Под осколками

      Для старших обитателей особняка приход Артура домой начинается с грохота двери, ударов по стене мимо выключателя и отборного мата – судя по всему, тот запнулся на пороге, едва не угодив носом в ступени. Стойкий запах перегара тут уже никто не воспринимает: этот элемент настолько привычен, что не перетягивает на себя и толики внимания.       Скотт точно знает, что нормальные люди в это время спят. Нормальные воплощения, в общем-то, тоже, и прямым доказательством тому служит Дилан, отключившийся с час назад как минимум. Это те, у кого с головой не все мирно, слоняются по тёмным коридорам – или, как в случае младших, по тёмным улицам.       Патрика дома нет. Скотт не дурак и вполне способен понять, куда в этот беспокойный для Северной Ирландии, но всё-таки тихий час, сбегает брат, и уже морально готовится слушать за завтраком новости о взрывах и перестрелках на соседнем острове. Артура вот дома тоже не было до последней минуты, но теперь это нелепое нечто, разодетое похлеще попугая, бурчит недовольно себе под нос, все ещё тщетно пытаясь нащупать хоть какой-то источник света. Скотт тяжело вздыхает: без раздражения и злости, скорее с разочарованием. Найдёт ведь рано или поздно, а глаза уже привыкли к полумраку.       — Хоть бы помог, сука, — выплевывает злобно Артур, когда комната наконец озаряется бьющей по зрачкам яркостью. — Сбилась в доме, значит, шайка ебучих эгоистов…       Скотт не хочет его слушать. Скотт в принципе хочет исключительно заткнуть это лохматое недоразумение, но разве это когда-то бывало так просто? Времена, когда Артур при нем боялся пикнуть, канули в лету ещё с десяток веков назад. Совершенно случайно мелькает сравнение с мелкой злобной собачонкой: тоже тявкает в пустоту и на каждого, трясясь от злости. К сожалению, намордники для чихуахуа использовать у людей не принято.       — Не вижу причины помогать тому, у кого полный комплект рук и ног при себе, — парирует Скотт, мысленно добавляя: "И язык заточен хлеще мясницкого ножа". В слух он этого, конечно, не говорит. Скандала на ночь глядя не хочется никому.       Хотя, судя по всему, с "никому" он очень сильно поспешил.       — Вот так собираешь вас, ублюдков, в тепле, следишь, чтобы никто ни в чем не нуждался на протяжении веков… — О, эти истории у них уже звучали. Скотт в этот раз даже не хочет отвечать. Был бы тут Патрик, он бы отрезвил Артура хорошо поставленным ударом, напомнив о сотнях нужд, в ответ на которые Англия только плевал в лицо. Но Патрика тут нет.       Есть только спящий до сих пор магическим образом Дилан, которого очень не хочется будить. И подумать страшно, сколько возни тогда начнётся с этим пьяным белобрысым чудовищем.       У Артура, увы, совсем другие планы.       — Я знаю, что вам, выблядкам, никогда не было до меня дела. Никогда, чертовы вы уроды, какого ж хуя вы до сих пор не провалились в ад? — Скотт знает, что ад – это минимум, который Артур желал бы им уготовить. А еще Скотт знает, что это взаимно. Об этом говорит всеобщее напряжение за завтраком из года в год, убийственные взгляды, плевки ядом и много чего еще, но почему-то никого еще не запугали и не вытравили. Кроме, разве что, Эйре – но Скотту хочется думать о том, что тому просто крупно повезло всадить Артуру нож под ребра в удачный момент.       Иначе придется признать, что даже этот шалопай смог отбить свою свободу, а он так и сидит здесь. Гниет на пару с Англией, потому что выжить среди падали невозможно, не понабравшись от нее разного рода дерьма. Они здесь все страдают от этой гнилостной вони, только деться от нее некуда: Дилан предпочитает делать вид, что ничего страшного не случилось, а Патрик, закладывая взрывчатку под массивные стены, лишь засыпает себя обломками.       Артуру-то, наверное, хорошо. Он в своем трипе, затянувшемся на десяток лет минимум, вряд ли понимает, что тянет в пропасть всю семью.       — Как будто ты согласишься нас туда отпустить, — хмыкает Скотт себе под нос. Но Артур, к чужому удивлению, все слышит.       Старший наконец-то смотрит на него в упор. В теперь уже освещенном проходе он замечает, как щуплая шатающаяся фигура принимает настолько твердое положение, насколько это сейчас возможно. Артур опасно выпрямляет спину и щурится: истинный лев, готовящийся то ли к драке, то ли к охоте. Такого "хищника" Скотту и голыми руками переломать нетрудно: судя по тому, как Артур делает шаг вперед, его можно было бы повалить на пол легким дуновением ветра. Но их силы сейчас особенно неравны, а бегать за полудохлыми псинами ему не нравилось никогда.       Это ведь не он тут веками драл подгнивавшее мясо со скелета могущественной империи, пока та не рассыпалась в крах. Артур забыл, что даже самого великого зверя когда-нибудь сожрут и не подавятся коршуны, а теперь платил за свою забывчивость.       Может, на самую малость, на самую ничтожную каплю Скотту его было даже жаль.       — Вас? Отпустить? Вас-то, трех сволочей? — Артур смеется, смеется так, что всему живому в радиусе километра явно захочется либо свалить, либо передохнуть. Эта легкая нотка безумия сквозит в нем где-то с того момента, как ушел Эйре. Тлеющий уголек стал искрой, когда они на официальном уровне отпустили Мэттью. Патрик своими хаотичными поджогами распалил этот пожар до такой степени, что Лондону вот-вот грозило второе сожжение.       И хорошо, если на пепелище останется хотя бы фундамент.       — Сдохнете тут, — заявляет Артур, упрямо вскидывая подбородок. В следующую же секунду он путается в собственных ногах, почти падая на пол, и Скотт уже почти добавляет в список дел химчистку для белоснежного ковра… но ковер, благо, Артур филигранно огибает.       Ссаный, мать его, джентльмен. С разбитыми губами, размазанной помадой и звериным взглядом.       — Что и требовалось доказать. — Ругаться с ним хуже, чем в детсадовцем, но у Артура настроение грызть за каждое слово. Именно этим он и продолжает заниматься.       — Я успею отсмотреть, как по вам споют упокойную, — усмехается Артур, а Скотт только и слышит, что то тихое бешенство. — По вашим радикалам, повстанцам, ассамблеям, кто у вас там еще есть, мать его… Слышал меня, а? Патрику утром можешь передать то же самое. Чтобы я для этого убогого еще повторно распинался, да к черту. Чести дохуя. Это, если ты заметил…       Артур начинает повышать голос, и терпение заканчивается в конец. Скотта злит, что ему приходится опять решать проблемы за младших, что в этой семье вообще когда-то появилась пятая составляющая, что эта составляющая сейчас ведет себя хуже отпетого подростка из приютов для неблагополучных детей. Артур ведет себя так, как будто в жопе у него заиграло детство, в свое время пробитое на мечах и проплававшее в Северном море, но ему Скотт в няньки не нанимался. Уж точно не сейчас, когда обоим стукнуло за тысячу и даже больше.       Англию хочется запереть где-нибудь в чулане, а не воспитывать. Патрика, чье имя так кстати напоминает вновь Артур, распаляясь с новой силой, закрыть где-то в целях профилактики хочется не меньше.       Ему ничего не стоит покрепче уцепиться младшему за ворот, утаскивая в сторону ближайшей ванной. Вместо протрезвителя отлично подойдет шокирующая новость или холодный душ, но первого под рукой не оказывается, зато второе ждет на другом конце коридора. Артур не умолкает всю дорогу, вяло брыкаясь и спотыкаясь порой. Скотт в какой-то момент шипит ему сквозь зубы:       — Закрой рот.       Но Артур вполне ожидаемо открывает его только шире. Сопротивления почти не оказывается: еще бы, какое тут сопротивление? Только говорит без умолку: о Линне, о Глазго, о Дерри, и готов разораться чуть ли не о самом якобитском восстании, но болтовня прерывается ударившей ледяной струей по борту ванной и отборными матами.       — Успокоился? — И, надо же, младший утихает меньше, через минуту. Скотт выжидающе смотрит ему в глаза, и в ответ на него смотрят с отборной ненавистью. В доме наконец-то воцаряется тишина. Дрожащие от злости и холода губы под черной помадой больше не искривляются в обиженных тирадах.       Так определенно лучше. Может, подобную профилактику стоило начать еще с того момента, как ключ повернулся во входной двери.       — Вот же сука, — швыряет он, вздрагивая от холода и ярости, которая едва успела разлиться по крови. Он молчит несколько секунд, а затем откидывается на край. Не рассчитал: затылок ударился о плитку, отдавшись глухой болью. В спину неприятно уперся шланг от душа. — У тебя определенно есть сигареты.       — Есть, — равнодушно соглашается Скотт, наблюдая за свернувшимся в считанные мгновения цирком.       — И зажигалка.       — И зажигалка.       — Так какого хуя мы все еще лясы точим? — Голос Артура больше не звучит как нападка, хотя он сам не выглядит ни капли расслабленным.       В его позе Скотт узнает какое-то до боли знакомое напряжение, не сходящее даже в глубоком сне. Думать об этом не хочется, а потому он лишь молча протягивает Артуру пачку. Когда-нибудь они однозначно поставят в доме сигнализации, и подобный беспредел закончится: кажется, Артур сам этого хотел.       Но "когда-нибудь" не видится ему ни в ближайшем месяце, ни в ближайшем году, а потому остается только отвести взгляд. Он только надеется, что Артур не решит затянуть шарманку из откровений. Во всей этой вакханалии разбираться уже претит.       Их общие на четверых монстры все смелее выбираются из пещер, и Скотту совсем не хочется смотреть им в глаза.