Зажигать

Сколько дождь шептал, а толку

Ей казалось — не всерьёз

И разбилась на осколки

Всех невыплаканных слёз

Горячие клубы пара врываются в прохладу комнаты, стоит двери ванной распахнуться, а юноше выйти из неё, коротко выдохнув от резкой смены температур и продолжая вытирать мокрые волосы полотенцем. Кожа покрывается мурашками моментально, заставляя Чую зябко поёжится, словно он только вынырнул из нагретой солнцем морской воды морозной ночью. Дешёвая лампочка жалобно моргнула, заявляя о том, что совсем скоро громко лопнет, рассыпав осколки по кафельному полу, если постоялец срочно не сделает что-то с этой парилкой. Постоялец не может предложить ей ничего, кроме как перестать её мучать, хлопнув по выключателю. Грёбаные тунеядцы. Даже на сраном электричестве умудрились сэкономить. После утреннего перелёта кости ныли фантомной болью, и даже кипяток не помог смыть с себя ощущение зуда глубоко внутри. Он слабо понимал, с чем это могло быть связано. С тем, что ему определённо нужно было попросить босса снять бронь с билетов и проехать эти несчастные триста километров на своей машине? С тем, насколько отвратную гостиницу предложили ему местные портовики, не удосужившись даже выяснить, в каких условиях придётся провести двое суток члену Исполкома? Или с интуитивным плохим предчувствием, будто завтра на переговорах всё пойдёт к Чуе задом, к Кониси-сану передом? Духота стала проникать из душа следом за ним, будто сигаретный дым, тянущийся за папиросой, и, просто чтобы не задохнуться, Накахара подходит к окну, приоткрывая форточку. Продует его наполовину мокрую голову — так даже лучше. Может, удастся провести в Ниигате лишние пару дней, не беспокоясь о том, что в кабинете северной башни его ждёт не дождётся длиннющий отчёт о всех предстоящих продажах, который ему нужно не просто изучить, а дать чёткий сжатый ответ, изложенный на нескольких листах А4, к отведённому сроку. Анэ-сан, давая наставления по поводу этой командировки, очень недвузначно напомнила ему об этом издевательстве над несчастной нервной системой, и пришлось утвердительно кивнуть с видом человека, который не просто это сделает в ближайшее время, но уже сделал неделю как с огромным рвением, а сейчас просто стесняется отправлять до определённой даты. Ни неделю назад, ни в ближайшее время Накахара, к своему огромному сожалению, подобной чушью заниматься не планировал, поэтому предпочёл оставить всё на долю судьбы — может, наставница сдастся и передаст это кому-то более усидчивому, работоспособному и стеснительному. Например, Дазаю, который, Чуя уверен, в отсутствие напарника беспечно пялит в потолок, даже не задумываясь о чём-то более серьёзном, чем о новом уровне в какой-нибудь новенькой RPG на приставке. Было бы даже очень славно, если бы Дазаю. Будет весело посмотреть на его красное от возмущения лицо по возвращению с обязательным криком что-то вроде: «пока Чуя прохлаждается в какой-то деревне у моря, я должен выполнять его работу! Чуе не кажется, что роли как-то неправильно распределены в иерархии хозяин-собака?». От одной мысли об этом хочется злорадно улыбнуться, но от мысли о напарнике, с которым, сколько ни оттягивай, а всё равно рано или поздно снова встретишься, хочется разрыдаться. Поэтому мимика Накахары сводится к простой ухмылке себе под нос, пока он выглядывает из окна, свесив локти с рамы. Ему нравилась Ниигата. Она была более живой, что ли. В сравнении с Йокогамой или, уж тем более, с огромным шумным Токио, здесь было намного тише, спокойнее. Но многоразветвлённые спальные районы и полупустые бесконечные набережные, казалось, уходящие к самому горизонту, хоть и не пестрящие обилием людей, навевали чувства населенности. Здесь просто жили. Мирно учились, работали, гуляли по вечерам, ужинали в небольших забегаловках, проводили ночи в своих постелях, не гоняясь за бесконечным танго в диком ритме сальса. Здесь не увидишь уходящие к плотным облакам высотки, не услышишь громкий бас музыки из клубов на неоновых улицах, не уловишь звуки перестрелки из каких-нибудь трущоб. Розоватое небо здесь почему-то всегда ясное. Сейчас вряд ли позже десяти вечера, но улица уже пуста. Ни рёва двигателей, ни свиста мотоцикла, ни вспышек света в центре города. Снизу слышится смех каких-то подростков, уходящих вдоль тротуара к школьному стадиону, а с противоположной стороны улицы на велосипеде едет старик с удочкой наперевес, держа за ручку ведро для будущего улова. Поражающая тишина, добивающая контрастом с таким же проспектом Йокогамы ещё утром, когда такси везло его в аэропорт. Накахара бывал здесь всего два раза до этого, и каждый раз этот город встречал его вкусом осевшей на языке морской соли, запахом расцветших яблонь и мягким шумом волн. Он бы ни за что не променял шум сумбурной Йокогамы на этот. Но поразительная тишина опьяняла, заставляя забитую рассуждениям о будущих планах и цифрах в отчётах голову остудиться, а мокрые концы волос наконец высохнуть и перестать заливать белую майку без рукавов холодными каплями. Было бы неплохо спуститься вниз, к бару, и купить сигарет, но сейчас нет сил, так что он займётся этим утром. Покидать номер не хотелось, — вернее, этот клоповник в целом — ещё как хотелось — так что сегодня он обойдётся одной стопкой сётю из мини-бара, исключительно для того, чтобы крепче спалось на жёстком матрасе. Звонить Мори и жаловаться на недостаточно тёплый приём он уж точно не собирался, а самому искать жильё там, где он совершенно не разбирается, было бы верхом идиотизма. Он знает, что такое ночевать в поистине отвратных местах, к сожалению, первых попавшихся на глаза, когда простреленный бок саднит адской болью. Здесь хотя бы не прирежут во сне, чтобы последние трусы содрать и продать это всё на каком-нибудь второсортном базаре. Хотя, глядя на длинную царапину на тёмно-зелёных обоях, будто от лезвия, он уже ни в чём не уверен. Ладно, боже. Всего две ночи. А если завтра его всё же ждёт температура и противный кашель, то за неделю успеет и разобраться в местном гостиничном бизнесе. Чуя в целом никогда не отличался привередливостью: не под мостом, укрывшись тонкой кожаной курткой, пропахнувшей едким пеплом и чем-то между сгоревшим мусором и героином, — и настоящий курорт. Просто именно эта гостиница вызывала желание собрать вещи прямо сейчас и сбежать под тот самый мост, правда, с тонким летним чёрным плащом наперевес. Наливая в оставленный на небольшом журнальном столике стакан чуть больше, чем требуется исключительно для хорошего сна, полупрозрачной ярко пахнущей жидкости из бутылки с порванной этикеткой, Накахара лениво прокручивает в голове план на завтра, который продумал ещё в самолёте. Сама встреча назначена на час дня, поэтому он успеет зайти куда-нибудь и нормально поесть перед этим мероприятием, чтобы не накидываться на любую предложенную в дорогущем ресторане еду: чёрт знает, что они могут туда подложить. И пусть согласиться на условия Портовой Мафии в интересах излишне улыбчивого для своего сорокалетнего возраста Кониси, никто не знает, какую свинью он может подложить будущим партнёрам. Его отдел обхаживал эту организацию почти три месяца, ненавязчиво перехватывая корабли, оставляя небольшие послания на месте убийства ещё одного сотрудника Сагэки, — ой, а как так вышло? — очень незаметно указывая на превосходящую в несколько раз портовую мощь. Мафии нужен был этот порт любой ценой, и не важно, мирным путём она добьётся такого выгодного альянса, или не совсем. Ему же разрешили использовать любые способы красноречия? Чуя знает несколько очень действенных. Главное подгадать момент, когда будет лучше ими воспользоваться: чуть погодя или как только закончатся официальные «добрые дни». Прогадать было бы жаль. Именно с этой стороны находится выход к острову Садо и русскому берегу. Последний аспект, кажется, даже важнее. В целом, Накахара не рассчитывал, что эта встреча займёт больше двух часов. Может, три, если очень не повезёт. Долго быть дипломатичным юноша не умел: слишком быстро выходил из себя от затяжённости и бессмысленности разговоров, в которых воды раз в десять больше, чем в этом разбавленном сётю. Господи, кто мешал эту дрянь? Ладно, раз градус смылся жадностью владельца этого клоповника, можно выпить и ещё один. И всё же, плохое предчувствие никуда не делось. Под кожей продолжает навязчиво зудеть, и Чуя больше машинально проходится пальцами по особо чувствительной области обнажённых рук, устало откидываясь спиной на, вроде как, спасибо, что чистые простыни. Может, он излишне цепляется к своему пристанищу. Может, дело не в нём, а в том, как сверлящее в висках напряжение заставляет морщится от отвращения. Не может же он так мучаться перед обычными переговорами, да бога ради. Ничего такого завтра произойти не может. Эта встреча не отличается от любой, которые он проводил раньше. Всё пройдёт ровно так, как и должно пройти, когда он занимается подобным единолично: быстро, немногословно и эффективно. Портил такую простую схему только Дазай, который, если к переговорам допускали его идиотскую персону, одной своей рожей растягивал диалог на несколько часов к ряду, а если откроет рот, то тут уже всё, не поможет ничего — ни аккуратный удар по коленке под столом, ни лечащий любую разговорчивость подзатыльник. Будем сидеть болтать до следующего утра, пока у обеих сторон глаза не слипнутся и аппонент не сдастся только потому, что абсолютно и бесповоротно заебался. Нет, безусловно, подобные встречи всегда заканчивались успехом для Мафии, но факта того, что подобного можно было добиться и более лёгким и быстрым путём, ничего отменить не могло. Но сейчас напарник находится за триста километров отсюда и, даже если его огромное шило в заднице засвербит с удвоенной силой, чисто физически не сможет сюда добраться. Физически — очень хорошее наречение. Потому что если бы вероятность была технической, то Осаму, руководствуясь одному ему известным правилом «не влезешь — убьёт», определённо что-нибудь с этим сделал бы. Но в Ниигате было не за что переживать. Чуя должен воспринимать эту командировку как прекрасный шанс нормально отдохнуть от вездесущего спутника, без всяких «но» и «вдруг». Утверждать, что всё пройдёт именно так, как Накахара задумывал, он не будет, чтобы не сглазить, но хотя бы об одном раздражающем факторе можно сегодня не переживать.  Серый официальный костюм-тройка, слишком жаркий для августа, но в самый раз для деловых встреч, любовно наглажен уже перекинут через спинку стула. Бутылка убрана обратно в небольшой холодильник у дальней стены, пистолет с тремя блоками и два кинжала покорно лежат в сейфе, папка со всеми нужными договорами и уже заверенным контрактом ждёт на столешнице. Юноша размышляет ещё секунд десять, стоит ли всё же закрывать окно, но решает всё пустить на самотёк, падая спиной на тугие пружины. Обычно он не ложится так рано, так что уснуть, очевидно, ещё не скоро получится, но тело чувствует себя не лучше, чем после пяти подходов в портовом зале, так что никакого другого досуга он для себя не избирает.  Наверное, с проводкой здесь действительно что-то не то. Потому что вряд ли мерцающая рябь светильника — спецэффект для особенных гостей. Во рту кололо резкой горечью напитка, и безумно сильно хотелось запить, но запивать, кроме воды из бутылки, особо и нечем. Коньяком, как минимум, такое не излечится. За окном настолько тихо, что слышно медленный шелест волн и, если прислушаться, разговор двух мужчин снизу. Соседние номера, к сожалению, таким похвастать не могли. Стены не толще мизинца на ноге, и поэтому он очень хорошо слышит достаточно пошлый диалог незнакомой пары левее его изголовья. Нет, серьёзно? Только аудио-порно ему для здорового сна не хватало. Импульсом пролетела мысль прямо сейчас пальнуть пару предупредительных выстрелов примерно в ту область, где за стеной стоит жутко скрипящая кровать. Кролики сраные. На фоне искрящего возмущения от происходящего Чуя не сразу улавливает ещё один звук, намного ближе и раздражающе. Вернее, он его, конечно, улавливает сразу, но не сразу понимает, откуда он доносится. Будто кто-то монотонно долбит ножкой стола по полу сверху, словно чёртов дятел. Чудо. Просто чудеса какие-то. Накахара садится на постели, нахмурившись в пустоту и обострив все органы чувств, будто летучая мышь, улавливающая вибрации. Однако вокруг застывает тишина. Даже разговоры у парадного входа гостиницы стихли. Даже, кажется, зрелые любовники расхотели развлекаться плотскими утехами и решили мирно лечь спать. Подозрительно тихо. Именно так Чуя мог бы это охарактеризовать. На грани сознания загорается мысль о том, что Сагэки явно могли узнать, где он остановился. Как такового секрета и не было. Может, распалённый наглым поведением мафиозников Кониси решил закончить переговоры, пропустив все бесполезные «добрые дни»? Это бы объяснило неприятный интуитивный зуд под кожей, который, казалось, лишь усилился. Юноша медленно встаёт на ноги, стараясь избегать скрипящие половицы, и тянется к полке, где должен лежать его клинок. Как только пальцы нащупывают знакомый холод стали, становится раз в десять спокойнее, хотя, очевидно, Смутная Печаль справилась бы и сама в случае чего. Тем не менее, встретить гостей следовало во всеоружии. Если, конечно, это действительно они. Стук повторяется, переходя в навязчивую долбёжку по косяку, и от неожиданности Накахара почти роняет на пол своё средство самообороны, выдав себя с потрохами. Теперь он безошибочно определяет, что ему упорно пробивают дверь. Какова вероятность, что это всего лишь молоденькая девушка с ресепшена, которая вдруг вспомнила, что они достаточно дорогие апартаменты, а не мотель где-нибудь посреди трассы к Хиросиме, и решила занести ему бутылку Бардо в компенсацию за жилищные неудобства? Он тихо подкрадывается к двери, пытаясь прислушаться к чужому присутствию снаружи, но, кажется, именно в этот момент порнографическую сцену за стенкой сняли с паузы, и та продолжилась именно с того момента, на котором она оставалась с минуту назад. А именно — на громком женском стоне на грани визга. Господи, Чуя надеется, что хоть кому-то сейчас очень хорошо.  Опасение затмевает недопонимание. Нет, правда, Сагэки настолько идиоты? Все поголовно? Чтобы просто стучать в дверь к своей цели, надеясь, что им откроют, и сразу лягут на пол в позу эмбриона, чтобы было легче пробить почки? А где тогда смска на телефон с милым «не запирайтесь сегодня, уважаемый Накахара-сан, там мои люди должны подскочить через минут двадцать и нанести вам десять ножевых». И скобочка на конце. С улыбкой. Если они действительно такие придурки, то проблем не возникнет. Правда, командировка чуть сократится, а проблем с портовым вопросом станет только больше. Нападение на посла прямо в ночь перед переговорами. Грозит достаточно громким скандалом с запахом подгоревшей плоти. Вернее, совсем сгоревшей после мощного взрыва где-то у складов. Но если это не они? Тогда Чуя смело сможет заклеимить себя параноиком и невротиком и наныть у Мори на несколько отгулов. Довела работа. Не справляется с возложенной ответственностью. Исполнители перестали исполнять свои обязанности. Вот это слухи, стоит только заикнуться. В любом случае, оттягивать это нет смысла. Если там и вправду кучка наёмников, то уложить их отдыхать к положенным десяти будет достаточно легко. Если вероятность оправдается, и там всего-то девушка с дорогой бутылкой в руке, он просто спрячет нож за спину, с видом полного идиота заберёт свой заслуженный дар и вылакает за ночь на нервной почве. А если что-то другое, то там уже смотреть и следует. Чуя всегда был хорош в том, чтобы действовать уже по ситуации. Он быстро выдыхает, отсчитав в голове до десяти, и одним движением отпирает довольно непрактичный и дряхлый замок, распахнув дверь перед поздним гостем. На секунду глаза ослепляет ярким светом коридорных ламп, а потом свечение перекрывает высокая тень, и… — Сколько можно дрыхнуть? Ты сюда на курорт приехал? Ай-яй-яй, Чуя-кун, а если вдруг Мори узнает, как прогуливает командировочные часы его любимый Исполнитель? Накахара реагирует быстро, так же, как и всегда, когда именно этот тембр именно на этой частоте именно откуда-то сверху раздавался в спокойной тишине. Он без лишнего стеснения толкает долговязую фигуру к стене, прижав тупую сторону лезвия чуть выше покрывающих шею бинтов. Очевидно, он специально сделал это достаточно мягко и безболезненно, так, чтобы лишний раз сбить спесь, но юноша в его руках всё равно громко ахает, будто его не приставили лопатками к стене, а повыбивали оба колена. Одновременно. — Воу, прям с порога? — ухмыляется Дазай, и Накахара сильнее сжимает край мокрого пиджака. — Так не любишь гостей? Или ты не один, и я вдруг застал тебя врасплох за непотребством… — Ты... — Чуя всё ещё уверен, что кто-то подмешал в его сётю что-то очень галлюциногенное, а может, его просто разбавили неправильно, и в реальности он просто-напросто уснул на постели, ловя под веками такой страшный приход. Он ещё раз осматривает Дазая с ног до головы, подмечая и кривую улыбку от уха до уха, и ещё влажную одежду, и блескнувшие озорством глаза. Вполне реальный. Дазай Осаму. За триста километров от Йокогамы. Достал его в Ниигате. В его задряхлой гостинице. Что, блять? Усталость и сон как рукой снимает, и Накахара делает большой шаг назад, вспомнив, что он всё ещё стоит посреди общего коридора и угрожает какому-то помятому пареньку ножом. Брови сами сходятся у переносицы и отказываются выпрямляться, пока он снова не оглядит стоящего перед собой. — Так я прав? — только почувствовав относительную свободу, как минимум, в области дыхательных путей, довольно замечает Осаму, уже сам оперевшись на стенку спиной. — Прости, я тут же испарюсь… — Что ты здесь делаешь? — перебивает Чуя, уже и забыв, о чём там говорил напарник до этого. Дазай явно это заметил, поэтому огорчённо вздохнул, опечалившись, что его остроумный подкол остался незамеченным. Он слабо хлюпает носом, и по неизменившейся мимике ясно — не удивлён. Ждал подобного вопроса. Поэтому и ответ подготовил заранее, зараза. — На данный момент стою, — невинность получилась почти искренней. Будто они всё ещё не в Ниигате в гостинице, куда Чую отправили одного в деловую командировку. — Ты понял, о чём я спрашиваю, — предупреждает Накахара. — Что. Ты. Здесь. Забыл? — Ну как же не ясно? — страдальчески вздыхает Осаму. Страдальчески, серьёзно? — Я никогда ничего не забываю. Ясно. Рубрика — наша любимая игра: кто лучше сыграет идиота. Накахара с гордостью передаёт победу в руку многократного победителя, в послужном списке у которого ни одного поражения, и с протяжным стоном откидывает голову назад. — Тогда что ты здесь делаешь? — Стою в коридоре, прямо перед твоим номером, — разжёвывает как умственно-отсталому Дазай. — Кстати, не хочешь пригласить внутрь? Здесь ты своим лаем распугаешь всех постояльцев. У тебя есть деньги, чтобы оплачивать владельцам потери? Они оба знают, что деньги у Накахары, конечно, есть. Но не ясно, что спровоцировало его отступить от своих вопросов и ступить обратно за порог — нежелание спорить или действительно тревога за спокойствие таких же отдыхающих. Тем не менее, он с силой скрипит челюстями, проходя во тьму своих апартаментов, что Дазай считает полноценным приглашением и с радостью шагает следом, на ходу стягивая с плеч мокрый пиджак, теперь больше походящий на тряпку.  Больше вопросов Чуя не задаёт. Он и так чувствует себя всё тем же идиотом-невротиком, когда кладёт клинок обратно на его законное место. Какие же Сагэки, чёрт возьми. Всего лишь Дазай, материализовавшийся на другом конце страны. Только и всего. Отдохнули друг от друга, называется. Теперь зуд, присутствующий под кожей целый день с самого раннего утра, находит своё точное оправдание длиной в сто восемьдесят сантиметров, и мирно утихает. Накахаре пусть и стоило чего-то подобного ожидать, но, стоит признать, он действительно удивлён. Просто как? Дазай присвистывает, оглядывая темноту комнаты, будто действительно что-то видит в этих полуочертаниях, и без лишних формальностей откидывает мокрый элемент одежды прямиком в ванну.  — Ничего себе условия, — вскидывает бровь он. — Не жирно будет? Серьёзно? Из жирного здесь может показаться только не до конца вымытый кафель. Чуя не отвечает, всё ещё во все глаза наблюдая за напарником, и продолжает пилить того на части многозначительным взглядом, надеясь, что до самого дойдёт: если вопросы не произнесены вслух по третьему кругу, это не значит, что их больше нет. Доходило до Дазая быстро практически всегда — не всегда быстро он показывал, что всё нужное дошло до адресата. И почему он так странно выглядит? Почему волосы спутаны, будто его драли собаки трое суток? Почему галстук завязан на руке, а не как обычно, для пафосной официальности болтается на шее? Почему, в конце концов, он, мать вашу, в мокром пиджаке и туфлях, что противно хлюпали при каждом шаге? В каком болоте он побывал? Чуя уже почти поверил в то, что он добирался сюда от самой Йокогамы вплавь, а то и пешком. Почти — только потому, что, зная Дазая, ему бы стало лень. Однако сам Осаму объяснять ничего не собирается. Он показательно игнорирует недоумённые голубые глаза, когда разувается, оставляя только замеченный Накахарой чёрный бумажный пакет на дубовом журнальном столике, и, извращенец сраный, прямо сейчас бы залез в ванную, если бы юноша не хлопнул по двери, закрыв её прямо перед его носом. И ещё наглости хватило так проницательно посмотреть, боже. Будто буржуй забрал последний честно заработанный кусок хлеба у простого пролетариата. — Мне нужна причина, по которой я разрешу тебе остаться, — напоминает Чуя, встречаясь с ним одинаковыми твёрдыми взглядами. — Что угодно: танец, песня, можешь на гитаре слабзать или сыграть красивую сцену смерти Ромэо из Шекспира. Что угодно. А лучше — подробную историю того, как ты, говнюк, попал в ёбаную Ниигату за один день. Дазай сдаётся первым, показательно закатив один здоровый глаз и встав в оборонительную позу, будто перед спаррингом. Накахара уже и не вспомнит, откуда взялась эта идиотская традиция. Единственное, что он точно знает, — зародилась она давно и никогда не игнорировалась. Каждый раз, когда кому-либо из них двоих приходилось или хотелось остаться у другого, — в первом случае скорее Чуе, во втором всегда Дазаю, — ему нужно было дать достойную причину, по которой второй смилуется и даст согласие. И работала она всегда безукоризненно. Иногда Накахара оставался у Дазая после трудных заданий, когда сил дойти до дома практически не оставалось, или когда треклятая мумия драла его в очередную игру на приставке до самой ночи, а он так хотел отыграться, что до начала рабочего дня успел бы разве что доехать. Тогда Чуя, помня о традиции, тащил с собой что-то из еды, потому что в холодильнике у напарника один мышиный хвост всегда болтался, и Накахара не сомневался, что саму мышь хозяин уже давно доел и потихоньку переходит на обои. Иногда это мог быть алкоголь, в других случаях — когда других идей просто не было — одно желание, хотя как раз поэтому Чуя с пустыми руками никогда к нему не приходил: Дазай был конченым придурком, когда дело касалось любой наглости, которую юноша будет обязан исполнить. Осаму же было плевать: он выбивал дверь с ноги, не заботясь о том, как будет расплачиваться за кров, поэтому обходился чем-то придуманным уже на ходу: документами о миссии, которые Мори давал ему в одном экземпляре на двоих, — так не честно, но кому не всё равно? — предметами по типу телефона, которые он стащил прямо из-под носа и возвращал только под таким предлогом, но чаще всего — каким-либо фокусом. Дазай был тем ещё клоуном, ничего удивительного в этом не было, к тому же, у него совершенно отсутствовал инстинкт самосохранения и чувство стыда. Мог и чечётку сплясать, если до этого хотя бы стакана два пропустил, и личный стендап для единственного зрителя устроить, и оперу спеть, хотя это реже — Чуя быстро его затыкал, даже быстрее, чем собственные уши.  Накахара очень кстати вспоминает об этом правиле. По-видимому, выманить из Осаму такую важную информацию просто так не получится, а теперь будет объективная причина. Но Дазай, сука, тоже о ней помнил. Поэтому кивает в сторону пакета, оставленного на столе, с победной улыбкой. — Вот и причина. Достаточно, или мне ещё стоит добавить серенаду? Чуя с ненавистью щёлкает челюстью, уже прикидывая, каким образом можно сделать этот аргумент недостаточно весомым, и медленно подходит ближе, всё ещё не спуская взгляда с напарника. Нет, а вдруг он не просто так сюда припёрся? Может, он выкинет за сегодня ещё что-то более шокирующее, чем даже собственное появление. Бумага тоже промокла снизу, как-будто Дазай специально тащил пакет за собой по длинной луже, и не ясно, как такими темпами не порвалась, высыпав наружу всё содержимое. Чуя принюхивается, ожидав почувствовать запах пороха или какой-нибудь хлорки — он не идиот, чтобы просто так принимать такие "подарки" от Дазая, плавали — знаем, — но, к своему удивлению, в ноздри вбивается лишь амбрэ разбавленного сётю и влажность душного пара из душа. Он с удивлением вскидывает бровь: — Страшно представить. Поводок был, игрушечный пистолет был, дартс был, дихлофос был… — Бери выше, — ухмыляется Осаму. — Это всё был детский лепет. Там лучше. Атомная бомба? Украденный из банка рубин, за один отпечаток на котором его посадят на двадцать лет? Как можно было нагнать столько жути одной фразой? Чуя громко выдыхает, охватив себя на всякий случай защитным полем, и медленно протягивает руку внутрь. Сначала бумагу шуршит, а пальцы не находят ничего, хоть примерно похожего на чьи-то органы, но уже через мгновение он с удивлением вытягивает из пакета… — Каберне-фран? — юноша держит в руке сраную бутылку Бордо, о которой было столько наречий сегодня вечером, и абсолютно непонимающими глазами смотрит на чересчур довольного Дазая, — Где ты… — Тысяче девятьсот восемьдесят восьмого, вроде, — обрывает его Осаму, — Не старше тебя, но, уж прости, в год твоего рождения урожаи были отстойные. Наверное, это что-то да значит… — Где ты, блять, это взял? — Накахара аккуратно ставит действительно довольно старую бутылку на стол, даже не глянув на этикетку и сразу поняв, что это явно не подделка, и теперь упирает руки в боки, почти недовольно прожигая Дазая взглядом. Сам Дазай, наверное, уж точно не такой реакции ожидал, будто на него сейчас кинутся и вырвут гланды, но благодарным и радостным Чуя вообще никогда не был. По крайней мере, с самим Дазаем. Юноша пожимает плечами, оставив загадочную паузу повиснуть в воздухе и болтаться, словно ноги висельника. Накахара почти хочет его убить за это, но только спустя время понимает, что в пакете ещё что-то лежит. Теперь он уже без опаски разворачивает его, находя достаточно дорогую мясную нарезку и кусок маасдама. И теперь вопросов будто стало ещё больше.  Ему требуется минута, чтобы ещё раз осмотреть всё это, ущипнуть себя свободной рукой, осоловело глянуть на непринуждённого Дазая с новой силой.  Главный вопрос: как? «Зачем?» — тоже интересный, но к нему можно придти своими силами, узнав обстоятельства первого. Откуда человеку, которого хлебом не корми — дай поглумиться над пристрастием напарника и в очередной раз выступить с речью о том, что крепкий алкоголь лучше и дешевле этой бурды, знать, с чем лучше сочетать достаточно редкий сорт вина да ещё и где его, блять, купить?  Не мог, определённо. Вероятность чуть более тысячи процентов. — Кого ты ограбил? — абсолютно серьёзно спрашивает Накахара, — Судя по одежде, морского царя? — Ты перепутал все слова в выражении: «спасибо, дорогой и горячо любимый напарник, можешь лечь на мою кровать, а я за такую щедрость перекантуюсь в коридоре». Чуя уже открывает рот, чтобы послать дорогого и горячо любимого напарника обратно в Йокогаму не самым приятным путём, но именно в этот момент незнакомая женщина, видимо, дошла до пика блаженства, заорав так, что тут же оглушила обоих. Накахара как стоял с открытым ртом, так и остался стоять, забыв о том, что хотел сказать, а Осаму высоко вскидывает брови, кинув коротких взгляд на ту стену, за которой подходила к концу длинная непристойная сцена. Да, незнакомый парень молодец, ничего не скажешь. Он широко ухмыляется, ещё раз взглянув на напарника, который вдруг отворачивается почти смущённо, будто стена вдруг стала прозрачной.  — Ну так, — переводит снова на себя его внимание Дазай, — причина весомая? — Во-первых, ты опоздал и я уже повысил градус и не хочу, чтобы меня полоскало желчью прямо перед важными переговорами, — быстро, но хрипло находится Чуя, поведя плечами. С одной стороны, это была чистая правда — эксперименты с крепостью, которые так любила бессмертная шпала, на его организм производили самый отвратительнейший из эффектов, так что он всячески избегал подобного. С другой, правдивой до конца, аргумент был так себе, потому что бутылка стояла пятнадцать лет, ожидая, пока её выпьют, и ещё день могла бы подождать, — А во-вторых, история с твоим хожением по нашей родине могла бы это всё закрыть… — Ты что-то упоминал про Шекспира… — Дазай. Он страдальчески стонет, почти схватившись за голову, будто уже начал играть последствия смертельного яда, и опирается лопатками на дверь. — Чуя портит всё самое интересное, — заявляет Осаму, — Зачем раскрывать козырные карты сразу? — Потому что хочу, — пожимает плечами Накахара, совершенно не впечатлившись. Ну и актёрище, прости Господи, — Не заговаривай мне зубы и рассказывай, если не хочешь снимать отдельный номер с другой стороны той прекрасной пары. — Да даже они поприятней твоей персоны будут, — несмотря на пренебрежительный тон, тот всё равно тяжело вздыхает, облизав обветренные губы, — В общем, я… Чуя с готовностью начинает слушать, но он с таким же успехом мог начать учиться играть на кото, — безуспешно. Потому что ни на грамм не просохшее чучело с гнездом на голове чихает раз, а за ним ещё один. На третий Накахара не выдерживает, плюнув на только было приоткрывшуюся тайну Сфинкс, и толкает его за локоть, открывая дверь. — Ладно, шуруй сначала прогрейся, — закатывает глаза он на утирающего рукавом нос Дазая, — Не хватало ещё, чтобы ты меня воспалением лёгких заразил. — Воспалением лёгких, полученным вследствие переохлаждения, нельзя заразиться, — ещё и умудряется умничать, пока ему в лицо швыряют чистое полотенце и закрывают дверь, напоследок всё же невесомо всыпав по затылку. Что за человек, твою мать? Пока за стеной шумит вода, уведомляя, что хотя бы какой-то процент от деятельности мозга ещё сохранился, — и слава богу, Дазай без своего пресловутого мозга нахуй не сдался ни ему, ни Портовой Мафии, — Чуя разбирает оставшуюся в пакете еду, параллельно протирая лицо ладонью. Сама идея поздней пьянки, да ещё и на пару с Дазаем, что уже не сулило ничего хорошего, была изначально провальной. Даже невзирая на то, что в плане её, конечно, не было. Накахара искренне собирался полежать минут тридцать, попрокручивать в голове завтрашние вероятные развития событий, может, если совсем сон не пойдёт, спуститься вниз за сигаретами, почётно выкурить одну-две в тишине и преспокойно уснуть, заранее поставив будильник на нужное время. Тогда шанс проспать был бы минимальным, а даже если и этот минимум нашёл бы оправдание, опоздания бы не случилось — ладно, придёт на встречу голодным и с хреновым настроением, никто от этого не умрёт. Ну, может, только кто-то из пешек Кониси, если настроение будет совсем хреновое. А теперь, очевидно, весь этот план летит к чертям. Дазай его разрушил, наверное, ещё до того, как Чуя его придумал, одной своей идеей о приезде. Теперь и на переговоры, сука, он пойдёт не один. Интересно, Анэ-сан об этом в курсе? И потом этот придурок будет заявлять о том, что это Накахара портит его стратегии каждый раз?  Это ж надо. Он просто взял и преодолел триста километров за день. Только потому, что захотел. Только для того, чтобы в очередной раз заполнить всё окружающее Чую пространство собой. Сказочный эгоизм и такой же идиотизм. «Сказочный» — в целом очень хорошее прилагательное для характеристики Дазая. Потому что он очень сомневался, что подобный индивид может спокойно существовать в реальном мире. В какой-то степени Дазай был жутким. И даже не беря в расчёт его образ в стенах северной портовой башни — это всё лишь образ, который Накахара презирал всем своим сердцем. Он имеет в виду ту сторону Дазая, которую видит сам. Чуя представить себе не мог, сколько их на самом деле — в геометрическом определении он был бы даже не кубом, а грёбаным додэкаэдром — но за три года ему казалось, что он уже высмотрел каждую хоть одним глазком. Чуя далеко не математик, чтобы вычислять все синусы и катангенсы, но и Осаму, на самом деле, далеко не задача по геометрии за двенадцатый класс. На самом деле всё было намного проще. Но люди не любят «просто», им нравится самим составлять тот образ, который они хотят.  Дазай был жутким из-за непредсказуемости. Пусть он и выдумывает эти зверские планы по несколько раз на дню, потому что это весело, но на самом деле каждое его действие — импульс. Фейерверк, который, конечно, должен был взорваться планово, но каким образом и каким цветом — зависит только карбонатов и оксидов в порохе. Химию Чуя тоже не любил. Но разбираться в мотивировке всегда было весело уже по факту. У Дазая иногда были настолько ублюдские причины, что даже самому становилось стыдно, а в лёгких кончался кислород от смеха. Конечно, Осаму уже давно не тот пятнадцатилетний подросток в застывшей эмо-фазе. С возрастом его крайне эксцентричные черты, так раздражавшие пятнадцатилетнего Накахару, поубавились. А возможно, он просто привык. Пусть и говорят, что быстрее привыкаешь к хорошему, но к плохому лучше привыкнуть сразу, как только оно показалось таковым. Время, когда он мог захотеть вырвать все органы речевого аппарата только потому, что увидел его фигуру в их общем, на минуточку, кабинете, — Мори за эту подлянку всё равно остался высшим уровнем злорадства — давно прошло. Сейчас они могли, кажется, даже спокойно поговорить. Накахара ни за что бы в жизни не назвал Дазая своим другом, но со стороны, возможно, могло показаться, что так и есть. Они проводили много времени вместе хотя бы из-за одной должности и общего, чёрт с ним, кабинета, могли коммуницировать и вне рабочего процесса, но это, в основном, с подачки самого Дазая, и знали друг о друге много. Не из рассказов, очевидно. Из времени, которое приходилось тратить друг на друга. К примеру, Чуя не знал совершенно ничего о том, как напарник познакомился с этим несчастным Одой или как он попал в Мафию. Но Чуя досконально знал, сколько ложек сахара он кладёт в свой кофе, — пять, извращенец сраный, заказал бы тогда уже этот слащавый латте — с какой стороны забинтованного предплечья находится тот ужасный ожог от догорающего оружейного склада и сколько стоят его купленные права. Им обоим восемнадцать. И только теперь Накахара, хоть и скрипя зубами и крепко сжав кулаки, может признать: да, они могут общаться. Не без мата, обоюдных оскорблений и давно затасканных подколов, но могут. Хотя это, наверное, просто вошло в привычку. На ясном небе Ниигаты медленно загорались звёзды. Одна за одной, словно люминесценция большого города, такого, как Йокогама. Старик-рыбак проехал на своём велосипеде обратно с полным ведром рыбы, а весёлый смех на школьном стадионе смолк. Воздух очертил невидимую границу для всех горожан, ознаменовав конец этого дня, а до начала следующего — ещё уйма часов, часов до рассвета. Ночное время здесь будто не существует. Оно выпадает из общей системы координат. К сётю Накахара больше не притронется даже через собственный труп. Поэтому вытаскивает из мини-бара самую презентабельную бутылку, оказавшуюся виски, и осушает свой первый стакан тогда, когда шум воды стихает. На вкус оно явно лучше, чем та бурда. Хотя не то чтобы он разбирался.  Спустя минуты три Дазай всё же вылезает из ванной, будто крот из своей любимой норы, и в только было проветрившееся помещение снова просачивается влажная духота. Как он не сварился, честное слово? Чуя падает на пол под окном, уложив затылок на матрас своей кровати, и лениво поворачивает голову в сторону явившегося народу Христа. Наматывать бинты по тридцать пятому кругу он не стал, хотя наматывать и нечего, старые промокли и спасибо, что не сгнили вместе с обладателем. Сквозь лёгкую кое-как высушенную на батарее рубашку — одежду Накахара пожаловать ему не мог, увольте, сами виноваты в своих параметрах — проглядывают острый разрез ключиц и такие же острые белые линии, которые Чуя и так мог наизусть перечислить. Дазай никогда не отличался особо крепким телосложением, но к восемнадцати неприличная худоба, из-за которого напарника могли перепутать со скелетом в темноте, сошла. Ладно, возможно, тренировки в Мафии и пошли ему на пользу. Хотя это определённо не его заслуга, а чересчур острого колена Накахары под тощий зад. Волосы всё такие же влажные, но теперь хотя бы не торчат колтунами и не выглядят так, будто, если очень сильно поискать, там можно найти и репейник при желании. Теперь оба глаза смотрят на него в ответ с явной неприязнью, но правый не может нагнать особой жути, так как вечно выглядит чрезмерно жалостливо с постоянным воспалением вокруг тёмной радужки. Лицо можно было и подружелюбней сделать, правда. Сейчас он очень напоминает Чуе чёрного дворового кота, которого забрали в дом и заставили смыть всех блох, а кот попался в край оборзевший и вообще-то с ними дружил. — Теперь я не умру от пневмонии, — жалуется он, как будто это действительно проблема вселенского масштаба, — Надеюсь, ты доволен. — Вполне, — никак не скрывает Накахара, пока Осаму, тоже решив не притворяться чрезмерно культурным, будто не тащился через какое-то болото часом ранее, присаживается на пол напротив у окна, подтянув одну ногу к себе. Он кивает в сторону бутылки, намекая, что ему не нравится сидеть трезвенником и смотреть другому в рот, но Чуя официантом для гостей не нанимался, поэтому показательно никак не реагирует. Дазай закатывает глаза, поморщившись от боли в больном, и наливает себе самолично. — Не хочешь отметить такое прекрасное событие, как мой приезд, красноречивым тостом о том, какой я хороший?  — Я очень рад твоей компании, но, пожалуй, поберегу своё красноречие до момента, когда пойму смысл этого события. Осаму безразлично пожимает плечами, будто именно такого и ожидал, и опрокидывает крепкий алкоголь в себя одним большим глотком, даже не моргнув. Острый кадык дёргается чуть выше еле заметной линии от верёвки на шее. — Что ж, — заново начинает он, облизав сухие губы, пока Чуя закидывает в рот кусок сыра. Маасдам действительно ничего, — История длинная и очень интересная, так что попрошу обойтись без лишних междометий посреди предложения или тупых вопросов. На все отвечу по окончании. Усвоили? Юноша, конечно, кивнул для приличия, но главное, что оба поняли, что никто нихуя не усвоил и уже через тридцать секунд пойдёт активная словесная перепалка. Каждая история именно так и заканчивалась. Особенно, та, которую рассказывал Дазай. Пиликнул светильник, недовольный, что его продолжают использовать в его непосредственной задаче. — Я не хотел работать. Мори, как обычно, не придумал ничего нового. У него всегда один ответ на все вопросы: «в отсутствие Чуи-куна ты мог бы заняться тем отчётом, который я поручил тебе на прошлой неделе, раз ничего экстренного пока не предвидится. Кстати, ты провёл тот урок для начинающих мафиози, о котором я тебя просил недавно? Ну, если уж совсем нечем заняться, я могу поговорить с Коё-сан, у неё как раз было что-то очень важное!» — Дазай пародирует нравоучительный и весёлый тон Огая достаточно правдоподобно, поэтому Чуя быстро фыркает себе под нос, — Как обычно, скука вперемешку с болотной тиной. Он что-то говорил ещё про вторичную корпорацию, но я не стал дослушивать после «ничего экстренного сейчас нет», я и так задачи, которые были ещё полгода назад, наизусть знаю, просто игнорирую, и он лучше всех это знает. А раз экстренного ничего нет, то и работы нет, правильно? Я подумал, что, хрен с ним, у меня отпуск от моего горячо любимого напарника. Но, как назло, что-то экстренное как раз в этот день выпало на долю Оды, а у Анго, по его словам, работы по горло в своём архиве. Как бы он там пылью не задохнулся, честное слово. Накахара высоко вскидывает брови, склоняя голову к плечу. Значит, дружки Дазая были заняты? И ладно тот Анго, бухгалтерия Портовой Мафии — действительно очень трудная и запутанная схема, в которую Чуя, даже будучи Исполнителем, никогда не совался. Слишком много букв, а от количества циферок натурально взрывалась голова. Ему хватало того, что он видел в кабинете у Озаки — там обстановка в конце месяца ужасней, чем в подземном морге после кровопролитного столкновения. Но Ода? Какие экстренные дела могут быть у пешки, которая разве что за вышестоящими лицами подчищает? Они были знакомы заочно, пересекались, может, только несколько раз, но Накахаре он был интересен чисто из интриги «что там за мазохист?», поэтому и не углублялся особо. Но даже из рассказов, в которых Дазай упоминал своего лучшего друга даже реже, чем слово «десницы», он знал, что этот Ода чрезмерно ответственный. Да будь он хоть ярчайшим примером трудолюбия — гнить на работе, на которой тебе нечего делать, и не смочь выделить лишнего часа — верх идиотизма. Что-то не сходится. Но зачем Оде притворяться занятым стахановцем? Чтобы что? Если Дазай тоже об этом подумал, — а он подумал, так как это буквально очевидно — он не подал вида, спокойно продолжив: — Все отвернулись от меня, несчастного, в трудную минуту. Как нож в спину, клянусь. А скука — не тётка… — Голод, — со смешком исправляет Чуя, выдержав недовольный взгляд, и насмешливо провёл двумя пальцами по губам в движении «всё, рот на замке, давай дальше». — Я лучше знаю, скука или голод, — угрожающе вскидывает кулак Дазай, чуть не вызвав ещё один приступ смеха у напарника, но Накахара стоически сдержался, — Не перебивай, или остановимся на Шекспире. А мы только пришли к твоей роли в этой истории. В общем, я умирал с ножевым в спине на пару с удушающей тоской, как вдруг вспомнил, что мой горячо любимый напарник где-то там один, далеко в Ниигате, как раз сейчас должен выходить из самолёта и планировать переговоры, которые, очевидно, без меня провести никак не сможет. Я тоже не смог пережить такую вселенскую несправедливость, поэтому решил, что обязан скрасить твои серые отпускные… — Во-первых, не отпускные, а командировочные, — всё же вырывается у Накахары, — А во-вторых, спасибо, скрасил так, что в палитре таких красок нет. — Всегда пожалуйста, я от чистого сердца, — довольно подмигивает ему Осаму, будто пропустил мимо ушей очевидный сарказм в этой фразе, — Ладно, на колени можешь не падать, если кто-то увидит, люди не то подумают. Но у меня встал очевидный вопрос: а как же я преодолею эти триста километров, если автомобилем, к сожалению, я не обжился, а билетов на самолёт уже не купишь? Есть какие-нибудь догадки, как я смог убрать эту разделяющую нас преграду? — Надо было смириться с тем, что преграда непосильная, и остаться заниматься какой-нибудь хернёй дома. Но, в твоём случае, я просто боюсь представить. Какой-нибудь танкер из порта, может? — с сомнением протягивает Чуя, всё ещё поражённый, что мотивировка приезда напарника была в таком странном стечении обстоятельств. — Мимо. Но я от тебя другого и не ожидал, — Дазай мастерски уворачивается от почти доставшей его локоть пятки, подхватывая бутылку и, так уж и быть, наполняя оба их стакана, Чуин — намного меньше, прекрасно зная, что такими темпами он быстро отъедет, — Ладно, можешь больше не пытаться. Хотя вариант неплохой, я его рассматривал, но быстро отмёл. А ответ лежал на поверхности — попутка. В номере повисает тишина, в которой слышно лишь стрекотание цикад из окна, как в каком-нибудь комедийном фильме после невероятно тупой сцены. Накахара смотрит на него не моргая, даже чуть приоткрыв рот от шока, а по лицу Дазая видно, что, не исключено, он не просто любовался этой реакцией — он специально избрал такой вид транспорта только для того, чтобы добиться подобного эффекта при рассказе. — Ты больной? — выдыхает Чуя. — Нет, ты же спас меня от пневмонии. — На голову, блять. — И это тоже вряд-ли, — Осаму с довольной улыбкой бьёт своим стаканом по стеклянной грани чужого в безвольной руке, и делает большой глоток, пока внезапный звук наконец отрезвляет Чую и он закрывает рот. — Подожди, давай зафиксируем, — юноша не дожидается ответного кивка, сразу начиная: — Ты вместо того, чтобы заниматься рабочими вопросами, которые лежат уже полгода, не меньше, из-за сраной скуки и занятости своих дружков решил приехать в мою командировку и избрал для этих трёхсот километров... попутку? Тебя кто-то об стену приложил в моё отсутствие? — Кроме тебя меня больше некому прикладывать, — пожимает плечами Дазай, сдув с красного глаза влажную тёмную прядь, — К тому же, цель поездки оправдалась: мне сейчас совсем не скучно. Возможно, он рассчитывал, что Чуе это польстит. Но Чую только передёргивает, пока он чуть отпивает, чтобы прийти в себя. Вот и снова эта история с фейерверком. Но в этот раз шарахнуло так, что Накахару неплохо контузило. — Дела, — морщится он от противной горечи, коротко выдохнув, — Ладно, я так понимаю, с этого момента начинается самое интересное? — В точку. Итак, я, как и полагается образцовому попутчику, встал на трассу, ведущую в сторону Ниигаты, и стал сигналить. Чуя пытается представить эту картину, как молодой Исполнитель Портовой Мафии с пистолетом в кармане стоит у дороги, выпятив одну руку с большим пальцем вверх, и ловит карими глазками проезжающих дальнобойщиков. Картина маслом, стоит признать. Практически зарисовка для первой сцены фильма с высшим возрастным ограничением. — Но в Йокогаме добросовестных водителей, наверное, не осталось, — грустно вздыхает Осаму, — поэтому стоял я там долго. Представляешь, даже практически отказался от этой идеи. То есть, мы бы с тобой не сидели сейчас вот так, если бы в последнюю секунду передо мной не остановился тот прекрасный чёрный джип. Я подумал, что это знак, сказал им, что еду в Ниигату, а прикинь совпадение — они точно туда и ехали. — Они? — переспрашивает Накахара. — Ну да. Там ещё четверо мужчин сидело, но они подвинулись и я поместился. Ах, добрые самаритяне, не иначе. — Мг, на чёрном джипе и прямиком в Ниигату. — Не надо подозревать людей только потому, что они, в отличие от тебя, остановились. Хотя в твою консервную банку я бы всё равно не сел. Чуя усмехается на провокационную объективную ложь, но внутренне настораживается. Потому что история начинает приобретать оттенки той самой зарисовки, о которой он думал парой фраз назад. Переживать, конечно, незачем, потому что сейчас Дазай сидит перед ним вполне здоровый и даже открыто насмехающийся, да и признаков изнасилования Чуя на нём не заметил. Но дебилизм напарника в который раз восхищает. — Давай дальше. — Если бы ты меня не перебивал, мы бы уже закончили, — делает короткий глоток Осаму, и на бледных скулах уже блеснул пьяный румянец, — Итак. У них играл какой-то противный рок, что-то вроде того, что обычно включаешь в машине ты. Я сразу вспомнил о тебе и их компания показалась ещё более приятной. Вообще они парнями были неплохими: мы сразу разговорились, они давай у меня спрашивать, зачем мне в Ниигату, а кем я работаю, а где я учусь, а сколько мне лет, а есть ли у меня дама сердца и тому подобные милые формальности. Я сочинил им прекрасную историю о том, что я несчастный студент без денег, еду в другой город к знакомому, на билеты мне не хватило, да ещё и из общежития выгнали и со всеми друзьями разругался. Они заулыбались — наверное, им очень понравилась. Даже выпить мне очень настойчиво предложили, правда, снова расстроились, как только я отказался. — Ты угараешь сейчас? — Накахара понятия не имеет, что в нём сейчас преобладает больше: желание рассмеяться от количества тупости или со всей дури въехать кулаком в и так достаточно помятую рожу. Потому что вся сценка пока напоминает краткое моделирование ситуации «как поступать не надо ни в коем случае, если не хочешь быть найденным где-то у обочины со всеми разорванными отверстиями разом». Таким обычно молоденьких школьниц пугают, а он рассказывает так, будто это самый смешной анекдот за последнюю неделю. — Я оплачиваю свой кров, — серьёзно заявляет Дазай, — Поэтому говорю исключительно правду. Ехать нам было часов пять или что-то около того. Но мы проехали не больше двух и они вдруг, почему-то, свернули немного не туда. К Такасаки. Я им вежливо намекнул, что это немного не по пути, а они удивились, что я разбираюсь, и похвалили за сообразительность. Но успокоили, что сейчас заедем на заправку, хотя бензина у них было ещё полбака, но я-то не разбираюсь, может, прозапас. В общем, едем, а у них улыбки, знаешь, всё шире и шире. Я что-то подобное замечал у Мори, когда он вот-вот да всунет нам какое-нибудь задание в самóм порту. Это чтобы ты понимал уровень гадкости на их лицах. И вопросы всё более и более разносторонние. Спросили, почему у меня, такого привлекательного, нет девушки. Я им давай распинаться, что меня подобные узы не интересуют, а один из них, возле которого я сидел, руку мне на плечо закинул и спросил, было ли у меня когда-нибудь с парнем. Я такими личными деталями не делюсь, ты же меня знаешь, а они всё выпытывают и выпытывают. А дорога всё глубже в лес, всё дальше от нужной нам трассы, а заправки всё нет и нет.  Чую уже натурально передёргивает, и он резко икает, пытаясь выискать на чужом лице хоть намёк на шутку. А там только погружённость в воспоминания и напускная весёлость. Развязка уже не кажется такой желанной — Накахара представить себе не может, как она может развернуться, учитывая, что Дазай продолжает из себя строить умственно-отсталого. Горечь виски оседает на языке противным пеплом, и он быстро кладёт в рот кусок ветчины, чтобы её убрать. — В общем, в конце концов дорога кончилась, — непринуждённо продолжает Осаму, — и мы остановились на какой-то опушке. Они стали выходить — я за ними, и спросил, где они собрались заправку в такой глуши искать. Один из них, кажется, Марк, как раз пока я спрашивал, въехал мне по лицу. Причём с правой стороны, поэтому я среагировать нормально не успел, потерял равновесие и упал на колени. И тогда тот, который вёл, спустил штаны и сказал, что вот сейчас и заправятся. У Чуи вообще весь словарный запас атрофировался, пока он смотрит в глаза напротив, высоко вскинув брови. Лучше бы на портовом танкере или вплавь. — И что дальше? — эта фраза получается слишком хриплой, по крайней мере, хуже, чем он хотел.  Дазай грустно смотрит на него в ответ, тяжело вздохнув, да настолько трагично, что у Накахары почти встало сердце от правдоподобности, — от этого идиота можно буквально чего угодно ожидать, поверьте, — но идиот вдруг откидывает голову назад в таком же хриплом смехе. Напускной смех Дазая всегда казался странным — будто скрежет ногтей по стеклу, как то, что заставило бы волосы на голове приподняться у корней — почти зловеще. А вот настоящий — совсем иначе. Совсем тихий, будто неслышимый, но очень яркий. И сейчас Чую по-настоящему ослепляет. — А дальше действительно сцена восемнадцать плюс, — щёлкает двумя пальцами он, — Я их всех прирезал как раз тем ножом, который мне приставляли к горлу. Облегчённый выдох вырывается сам, хотя Чуя, конечно, знал, что примерно так и будет. Но нагнал же жути, мудачьё. — Ты идиот, — твёрдо заявляет Накахара, делая большой глоток прямо из бутылки, не обращая внимания на протестующие взмахи руками. — А вот и нет. Идиот бы не додумался, как развесить их внутренние органы на ёлке так красиво. К тому же, как сделать так, чтобы последний прожил как можно дольше, чтобы увидеть, куда я Марку… — Всё-всё, я понял, — обрывает Чуя, теперь уже морщась не от крепости, а от представшей перед глазами картины. Визуализация у него всегда была ничего себе. Хотя и подело́м этим уродам, но его желудок ещё не готов к такому испытанию сегодня.  — Нет, ты бы видел своё лицо, — улыбается Дазай, мило склонив голову к плечу, — Что, правда за меня переживал? Переживал, что Исполнителя Портовой Мафии поставят на колени какие-то четверо извращенцев? — Пошёл на хуй, — отворачивается Накахара от пронзительного тёмного взгляда, шмыгнув носом. — Кажется, несколько секунд назад ты очень боялся, что именно туда я и пойду. Но не переживай, я теперь никогда не забуду, насколько Чуя Накахара, на самом деле, любит своего напарника. — У тебя там не конец ещё, вроде, — быстро меняет тему юноша, предупреждающее поведя бровью, и Осаму молниеносно подстраивается под течение, поднимая стакан в немом тосте перед тем, как выпить, — Каким образом ты выбрался из леса? Тачку их угнал? — К сожалению, я немного перестарался с расправой, — качает головой тот, — и, возможно, прострелил какой-то важный аккумулятор, или радиатор… — Идиот. — Придумай уже что-то новое, правда. Даже скучно. — Бестолочь. — Ого, а вот это уже интересней. Короче, автомобиль был непригоден к использованию. Да и внутри у них ничего интересного не было: пара пачек презервативов и кошелёк, но и там на бутылку воды только наскреблось бы. Очень хорошо, что я запомнил обратную дорогу, и за минут сорок неспешной прогулки вышел обратно к трассе. Мой тайминг немного сбился, но зато я уже был почти на сто семьдесят километров ближе к тебе. Но, к моему огромному удивлению, на середине трассы меня брали ещё неохотнее, чем возле Йокогамы. Наверное, я выглядел достаточно нетипично для сельской местности в подобном костюме и перемазанными в крови руками. А может, ни у кого просто места в машине не было. Но повернуть назад я уже не мог, верно? И в прямом, и в переносном смысле. Поэтому решил немного изменить стратегию. А там как раз неподалёку было прекрасное озеро. — Нет, только не говори, что ты в него прыгнул, — зарывается лицом в простынь Чуя, прекрасно зная, к чему всё идёт. Дазай снова улыбается, но уже по-другому. Не снисходительно, не насмешливо и даже не злорадно. Просто... по-другому. Но Накахара не успевает разглядеть, как именно, потому что в глазах чуть плывёт от количества выпитого, а эмоция на чужом лице проскочила совсем быстро и улетела так же, словно потерянный кем-то бумажный пакет сдуло ветром. Спустя секунду Чуя уже не уверен, что это не навождение вследствии опьянения, но и так красные щёки обожгло сильнее, так, что захотелось слиться по цвету с простынью. Хуйня какая-то. — Если ты так не хочешь это слышать, то я, конечно, не скажу, — невинно вскидывает руки напарник, — Но цель у меня была какая: несчастного мокрого обокраденного и выброшенного посреди дороги студента люди посадят к себе более охотно, чем пугающего маньяка. — Не люди, а такие же уроды, как и те. — Я бы не был так опрометчив в этот раз. Но мне улыбнулась удача — в который раз за этот день — и передо мной остановилась прекрасная незнакомка на красном седане. Ты знаешь, она сразу прониклась моей историей. Даже пустила слезу, пока слушала, как ужасные бандиты насильно затащили меня в лес и избили, оставив там без единого гроша, а я ехал в Ниигату к больной маме, чтобы отдать ей свою последнюю стипендию. Она очень по-доброму ко мне отнеслась. Прямо ангел-хранитель. Тоже рассказала, что она едет туда же к своему парню и может меня подбросить туда, куда я попрошу. Почти остановилась на заправке, чтобы купить мне поесть, но я учтиво отказался. У неё были прекрасные длинные тёмные волосы и невероятно глубокие зелёные глаза, которыми она слишком настойчиво провоцировала меня вывернуть руль влево и дать нам разбиться вместе при столкновении с каким-нибудь грузовиком, и, я уверен, она была бы не против. — Ты её трахнул? — прямо спрашивает Чуя, отпивая ещё немного, теперь уже чтобы убрать это жжение на скулах, и оттягивает удушающую полоску чокера, пока Дазай смотрит на него как на вандала, который прервал поэта во время воспевания его музы, или который ворвался в Лувр и облил краской знаменитую Мону Лизу. — Это единственное, что тебя интересует в этой истории? — ужасается он, показательно подтянув к себе вторую ногу, будто хочет быть ещё дальше от такой скверной неромантичной натуры. — Нет, меня интересует, насколько сильно ты урод. Дазай тяжело вздыхает, смерив его строгим взглядом, и отбирает последний кусок сыра с тарелки. Надо же, какие мы нежные. — Прошу заметить: она даже слишком настойчиво просила меня об этом, — это не выглядело как оправдание, скорее, как излишне агрессивное отнекивание, — например, тем вполне недвузначным движением, когда пролила воду на достаточно глубокое декольте. — Да ты прям нарасхват сегодня, — ухмыляется Чуя, — сразу пять человек бились за твоё внимание. Надеюсь, твоё эго достаточно насытилось. — Надеюсь, твоё эго достаточно насытилось тем, что из всех пяти человек я выбрал именно тебя. Накахара не впечатлён. Он бездумно хмыкает, не обратив на эту фразу должного внимания, когда делает очередной глоток. Осаму любил разбрасываться подобным в его компании, и это давно вошло в привычку, уже не раздражая так, как раньше. Но под прикрытыми ресницами, пока горькая золотая жидкость скатывается по горлу, пополняя туман в голове новой приятной дымовой завесой, он замечает, что Дазай как-то смолк, уставившись на него чуть дольше, чем нужно было. Чуть дольше, чем обычно люди смотрят на то, как его друг — боже, фу, — пьёт. Как обычно смотрят на что-то, пытаясь это что-то запомнить досконально — как смотрят на стих, который нужно выучить за оставшуюся до урока перемену. Или как смотрят на что-то с надеждой, — как спортсмен смотрит на первое место на пьедестале. И Чуя снова не понял этот взгляд. Но стоит ему опустить голову, чтобы разглядеть его получше, как Дазай уже снова продолжает с той же задорностью, что и мгновением раньше. — К тому же, у неё был молодой человек, — пожимает плечами он так, будто раньше его когда-то интересовал статус его партнёрш, — Может, она об этом и забыла, но я прекрасно помнил и всячески ей напоминал. Правда, чтобы не быть высаженным за десять километров до точки назначения и идти их пешком, мне пришлось удержаться и не сказать ни слова про её руку на моей коленке и ответить на достаточно мерзкий поцелуй. И, когда мы уже заехали в город, а я попросил её забежать и купить всё нужное, если она рассчитывает на продолжение, я… — Ты сбежал? — Накахара снова покраснел, но теперь уже не из-за алкоголя и не от не пойми откуда взявшегося смущения — вполне возможно, что в комнате всё ещё слишком жарко, — а из-за усердно подавляемого смеха. Дазай теряет всю свою весёлость, вдруг насупившись. — Нет, я просто её покинул… — Нет, — перебивает Чуя, — Ты, скорее всего, украл у неё с заднего сиденья пакет, который она тащила своему парню как презент на свидание, и сбежал. — Да нет же! — повышает голос Осаму, — Я не сбежал, а просто ушёл по-английски… — Всё обломав девушке, которая мало того, что тебя, несчастного, везла двести километров, так ещё и рассчитывала изменить с тобой своему парню. — Да не сбегал я, блять. Накахара держался, правда. Он старался так сильно, что, должно быть, даже кончики ушей покраснели. Но собравшийся в полости рта воздух сам вырывается наружу, чуть не сложив его пополам, и юноша откидывается затылком на постель, всё же громко рассмеявшись. Прикрыл глаза он только потому, что, если сейчас увидит это перекошенное негодованием лицо, его определённо придётся откачивать. — Боже, я даже представить себе не мог, что ты такой идиот… — Накахара, иди на хуй. Дазай складывает руки на груди, гордо отвернувшись, пока Чуя вдоволь насмеётся и не сделает вид очень серьёзного человека, правда, сильно выдаваемого надрывистой болью в животе. — То есть, ты притащил мне… — Да, — больше никак не оправдывается Осаму, безразлично взмахнув кистями. Ого. Наверное, это будет вершиной его коллекции. Как минимум, у него ещё не было ни одной бутылки с настолько ублюдской историей. Теперь даже как-то жалко её пить. Но ещё жальче, наверное, всё же того парня, который так и не дождался свою девушку сегодня ночью, так ещё и без вина остался. Чуя делает длинный выдох, чтобы успокоиться, и только теперь переводит взгляд на всё ещё злого напарника, который всем видом показывает свою оскорблённость. Прозрачная капля, словно мелкий хрусталь, блестит в свете рябящего светильника, пока скатывается с длинной пряди, очерчивая острую скулу, и опускается к алым от алкоголя губам. Тени залегают в углублениях ключиц, а тёмные глаза сверкают то ли от опьянения, то ли отражая свечение дотлевающих звёзд. История абсолютно сумасшедшая. Но вполне в его стиле. Та, которую он и ожидал услышать, когда спрашивал о том, как. Но, к сожалению, вопрос «зачем?» остаётся без ответа. Но, если честно, Чуе он уже и не настолько важен. — Да ладно тебе, — мягко пихает его пяткой Накахара, поднимая свой стакан, — Я принимаю это как плату за то, что ты остаёшься, но, к сожалению, в благодарность не перекантуюсь в коридоре. — Кто-то обещал мне красноречивый тост, — всё ещё обижено, но явно с напускной обидой оборачивается обратно Осаму, в ожидании вскинув бровь. Чуя закатывает глаза, чуть качнувшись в сторону. Он и не заметил, как бутылка опустела. — Спасибо, дорогой и горячо любимый напарник, — пытается как можно более дословно вспомнить он, — за то, что скрасил мои серые «отпускные» своей компанией. Я тронут до глубины души. Дазай смотрит на него с сомнением, пересекаясь взглядом с голубыми глазами напротив, но всё же изгибает уголок губы, будто в виде одолжении стукнув по стеклянной грани в ответ. — Если бы ты умел так врать каждый раз на переговорах, возможно, Мафия уже была бы самой богатой организацией планеты. Пока Чуя допивает свой последний стакан, единственное, о чём он думает среди бесконечной пелены, — это о том, что, вероятно, не так уж и сильно соврал. Время потекло медленно, протяжно, словно липкая субстанция. В голове — пусто и блаженно. Ни одной мысли ни о чём рабочем. Ни о длиннющем отчёте, ни о завтрашних переговорах, ни о ожидающих на столе бумагах. Всё вытесняет человек, сидящий перед ним, продолжающий нести какой-то бред, который Чуя плохо понимает, но почему-то отлично поддерживает. Разговор утекает куда-то в сторону коллег, обслуживания гостиниц, гостеприимности персонала и пропавших без вести попутчиков. Темы меняются словно кадры на заевшей ретро-плёнке, картинки мелькают перед глазами калейдоскопом, хотя обстановка вокруг не меняется — если Дазай, конечно, не взмахнёт ещё раз руками так, будто всерьёз хочет куда-то улететь, доказывая свою позицию. Накахара пренебрежительно отмахивается, смеётся, повышает голос, отчётливо хочет плеснуть собеседнику в лицо остатки алкоголя на дне стакана. Осаму запинается, речь становится всё более и более нескладной — у него всегда так было, когда опьянение сталкивалось с сопротивлением в виде непрекращающейся мозговой деятельности, и если Чуя мог похвастать лишь пируэтами при движении, то Дазай иногда выдавал такие фразеологизмы, что не грех было ещё месяцок понапоминать ему об этом хотя бы для того, чтобы снова увидеть перекошенное негодованием лицо. Может, распивать бутылку на двоих было плохим решением, хотя когда это хоть раз их останавливало. Накахара не знает, который час, но знает, что ему хватило сполна, а Дазай ещё более-менее вменяемый. Тишина снаружи даже пугает. Пугает, словно гостиничный номер повис в чёрной пустоте — единственный кусок неба, который виден с пола из окна — а вокруг ничего. Вакуум. Космос. Ночная Ниигата и бесконечный океан. Чуя не планировал так. Но планы всегда были приоритетами Дазая, особенно та часть, в которой он должен был их разрушить. Накахара ненавидел то, что всегда отъезжает первым: будет у него хоть раз в жизни такая возможность, как поиздеваться над уснувшим раньше придурком? Если так, то точно не в этой жизни, что максимально нечестно, если так подумать. Когда они ещё мерились преимуществами, — то есть, от пятнадцати до пятнадцати: потом, слава богу, вроде появился мозг — у Чуи никогда не было большого отрыва. Они шли ноздря в ноздрю: Накахара был старше — Дазай выше; Накахара обладал Смутной Печалью — Дазай срать на неё хотел со своей Исповедью; Накахара был сильнее — Дазай изворотлевее.  Так Дазая ещё и алкоголь не брал. Получаются херовые три к четырём.  Три четверти.  Как раз тогда, когда Чуя уже собирался со стоном подняться, — кажется, отсидел себе нахуй копчик на этом ковролине, у которого от ковралина только название и функционал — лежать на полу, — чтобы первым занять самый удобный край кровати и, желательно, отвоевать край одеяла, пока Дазай соображает, в руке напарника каким-то магическим образом появляется колода карт. Может, и не магическим, а Накахара просто не успел заметить. Но лучше бы и не замечал, а сразу прикинулся мёртвым. И теперь понятно, куда это всё ведёт. — Нет, — протягивает он, поморщившись, — Пошёл на хуй. Я мало того, что не соображаю, так завтра ещё и вставать рано. И так из-за тебя всё по пизде. — Ты когда-нибудь обрати внимание на то, что у тебя дозатор нецензурной лексики вместе с рассудком отключается, — нахально намекает Осаму, что, сколько примерным Исполнителем ни притворяйся, а дворовые корни всё равно прорываются. — Плохо съехал, тему не сменил, — качает головой Накахара, всё ещё косясь на карты в его руке не меньше, чем как на съеденный собакой документ о повышении зарплаты, — Я не буду с тобой играть. Особенно сейчас. — А чем сейчас плохо? — невинно усмехается напарник, — Или Чуя-кун боится, что я его нагну в "двадцать одно"? — Никакого "двадцать одно"! — возмущается Накахара, взвешивая все "за" и "против". Правда, весам тоже плохо от перескока с тридцати градусов на сорок, поэтому их чуть клонит в неправильную сторону. Чуя ненавидел играть с Дазаем. Даже больше, чем сраные три четверти. И не важно, "камень-ножницы-бумага", шахматы или «давай кто угадает, мужчина или женщина первым выйдет из той кофейни, тот первым пойдёт на позицию?». Чушь это всё была. Каким-то образом этот ублюдок мог предсказать даже то, что из трёх предметов выкинет рука напарника в следующий ход. Шахматы — просто не интересно, так как партии могли длиться буквально до трёх дней, потому что именно в этот момент кто-то из них кому-то обязательно понадобится: или Хироцу зайдёт за Дазаем, потому что там что-то с Акутагавой, или Коё пошлёт посыльного за подопечным по какой-нибудь супер-важной причине, а то и Мори станет скучно и он вспомнит, зачем на самом деле ещё держит двух скандалистов в своих владениях и платит им зарплату. Всё остальное — просто не честно. Осаму и «честно» — вообще довольно далёкие друг от друга понятия. Общего у них только буквы «с» и «о» в составах.  Прокатывало только «на слабо». Причём каждый раз. — Я не идиот, чтобы играть с тобой в "двадцать одно" твоей колодой. — А во что тогда? — заинтересованно спрашивает Осаму, как будто Чуя уже согласился. И зачем вообще заниматься такой дурью? — В "дурака"? Накахара снова кривится, будто ему дали по больной ноге.  Нет, "дурак", по сравнению с "двадцать одним", ещё был ничего. Но игра с Дазаем в "дурака" заключалась далеко не в том, чтобы раньше соперника избавиться от карт. Дазай мухлевал абсолютно каждый раз, каждый раз по-разному, можно было бы даже сказать, почти мастерски. Как-то они с помощью его умений выиграли для Мафии новую точку в казино, когда переговоры зашли в тупик, и последний шанс был в предложении честной игрой достать себе заведение. Выиграть у Дазая можно было лишь в том случае, если схватишь его за руку прямо во время утаивания в складках бинтов козырного туза. Тогда Чуе автоматически присваивались победа. В целом, это был не "дурак", а "следи за чужими руками и старайся не собрать в своей всю цифровую вариацию нахер не сдавшихся мастей". Это уже было приемлемо, так как Накахара был достаточно внимательным и в победах они шли пятьдесят к пятидесяти. Но сейчас, когда пространство ещё кружится, а глаза слипаются, словно ему влили лишнюю капельницу морфия после порчи, Чуя точно не готов быть настолько сконцентрированным. Вернее, Чуя готов, а его — организм под большим вопросом. — Так а на что тогда? — с сомнением спрашивает он, — Денег у тебя всё равно ни гроша, как обычно. Дазай в задумчивом картинном движении постукивает картами по губам и протяжно мычит, будто действительно задумался. Но даже пьяному Накахаре вдруг становится ясно — это всё напускное. Он продумал эту игру ещё в Йокогаме, раз по какому-то странному стечению обстоятельств взял с собой никак не сдавшуюся ему в Ниигате колоду, а сейчас просто делает вид, что это всё случайность. Неужели даже виски просчитал? Урод. Зачем ему это нужно? Второе «зачем?» на сегодня, которое окажется без ответа. Юноша ахает, будто вдруг придумал, и опускает взгляд обратно, гадко улыбнувшись и блеснув ярким бликом в тёмных глазах. — А давай на желание? — предлагает он, заранее предугадав насмешливый «пф», с которым Накахара уже хочет подняться и уйти подальше, — Ну давай же. Года два уже, вроде, не играли. — По понятным причинам, — всё ещё отказывается Чуя, — Нет уж, спасибо. Мне и без игр такой хуйни хватает. — Ты совсем не азартный. А если именно сегодня выиграешь ты? Юноша криво поднимает бровь, оценивающе глядя на напарника. Он собирает волосы руками, завязывая их в низкий хвост, и разминает шею, заодно прикидывая, насколько плотная пелена легла на рассудок. Даже зная, что Дазай ублюдок и явно это продумал. Даже зная, что он готов вырубиться, как только висок коснётся подушки. Даже зная, что это предложение никогда не сулило ничего хорошего, как и всё исходящее от напарника. Выиграть всё равно хотелось. Хотя бы для того, чтобы получить это сраное желание. Тогда можно было бы решить вопрос с тем отчётом, если ничего интереснее не придумается. А ещё больше хотелось всё же поймать за руку, так же гадко ухмыльнувшись, только для того, чтобы своим выигрышем сломать тот загадочный план, закравшийся в лохматую тёмную голову, как сам Дазай сломал его своим приездом. Хотелось ужасно. Но опасность пугала.  Осаму выжидающе смотрит на него, и если левый глаз, привыкший к наблюдателям, опустил тёмную штору, не давая разглядеть внутри все гнилые намерения, то правый, обычно спрятанный под тонким слоем бинтов и даже сейчас укрытый тьмой непослушной чёлки, сиял провокацией. Пальцы в ожидании постукивают по граням потёртых карт, ускоряя ритм с каждой секундой, будто терпение совсем скоро лопнет, как в пятнадцать, когда подкинутая соперникам бомба опаздывает со взрывом уже на целые три секунды. Вот же сука. Опасность не пугала. Пугал сам Дазай. — Мудачьё, — выдыхает Накахара, протягивая руку обнажённой ладонью кверху, — Тасую и раздаю я. Козырь тоже определяю я и прямо сейчас. Пусть будет... — он сужает взгляд, будто стрелок перед выстрелом, — ...черви. Дазай довольно ухмыляется, передавая ему колоду с одобрительным кивком, и чуть заметно задевает тёплую кожу ледяными пальцами. У Чуи очень хорошие карты. Козырные валет и шестёрка, а значит, первый ход за ним. Десять крести и бубновая семёрка, а ещё две дамы, одна пиковая, другая крести. Он придирчиво осматривает карты на пример засечек, как на шапке, так и не лицевой стороне. Бинтов сейчас нет, так что можно сразу отмести примерно восемь подобных схем. Сейчас он абсолютно точно нацелен выиграть. И не упустит ни одного косого взгляда или движения рук. Кажется, он даже задерживает дыхание, когда упорно следит за каждой брошенной картой и поворотом головы. Даже умудряется просчитывать битые карты, примерно прикидывая, что может быть на руках у Дазая. Напряжённая тишина давит на уши, голова сейчас взорвётся от перегрузки, а брови сами сходятся у переносицы. Правда, Осаму играет вполне расслабленно, отбиваясь даже будто наугад, а нападая очень посредственно. Юноша даже не следит за тем, как редеет колода над червовой дамой, взгляд направлен преимущественно в потолок, а на губах всё та же безмятежная улыбка. Если это какая-то новая стратегия, то Чуя ещё её не видел. Пока всё идёт более чем честно, и на секунду даже кажется, что это желание будет первым справедливо разыгранным коном. Но Накахара не забывает, с кем играет, поэтому не даёт себе расслабляться, игнорируя плывущие крестики и ромбики. Спустя минуты три, пока Чуя думает, стоит ли использовать козырь, или лучше взять, Дазай томно вздыхает, откинувшись затылком на стену. — Ты, кстати, когда-нибудь думал о том, чем ты будешь заниматься через лет, предположим, пять? Тихая фраза отдаётся в голове эхом, когда юноша поднимает взгляд. А, вот теперь ясно. — Ты рассчитывал меня заговорить и отвлечь? Прости, но все диалоги о возвышенном — когда я выскажу свои требования за победу. — Нет, ты что? — разводит руки Осаму, будто его обвинили в жульничестве. Снова. В который раз, — Я просто подумал вдруг. Скучно в тишине сидеть, не находишь? — Тишина будет получше твоего голоса. — Это значит, что ты не знаешь ответа на мой вопрос? Накахара хмурится сильнее, собирая карты в руке. — Через пять лет? — повторяет он, дожидаясь ответного кивка, и задумывается, заранее зафиксировав в памяти положения чужих рук и расположения битых, — ...Я не планирую идти дальше по карьерной лестнице ближайшие лет так... десять. Меня устраивает моя должность и заработная плата. Думаю, правда, через лет пять я смогу набрать себе новый штаб и полностью обновить отряд Профессиональных Охотников. Они слишком нерасторопные в последнее время. С этими словами он всё же накрывает чужого крестового короля козырем, без сожаления глядя, как Дазай одним взмахом руки сметает этот кон к остальной куче. Тот усмехается, ожидая, пока Накахара возьмёт карту и тут же положит её на ковёр перед ним. — Ты даже не рассматриваешь вариант того, что можешь через пять лет сменить род деятельности? Кулаки не устанут крушить бетон по всей округе? — отбивается Осаму. — Да, — с уверенностью подкидывает Чуя, — Во-первых, я дал Огаю слово, которого собираюсь придерживаться. Плюсом, Портовая Мафия — всё, что у меня есть, и всё, ради чего я есть. Вряд-ли я сойду с ума настолько, чтобы вдруг податься куда-нибудь в обычный офис. Меня не отпустят, ты это знаешь. Если я, конечно, не умру. Это не звучало как-то зловеще или грустно. Просто как факт, давно принятый и проработанный.  Чуя знал, что работа в Мафии безумно опасна сама по себе, даже если ты можешь укрыть себя защитным полем, прикрывающим от града пуль. Он не просто знал — он сам говорил об этом каждый раз новым подчинённым, только принятым в отряд. Работая в криминале, ты просто не можешь не задумываться о том, что — рано или поздно, не важно — случайное ножевое станет фатальным. Что когда-нибудь напарник может не успеть, сработает человеческий фактор, препятствие, будет без сознания, убит, да что угодно, и порчу будет невозможно остановить. Какая-нибудь из этих бесконечных миссий может стать последней. Будь то простые переговоры или отправка в самый очаг ожесточённой битвы за территорию. Может, случится так, что боссу будет угрожать смертельная опасность, которую можно будет предотвратить только путём самопожертвования. Не важно. Накахара был готов.  Это не было чем-то удивительным. Это было тем, с чем Чуя привык жить. С чем они оба уже давно привыкли жить. Но Дазай вдруг останавливается на полпути к тому, чтобы отбиться, и зависает с картой в воздухе, как-то странно смотря на него в ответ. — Не умрёшь, — внезапно абсолютно серьёзно произносит он, хоть и с этой гадкой улыбкой, — уж поверь. Накахара молчит, особо не понимая, что это было, и не зная, что тут ещё сказать, и переводит взгляд на бесполезные карты, не помогающие подкинуть, смахивает всё в "биту". — Да, амбиций мало у тебя, — парирует Дазай с новым ходом, будто не заметил ни слетевшей с собственных губ фразы, ни быстро редеющей колоды, — Хотя бы длинноногую секретаршу бы назвал, которая будет тебе кофе носить. — А у тебя что, их много? — усмехается Чуя, — Наметил уже, куда денешь свою тушу через пять лет? — При лучшем раскладе, я надеялся, что через пять лет мне уже не придётся терпеть твою персону рядом. — А при реальном? Осаму поджимает губы, забирая последние карты, увенчанные желанной козырной дамой, и кидает косой взгляд на оставшиеся четыре в руке оппонента. — Я не знаю, — пожимает плечами он, — Я спросил тебя, потому что не вижу расклада для себя. — Да ладно, — отмахивается Накахара. У него два туза и две мелкие козырные цифры. Кажется, за разговором Дазай совсем забыл, на что они играют, и перестал пытаться смухлевать. Попался в свою же ловушку, — С тобой всё ещё ясней. Анэ-сан пророчит тебе прекрасную карьеру. К тому же, ты правая рука Огая. Очевидно, что, может, не через пять лет, но, надеюсь, что в самом далёком будущем, ясно, кто займёт его кресло. Дазай молчит. Он смотрит на двух тузов, брошенных ему прямо в лицо, и кажется, что правый глаз, привыкший к опущенной тёмной шторе, впервые попал на свет — настолько быстро и резко сузился зрачок. Ключицы проседают, когда он сглатывает, быстро проведя рукой по волосам. Накахаре не нравится осевший в воздухе пепел недоговорённости. Он пытается смахнуть его рукой, заглянуть получше сквозь удушающую пелену, понять, куда делся весь цвет с и так всегда бледного лица.  Но тут Осаму поднимает глаза, и кажется, словно два холодных хирургических скальпеля впились в его лицо, распространяя фантомную теплоту вырвавшейся в полость крови. Не теплоту — жар. — Посмотрим, — совсем неслышно говорит он, и уголки губ рвутся в мягкой улыбке. Чуе кажется, что она словно проспиртованный пластырь на рану. Будто Дазай хочет наклеить её на Накахару, сам не зная, зачем, ведь пока не кровит. Пока видимых повреждений нет. Будто старается заранее вылечить последующий выстрел ещё до того, как зарядил пистолет. Накахара не знает, что вызвало такую реакцию. Что было не так в его фразе? Преемность поста лидера организации всегда была как на ладони, они говорили об этом уже много раз. Дазай всегда знал об этом, но всегда отмахивался, отбиваясь от подобных фраз своим: «тебе стоит боятся моей власти, потому что в таком случае, поверь, я сделаю тебя своей собакой на законных основаниях, и уже тогда ты не сможешь даже подать голос в мою сторону». Чуя, если быть честным, всегда боялся, что этот момент действительно настанет. Почему-то ему казалось, что их дуэт существует вне пространства и точно вне времени. Пусть он и не произнёс это вслух, но когда Дазай спросил про его жизнь через пять лет, первое, о чём подумал Накахара:«какая разница, если ты всё ещё будешь моей головной болью?». Посмотрим. Посмотрим на что?  О чём он недоговаривает? Зачем он приехал? Зачем предложил играть на желание? Зачем весь вечер смотрит на него так? Зачем… —Ты проиграл, Чуя-кун. Радостный восклиц заставляет Накахару вновь опустить затуманенный размышлениями взгляд обратно в свои карты так резко, будто его заметили за чем-то запрещённым, и ошеломлённо заметить, как напарник довольно взмахивает пустыми руками, а на ковре перед ним лежит тот самый валет с красным сердцем в уголке, который он получил ещё при первой раздаче и который вышел из игры на втором коне. Чуя непонимающе смотрит на свои бесполезные «девять» и «десять», зло ударив ими по полу. — Сука! Ты смухлевал! Этот валет был моим и вышел чёрт знает сколько времени назад! — А кто докажет? — пожимает плечами Осаму, — У меня нет карт? Нет. Ты можешь отбиться? Сомневаюсь… — Да какого хуя каждый раз! — Такова судьба, Чуя. Вот такая жестокая. Не пытайся отделаться от очевидного поражения и перевести стрелки. Я выиграл и имею право на желание. Всё правильно? «Не пизди, что не придумал его ещё в Йокогаме и только ради него разыграл весь этот цирк». Накахара рычит, сжимая руки в кулаки, и забывает совершенно всё, о чём думал, и всех вопросах, которые Дазай успел разглядеть в горящих синих глазах. Скрипит челюсть от несправедливости, когда он откидывается затылком на постель. — Блять, как же я тебя ненавижу. В следующих раз накручу язык на одно место. Ну, давай, вперёд. Только, я тебя прошу, ничего пошлого или того, из-за чего меня могут уволить, чтобы не было как в прошлый раз. — Не волнуйся. Тебе понравится, — с готовностью улыбается Осаму, собирая свою колоду карт обратно в коробку.