143 градуса в тени

      «Самое интимное, что можно делать пальцами — рисовать» — медленно-медленно выводит Эндрю уже в сотый раз. Всё равно выходит кривовато: вблизи надпись выглядит ещё более-менее сносно, но при убавлении масштаба рисунка буквы начинают плыть и прыгать как сумасшедшие. Можно ли было забить на это ещё полчаса назад? Определённо. Но шанс был упущен, и теперь всё держалось на стойком деле принципа. В конце концов, хотите сказать, что Эндрю не сможет победить грёбаные буквы? Чёрта-с два.       Из его груди рвётся раздражённый вдох, а желание разбить планшет начинает казаться не таким уж и нетрезвым, но Эндрю, вопреки скуке и одеревеневшим пальцам, приближает изображение и вновь вырисовывает корявые буквы. Будто на это хоть кто-нибудь обратит внимание, когда настенная картина, на которой и пишется мотивационная цитата, является лишь мелким фоном для более интересных событий, что должны были развернуться на переднем плане. Вообще, до такого никогда не должно было дойти — причём слово «никогда» используется здесь в чистейше категоричном смысле, а не усиленно драматичном, как можно подумать. Весь этот комикс, над которым и кряхтит Эндрю не первый месяц, фактически был создан прикола ради. Ну и, возможно, чутка из побуждений доказать свою правоту. Правда последнее он так и не оправдал:       Изначально всё началось с идеи Би. Иногда Эндрю вообще жалел, что полез к ней с расспросами об отношениях — ему не то чтобы и надо было их понимать, и так неплохо жилось, просто в кратковременном порыве (ну, когда сидишь под покровом ночи и грустно втыкаешь в стену, блуждая в фантазиях о несбывшихся «что, если...») он вдруг решил, что, возможно, Аарон и его подружка выглядели не так дотошно, как это воспринимал Эндрю. Всего один ма-аленький намёк, который и намёком-то являться не собирался, и началось...       — Я очень рада, что ты затронул эту тему...       — Конечно, это всё может быть неловко для тебя...       — Это не всегда просто. Судя по всему, тебе не совсем понятна модель поведения других — почему бы тогда не создать свою собственную?...       — Ну что ты, Эндрю, для этого совсем не обязательно вступать в настоящие отношения. Прежде чем ты спросишь, фиктивные тоже не совсем выигрышный вариант...       — Тебе ведь нравится рисовать. Ты никогда не хотел создать комикс? Никто не узнает, что автор — именно ты, а фидбек даст мотивацию продолжать. Возможно, кто-то из читателей сможет помочь тебе...       Тогда Эндрю фыркнул, закатил глаза, сказал что-то вроде: «Через пару недель мы будем обсуждать концепцию хейта и его влияния на меня. Или моего влияние на него», развернулся и ушёл. Создать комикс, да ещё и романтический, казалось до абсурда тупым решением. Эндрю совершенно не понимал, как это могло ему помочь. Разве что добавился бы ещё один предлог не выходить из дома. Но на деле всё оказалось не настолько уж и бесполезным.       Эндрю создал прототип себя, придумал какого-то симпатичного паренька в первые кандидаты своих партнёров и нарисовал что-то вроде вступления. Так, на скорую руку. И забил на это на добрую пару дней. Когда он вновь зашёл на сайт, где разместил первую главу, делать больше ничего не пришлось: каким-то образом его каракули обрели популярность. Конечно же, не такую уж и вопиющую: в конце концов никто в общей массе не стал бы читать какой-то новый ноунеймовский проект; но, глянув на другие новичковые комиксы, разницу можно было легко заметить.       Как и говорила Би, «фидбек дал ему сил продолжать», и вот теперь он здесь, рисует, блять, первый поцелуй, представления о реальности которого у него и в помине нет. Не то чтобы это было чем-то сверхсложным: губы в трубочку и вперёд. Однако из-за отсутствия опыта Эндрю без понятия, как вообще люди реагируют на нечто подобное.       Вроде бы, это и было целью создания комикса, да? Научиться понимать чувства других. Но единственным исходом событий, при котором Эндрю понял бы механику поцелуев, было бы взять блокнотик, ручку, подойти к какой-нибудь неловкой новоиспечённой парочке и попялиться пару секунд на то, как те сосутся. Мол, «вы продолжайте, продолжайте, мне просто нужно увидеть выражение ваших лиц». Но это звучало по-маньячески, так что Эндрю не подходило (хотя кому мы врём: если бы не собственный рвотный рефлекс, он бы так и сделал).       Сначала он рисует нечто странное. Ноль анатомии и ноль логики — разбирайтесь сами, где там чья рука, а где нога (если они вообще есть). Потом, когда «шутейки, прикольчики» не помогают Эндрю со сценой, он подходит к делу со всей серьёзностью. Пробует что-то вызывающее: его прототип — Джейкоб (никто его не осудит за стыдливую любовь к «Сумеркам», неа) — сидит на столе, объект воздыхания — Алекс — становится меж его ног. Выходит вполне себе неплохо. А что? Лиц почти не видно, только диалоги подрисуй — и готово. Только вот Эндрю вовремя задумывается о предыстории. Вот вы тоже на следующий же день после неловкого разговора (а до этого полугода хождений вокруг да около) восседаете на столе чужой кухни? В квартире, где были единожды в своей жалкой жизни, да и то только в прихожей?       Пришлось всё стереть. И вот тут-то всё пошло по одному месту. Всё, что Эндрю знал о романтике, — это бесчувственные рамки дешёвых фильмов и зазубренные края отношений между несколькими парами приёмных родителей.       Конечно же, можно было бы просто создать банальнейший ход. Начиркать, там, миленький парк. Птичек на деревьях. Солнышко и ни единой тучки на небе. Лавочку с глупыми надписями «Ю + В = Любовь». Джейкоба и Алекса, сидящих на ней, со стыдливыми красными пятнами на щеках и шее. Или, например, придумать что пожёстче. Притащить Джейкоба в гей-клуб, запивать свою невзаимную любовь, и туда же впихнуть Алекса — пай-мальчика, которого вдруг затащили туда друзья. А потом свести их какой-нибудь глупой фигнёй — ну, допустим, общим проектом по биологии, — разговорить, а потом — бух! бах! — уменьшить между ними дистанцию.       Но какими-то судьбами Эндрю всё это пропустил мимо ушей и, будучи заворожённым внезапно снизошедшей идеей, перетащил сцену в комнату изобразительного искусства... Видите ли, картины ему порисовать захотелось. А то, что теперь выкручивайся с поцелуем как хочешь — об этом мы и думать забыли. Нельзя, вот ни за что нельзя сделать первый поцелуй плохим в таких обстоятельствах. Он должен пестреть чувствами и ощущениями, чтобы, блять, у читателей ноги подкосились, прямо как у Джейкоба, и всё тут.       Только вот пока что тут подкашивается лишь самоуверенность Эндрю. Ме-едленно-медленно так кренится в сторону — как прыгающие буквы на картинке.       Он вновь недовольно пыхтит, когда надпись выходит кривой, но в конце концов махает рукой. В искусстве нет границ, кто знает, в каком состоянии писалась та картина. Может, её нарисовал пьяный преподаватель, вот буквы и поплясали кто куда.       По идее, фон готов. Однако осознавать это ой как не хочется. В любой другой день Эндрю выдохнул бы с облегчением. Но явно не сегодня — явно не тогда, когда он потратил весь свой выходной на одну лишь подготовку к одной лишь сцене, факт которой заставлял Эндрю задумываться о том, чтобы удалить комикс к чертям собачим.       Очевидно, не захотев мучиться и дальше, Эндрю сохраняет готовый рисунок и оставляет до лучших дней. А сам, сдерживая зевок, глядит на время — почти двенадцать ночи. Он даже не утруждает себя уборкой, просто кладёт планшет вместе со стилусом на тумбочку у кровати и выключает ночник.

🌜🌜🌜

      — Ну что? — тихонько спрашивает Рене. Она незаметно подходит к Эндрю со спины, но он даже не дёргается — настолько это очевидно и при минимальном шуме. — Как продвигается?       — Никак, — драматично отмахивается Миньярд. Рене продолжает пристально глядеть на его лицо, ожидая подробностей.       А что ещё он должен сказать? «Творческий кризис»?       Вместо слов Эндрю со стоном бьётся головой о парту. Рене рядом сочувствующе вздыхает, отодвигает соседний стул и с грохотом плюхается на него.       — Возьми перерыв, — говорит она так, будто это действительно поможет. — У тебя в последнее время слишком мало впечатлений — вдохновение черпать не из чего.       — Будто раньше моя жизнь была наполнена красками, — бурчит Эндрю куда-то в сгиб локтя. Если честно, он вообще сомневается, что Рене разобрала хотя бы половину фразы, но, тем не менее, она отвечает:       — Ну-у, может, ты и не далёк от правды, — прямо, как всегда, — но это не значит, что я не права. Тебе нужно развеяться. Отключись от нужды рисовать, взгляни вокруг.       Эндрю даже имени её не произносит — лишь поворачивает голову и осуждающе щурит глаза. Не то чтобы у него остаются силы на слова.       — Ладно-ладно, слишком банально, я знаю. Хочешь, я познакомлю тебя с Нилом?       Эндрю приподнимает бровь.       — Он новенький, я рассказывала тебе не так давно, как познакомилась с ним. Неплохой парнишка, мне кажется, чем-то вы похожи.       Эндрю меняет взгляд на скептический.       — Я знаю, что ты помнишь, — вздыхает Рене. — Но вы могли бы найти общий язык. Я более чем уверена.       Эндрю вовсе устало прикрывает глаза.       — Не нужно делать вид, будто ты против. Мы оба знаем, что это не так. И знаешь что? — Рене наклоняется, будто вот-вот раскроет большой секрет. Эндрю соврёт, если скажет, что это не привлекает его внимание. — Он о-очень похож на Алекса, — шепчет она, после чего подмигивает и откидывается на стуле.       Наступает молчание — Эндрю всё ещё лежит на парте, а Рене утыкается в мобильник. Как всегда даёт ему время на подумать. Иногда это так бесит — как она понимает его без слов, зная, куда следует надавить, не переступив невидимую границу.       Он стучит пальцем по дереву на протяжении всего урока и делает вид, будто о-очень заинтересован в структуре английского. На самом же деле мысли о загадочном Ниле заполняют разум, вытесняя все размышления о комиксе. Рене не стала бы врать, говоря, что тот неплохой парень. Не то чтобы Эндрю грезил о новых знакомствах, но скрепя сердце можно было бы предположить и такой исход. Вдруг это действительно поможет? «Похож на Алекса». Сомнительно, но...