мне не запутаться. Который я, стараясь так же аккуратно, переписываю из блокнотика в рабочую книжку. Катя тоже делает так всегда. Только ночью, вечером, после уже моих записей. Но она не любила обсуждать. Особенно то, на каких этажах прозябают люди. Ведь на каждом из них, по нарастающий, цена становилась – выше, номера – просторнее, вид – роскошнее, номера – чище, и шум – дальше. Меня всегда интриговали люди, что выбирают шестой этаж — самый верхний. На ночь — ладно, но на месяц… Тем более одной. Там слишком скучно для такого удовольствия. Лучше жить снизу и слышать многоликий шум — вот это отпуск! Но Катя считала это диким — нам, людям цифр и общения, нужно только заниматься своей работой, иначе никак. Нужно внимательно следить за числами и своей речью, не отвлекаясь. Иначе мы плохо выполним свои обязанности. Но я с ней в этом не согласна. Чтобы говорить с людьми — пусть даже пару заученных слов — нужно их понимать. А как ты их узнаешь, не наблюдая, не слушая, не чувствуя. Духи, в конце концов. Обоняние. И мне это нравится. Я в этом преуспела. Забегал персонал. Что то затрещало, обрывок «а?», обрывок «нет», — всё это я ощущала носом. Аромат химии для мойки пола, запах пряной каши, которая подается таким, как эта Ребекка Милетт. Стальной утренний холод вызывал мурашки. Свежесть. Я просматриваю несколько бумажек, и откладываю всё в сторону. Продолжаю ждать в состоянии легкого гостеприимства. Волнение давно меня не посещает по утрам. Я не то чтобы привыкла к атмосфере ожидания, просто всегда жила в ней. Нос ощущал аромат снегопада на улице, даже не выглядывая из-за стойки. Зевнула. Интересно, хотя бы кто-нибудь доберется до нас в такую метель? Рука снова потянулась к бумажкам, чтобы уточнить, кого точно стоило сегодня ожидать. Может, это какие-нибудь северяне, которые привыкли к такой погоде, и в наших мелких сугробах не заблудятся. Или из Африки кто-нибудь приедет, и даже крошка снега произведет фурор в их жизни. Правда, по одним только именам это понять трудно. Но Катя не записывала для меня в блокнотик гражданство этих людей, я всё уточняла в компьютере. Просто она пытается отучить меня от этой плохой привычки — совать нос «куда не надо». Я просмотрела все последние записи, но имен под сегодняшним числом не видела. А ведь это уже официальные бумаги, план на месяцы вперед! Случилось небывалое и на сегодня никто не записан? Все посчитали это день — четвертое декабря — слишком неудачным, чтобы заселяться в Гостиницу? Даже Германия, для которой число четыре считается символом стабильности и баланса, сегодня не отзовется? Нет уж, это перебор, сегодняшний день — верх нестабильности! Я со вздохом облокотилась на спинку стула, с твердым намерением позвонить уже давно храпящей в своей квартире Кате. Номера должны просмотреть прежде, чем принять в них посетителей, а если этим будут заниматься в их присутствии… Слишком подозрительно с нашей стороны. Безалаберное отношение. Моё отношение. Ведь это наверняка забыла я. Да где же этот список! Но Катя всегда имеет всё про запас. И сейчас, уж точно, она тоже найдет что-нибудь. Я поднялась. Ноги не держали. То-ли спать хотелось, то-ли я до сих пор переживаю, после четырех лет работы здесь. Вода сегодня слишком теплая, документы теряются, на улице метель и холодно — неужели маленькая Лиля снова паясничает? Я выхватила телефон из сумки, с твердым намерением набрать Катьку. Обошла главный зал, заворачивая в сторону прохода, который вел в широкий, несколько санитарный коридор. Рабочие туфли злобно застучали по полу. Обувь стучит так только утром. Только когда идешь к Лиле. Я трепетно толкнула дверь, и, не останавливаясь, набрала пароль на телефоне и стала быстро выискивать номер Кати. Гудки деловито зазвучали. И так же тихо смолкли. Я была раздражена. Мне не нравилось звонить, тем более, ждать ответа, и выбора не было. Но Катя сейчас точно спит — значит, выход заключается в чем то другом? В Лиле. Не успела я и мысли сообразить, как из-за поворота меня окликнул елейный голос: — Аллка, доброе утро! — членораздельно произнесла наша кругленькая уборщица, хитро поглядывая на меня из-под густых черных волос. Она сложила руки на боках, ногой придерживая ведро с водой. Её взгляд напоминал лук — с одной стороны, стреляет точно, но с другой — вызывает лишь слезы жалости на глазах. Человек двойного действия — как слово «лук». — Доброе, — бросила я, плавно оборачиваясь обратно. Я не хотела задерживаться на ней. Пусть хоть когти выпустит. Я была слишком озадачена потерей важной информации, и до сплетен этой курочки мне дела не было. Мне было интересно, но сейчас мне и своей жизни довольно. Я прошагала несколько метров вдоль коричневый стен, отделанных под старину, и застыла меж дверью в туалет и картиной, что висела у окна. Телефон был прижат к уху, но я его не отпускала. Пусть он и повторил «абонент сейчас не доступен, перезвоните позже» в трех сотых раз. Теперь уже на английском. Мой взгляд вновь, как и всегда, зацепился за яркую улыбку, которая точно блистала на картине. Девочка каталась на качелях — все детали её тела размывались в движении, кроме улыбки. Даже глаза были закрыты. Она, в соломенной шляпке с розовым бантиком, встречала каждого, кто решил справить свою нужду. Но её место было выше. Она не прикасалась своими ножками в туфельках к земле, ведь парила выше неё. Выше всех нас. Подпись на холсте, которая гласила «Лиля» была написана так легко, что даже самые способные летуны могли бы ей позавидовать. Но Лиле нельзя завидовать. Она состоит из бесконечных ощущения, при этом думать как либо о ней — невозможно. Хотя я знала, чувствовала, что это она — одна она хулиганит здесь! Но я рада за неё. Ведь она может позволить себе подобное. Я — довольно ответственный человек, а этой шалунье лишь бы порезвится. Наступающие праздники ещё больше раззадорили маленькую девочку. Она радовалась так, словно сама придумала их, эти праздники. Она застыла меж временных слоев, ей только и осталось, что радоваться. Я ощущала, что рука с телефоном уже начинает затекать. Но мне было слишком страшно остаться с малюткой наедине. Пальцы вновь нажимали на «вызов», уши снова слышали электронный голос. Что эта картина вообще забыла здесь? Точнее, как она здесь оказалась? Ведь её кто то выбрал, повесил и любовался каждый раз, когда заворачивал в туалет. Маленькое место тишины в этом большом городе. Ведь кто то нарисовал эту картину, кто то смог передать свои ощущения, на веки запечатлеть в образе девочки. Чувства стали бесконечными. Летний сад посреди сугробов. Кто то построил этот город, первые жители и мы, возможно последние, смотрим на увековеченные жизни чужих лиц, которые каждое вечернее солнце блистают в его лучах. Я ощущала смех, который доносился от картины. Волнами покатился свежих воздух, разгребая плотную тишину. Девочка знала, что я догадалась. «Этот мир — моя проказа!» — твердила малютка. И я ей верила. Ведь только она может так напроказничать. И тут на мой звонок сонным голосом ответили: — Алло…