Это пройдёт, правда

До смешного короткий остаток сигареты замирает во рту Картмана, игнорирующего угрозу получения ожога, когда Кайл проговаривает слова утешения самым ласковым и участливым тоном из всех возможных: — Это пройдёт, правда. Поверь мне: я знаю, о чём говорю. И чёртов мир замирает тоже, когда направление встревоженного еврейского прищура сбивается, оторвавшись от наматывающего сопли на кулак малолетки-переростка, и устремляется на мгновение в сторону Эрика выпущенной стрелой, которую курящий успевает поймать, задержав в миллиметре от сердца. «Да что ты вообще понимаешь?» — неозвученное застревает в горле комом. Жар, добравшийся до фильтра, припекает губы. Фитиль терпения Айка догорает, разгоняя реальность до привычной скорости. Бычок высвобождается из разомкнувшейся от неожиданности хватки настрадавшейся плоти и летит вниз, потому что приёмыш толкает старшего брата в грудь, вынуждая отойти, и гневно вопит: — Да ничё ты не знаешь, козёл! Ненавижу, когда ты так себя ведёшь! Умник хренов! Тринадцатилетка уносится прочь из кухни, ныряя в толпу, чтобы затеряться среди тел танцующих, и Кайл вздыхает, в нерешительности хмурясь. Собирается то ли броситься следом, как и подобает ответственному взрослому, пообещавшему присматривать за младшим, то ли махнуть рукой и продолжить напиваться, как того требует случай — не каждый день ведь лучшему другу исполняется восемнадцать. — Забей, — Картман топчет окурок носком ботинка, вырывая одноклассника из плена мыслей и делая выбор за него. — Переживёт. Брофловски задумчиво кивает, словно соглашаясь со сказанным, но по-прежнему верит в обратное: первая любовь не проходит бесследно, у некоторых — не проходит вовсе. Нужно просто смириться и жить дальше в надежде, что однажды чудо произойдёт и наконец-то полегчает. Кайл действительно разбирался в том, о чём говорил Айку, только вот слова его не были полностью правдивыми. Не скажешь ведь о подобном ребёнку? — Пожалуй, ты прав. Очередная ложь — оба знают. — Ну что, погнали? — Сначала убери за собой. Эрик закатывает глаза, цокает языком и недовольно ворчит, но почему-то не противится, хотя перечить Кайлу по поводу и без — удовольствие, от которого он редко отказывается. Поднятый с кафельного пола труп сигареты летит в мусорное ведро, но уходить пока рано — многозначительный кашель напоминает о том, что нужно вымыть руки, желательно с мылом. И Картман вновь послушно выполняет чужую просьбу — в благодарность Брофловски улыбается скупо и вымученно, всего одним уголком рта, но даже такой признательности хватает, чтобы внутри всё перевернулось с ног на голову. «Это пройдёт, правда». Ага, как же. После пули, выпущенной в висок. Ребята появляются в зале в самый разгар душещипательного, но нелепого поздравления. Музыка приглушена, гости если и перебрасываются фразами или шутками, то шёпотом, чтобы не мешать, а фокус общего внимания сконцентрирован на смущённом виновнике торжества. — Мужик, отвечаю, с такими здоровенными яйцами, как у тебя, в этой жизни чего угодно можно добиться. И ты добьёшься! — Кенни, повисший у Марша на шее, поёт имениннику дифирамбы, позабыв о том, что хихикающая Венди, в нежном платье похожая на распустившийся бутон, снимает их на видео. — Выпьем же за Стэна, моего дражайшего чувака! Вот же хипстерское дерьмо… Осушив одним глотком схваченный с подноса стаканчик с пойлом, Маккормик подаёт пример собравшимся. Народ хлопает в ладоши, улюлюкает и чокается, а довольный гул волной расползается по комнате, вторя алкоголю, то и дело выплёскивающемуся через бумажные бортики одноразовой посуды. Место рядом с Маршем освобождается, но ненадолго. Тестабургер спешит обнять обладателя «гигантских яиц» — заявление, конечно, спорное, потому что, по мнению Картмана, Стэн был той ещё размазнёй, да и в раздевалке спортзала ничем выдающимся не блистал… Но пусть порадуется хотя бы раз в году, ладно. Повод-то весомый. К сожалению, у хмельного веселья, передающегося воздушно-капельным путём, получается поразить далеко не каждого — зануда-Кайл, например, не перестаёт грузиться и лишь сильнее напрягается, не обнаружив среди карусели мельтешащих голов знакомую катастрофу с торчащими во все стороны прядями. Вдохновением для укладки Айка явно послужило что-то из японской анимации — типичный подростковый бунт, буквальное воплощение фразы «мам, это не просто фаза». Эх, молодёжь! А вот Картман в его возрасте!.. …Тринадцатилетний Картман точно так же убивался из-за разросшейся и прожорливой чёрной дыры в груди, чего уж греха таить. — Забей, — повторяет он, намешав виски с колой и протянув напиток приунывшему. — И расслабься. Улицу замело, мы у чёрта на куличиках — никуда твой брат не денется, даже если захочет. Пошароёбится по ферме, может, прибухнёт, и завалится где-нибудь спать. Это у вас семейное. «Как и тяга к дурным причёскам», — вновь недоговоривает Эрик, вспоминая образ Великой и Ужасной Шейлы Брофловски — женщины, из чьей вагины вылез еврей. Вздрагивает, будто отряхивая наваждение. Зря про вагину подумал, ой зря… Однако напоминанию о дурной привычке одноклассника отрубаться под шумок в самых неожиданных местах, которое в теории должно было Кайла зацепить, провоцируя на агрессию, или хотя бы смутить, обращая к стыду, не удаётся пробиться через плотную стену тревоги. Когда лампочки на потолке гаснут, уступая право рассекать тьму пляшущей светомузыке, когда кто-то набалтывает громкость на стереосистеме, призывая вернуться к прежнему занятию, когда Стэн опускает ладони на атлас талии Тестабургер, обволакивая возлюбленную искрящейся метафизической нежностью, Картман хватает его за предплечье и тащит в самое сердце телосплетений — ведь гораздо проще затеряться у всех на виду. В этот раз уже Кайл не препятствует, послушно повинуясь чужой воле и подыгрывая замыслу. Но для приличия спрашивает: — Что ты творишь? — Наношу добро. Причиняю счастье. Холодные пальцы отпускают тонкую жилистую руку, вопреки желанию намертво приклеиться, чтобы стать единым целым, но удерживать Брофловски и дальше — плохая идея. Слишком неловко, слишком неправильно и слишком не в тему. Движения Эрика плавны и размерены, но бодры, в какой-то степени даже грациозны. Он разрушает очередной стереотип о людях ширококостной комплекции, переступая с ноги на ногу в такт, сам становится продолжением песен. Нелепые попытки Кайла приноровиться, чтобы соответствовать хотя бы чуть-чуть, больше походят на эпилептический припадок, но Картман, прикованный невидимыми цепями, не может оторваться, не может на него не смотреть. Танцующий жидёнок — донельзя редкое зрелище, завораживающее и запретное, словно фрагмент из влажного сна. В какой-то момент Брофловски сокращает дистанцию и их щёки соприкасаются — низ мягкого живота каменеет. — Признайся, что «Шаг вперёд» — твой любимый фильм. Иначе я не смогу придумать нормального объяснения тому, почему ты так чертовски хорош, — прерывисто кричит Кайл на ухо, сбавив темп. Опасная близость. Но по-другому вести диалог не получится — чересчур шумно. — После «Сумерек» и «Страстей Христовых», ага. Ты меня раскусил, — Эрик фыркает. — Я чертовски хорош без причины. Прими это как данность. — Размечтался… Кайл наклоняет голову в намерении сказать что-то ещё, но встречает препятствие в виде внезапно материализовавшегося в воздухе Маккормика. — Позвольте украсть вашу даму, — протягивает он, вклиниваясь между парочкой, которая парой не является. — Де-е-етка, потанцуй со мной. Всё происходит настолько быстро и стремительно, что оба не успевают опомниться. Кенни, вальсируя, уводит Картмана — недалеко, лишь на пару шагов. Довольным лицом упирается во вздымающуюся грудь — оплот стабильности и спокойствия. Оставшийся в стороне Кайл прыскает в кулак и машет рукой, мол, развлекайтесь. — Тебя какая муха укусила? — изумлённо вопрошает Эрик, впрочем, не отталкивая прилипшего друга. — Я сам кого хочешь покусаю, — смеётся Маккормик, до жути костлявый, но тёплый, как печка. — Не веришь? — Верю. Лаконичность ответа запросто можно было бы объяснить тем, что Картман знал его как облупленного, но правда куда прозаичнее — ряд неровных зубов угрожающе сверкал в нескольких сантиметрах от сосков. — Ты в курсе, что пиздецки палишься? — В смысле? — В прямом. Да от тебя за версту несёт этой… Как её там… Нездоровой одержимостью. Неразделённой влюблённостью. — Тш-ш, — шипит Эрик, встрепенувшись. — Вот об этом я и говорю, — укравший «даму» трётся носом о воротник трикотажного пуловера, который пахнет «Чёрным опиумом» — парфюмом, наверняка позаимствованным у Лиэн. — Чувак, да я бы всё на свете отдал, чтобы хотя бы одна девчонка на меня такими глазами смотрела, какими ты на Кайла пялишься. Он ведь не тупой. Если бы были шансы, уже давно бы дал зелёный свет. — Кайл… Тупее, чем ты думаешь. Картман и правда так считает. Верит, что его положение не настолько безнадёжно и фатально, как может показаться прагматичным ротозеям, живущим в мире упрощённых понятий, для которых любовь — это всегда про наличие или отсутствие влечения: «есть сигнал — нет сигнала», как в двоичном коде. Для Эрика же любовь — это… всё. Ни больше, ни меньше. — Давай проверим? Пухлые пальцы пробегаются по ксилофону выпирающих позвонков, и Кенни по-кошачьи выгибается, разве что не мурчит, пьяная зараза. — Как? — Я тебя поцелую, а ты следи за его реакцией. И прежде, чем Картман успевает возмутиться или возразить, Маккормик впивается своими губами, шершавыми и отдающими колой, в обожжённые губы опешившего. — Кайл, — напоминает Кенни сквозь влажные причмокивания и заталкивает язык поглубже. Не стесняясь присутствия как минимум трёх десятков людей, украшенных россыпью разноцветных огоньков, лучший друг целует его у всех на виду, но картинка, достойная экранизации от «Нетфликса», магическим образом меркнет и тускнеет. И только копна волос, грязно-ржавых в тени, полыхает единственным ярким пятном в пространстве. Дуга натянутой улыбки медленно выпрямляется, когда их взгляды пересекаются. Брофловски холодом прожигает в Эрике дыру. «Ты сам от меня отказался», — телепатическое послание не доходит до адресата. Скопившейся за годы немого ожидания страстью, предназначенной для еврея, Картман без зазрения совести делится с Маккормиком. Демонстративно, как клоун в цирковом представлении или актёр в порно-пародии на какой-нибудь блокбастер. «Ты не можешь позволить другим обладать тем, что по праву твоё, жид. Притворяешься. Я же тебя насквозь вижу». Ладонь плавно перемещается от шеи к копчику, попутно поглаживая спину, сжимает тощую ягодицу. Свидетель излишне откровенной сцены хмурится. «Почему ты стоишь столбом?». Кенни таки кусается, но беззлобно, игриво, пусть и больновато. Кайл отворачивается, словно в поисках кого-то. «Тебе не может быть всё равно». Связь разрывается с характерным эротичным звуком, и Эрик понимает, что всё это время не испытывал ничего из того, что должен был. Кенни вообще-то довольно симпатичный, даже по картмановским меркам, и в поцелуях знает толк. Но не ёкает. Не содрогается. Не впивается иглами под ногти неосязаемое. — Каков вердикт? — деловито интересуется Маккормик, даже не покраснев. Ни стыда ни совести. — Кайл тупее, чем ты думал. И тупее, чем думал я, — в попытках отдышаться. — Но с этим можно работать. — От работы кони дохнут. Если не выгорит, я тебе кого-нибудь найду, зуб даю. Недавно, кстати, с такой горячей еврейской цыпочкой познакомился, спрошу, нет ли у неё брата… — Цыц. Кенни смеётся, ободряюще хлопая друга по щеке, и ведёт его обратно. Брофловски спокойно встречает натанцевавшихся, словно совершенно точно не хочет кого-нибудь придушить или кому-нибудь врезать. Лжец. — Возвращаю в целости и сохранности, — Маккормик отвешивает реверанс напускному жидовскому равнодушию. — Кстати, Айк наблевал в раковину и уснул на унитазе с телефоном в руках. Мы с Крейгом оттащили его в спальню Шелли. Лучше проверь, как он там. — Блядь, — разинув рот, Кайл бьёт себя кулаком по лбу. — Чувак, спасибо. Я… Пожалуй, пойду. Веселитесь тут. Брофловски не просит о компании и не ждёт, что к нему присоединятся, но Эрик покидает гостиную следом, кивнув другу на прощание. — И что это сейчас было? На втором этаже дышать становится физически легче и говорить можно на расстоянии, не повышая голоса. — А на что похоже? — тон Картмана невинен ангельски. — На спермотоксикоз. В случае Маккормика — может, и недалеко от правды, в случае Эрика — мимо по всем фронтам. Кайл не развивает тему, но факт того, что та вообще оказалась поднятой, уже о многом говорит. Кенни перецеловал полшколы — как способ выразить признательность или проявить заботу, не всегда с сексуальным подтекстом, — поэтому глупо было бы удивляться очередной выходке нетрезвого безобразия на ножках. Но еврея это очевидно зацепило — недовольство так и сочится. Эрик посмеивается, открывая перед ним дверь. Несмотря на то, что старшая сестра Стэна давно не жила в родительском доме и приезжала погостить только на каникулах или в редких перерывах между учёбой в колледже, запуганный байками Марша народ продолжал бояться Шелли до усрачки, что только играло на руку: вряд ли найдутся отважные самоубийцы, решившие уединиться в пустующих покоях бешеной стервы. Ребята на цыпочках пробираются в девчачью спальню, внутри которой, как и предполагалось, не оказывается никого, кроме пиздюшонка, свернувшегося калачиком на кровати и мирно посапывающего. В комнате зубодробительный дубак, поэтому Кайл спешит закрыть окно, устраняя угрозу для здоровья младшего брата. Курицей-наседкой нависает над спящим и щупает его лоб, а убедившись, что температура отсутствует или некритична, накрывает Айка вытащенным из шкафа одеялом, розовым и пушистым. — Только не говори, что собираешься здесь заночевать, — стонет Картман, когда Брофловски усаживается на длинный пуфик, стоящий у гардероба. — Я не просил тебя идти со мной. Как и не прошу остаться. — Как будто у меня есть выбор. Эрик, пыхтя, опускается рядом, но места для двоих — почти троих, учитывая размеры картмановской задницы, — едва хватает, поэтому им приходится ютиться, прислонившись друг к другу бёдрами. Тесно, но хотя бы тепло. — Разве можно так убиваться из-за девчонки, которую знаешь от силы месяц? — Кайл шепчет, чтобы ненароком не разбудить брата. — Она бросила его по Снэпчату? — Она бросила его по Снэпчату. Впрочем, вряд ли бы более экологичные способы разорвать отношения смогли бы уберечь юное сердце, впервые познавшее вкус любви. — И всё же Айк прав. Умничать ты горазд. А на деле… — А на деле что? Брофловски хмурится лишь предположительно, поскольку света уличного фонаря не хватает для того, чтобы разглядеть выражение его лица — только силуэт различим. — Я реально не догоняю, как такой умный, на первый взгляд, человек может быть таким тупым временами. В бок Картмана тычется острый локоть. — Ну уж не тупее некоторых. — Отнюдь. Эрик шарит по карманам в поисках сигарет и зажигалки, но, не обнаружив последнюю, раздосадованно вздыхает. Не то чтобы собирался закурить в комнате Шелли — риски велики, — но ночь длинная, а возвращаться на кухню, если приспичит, — идея не из приятных. После долгого молчания, сопровождаемого нечленораздельным бормотанием Айка во сне, Кайл спрашивает тихо и серьёзно: — Я сказал что-то не то? — Ты всегда говоришь «что-то не то», — Картман давит зевок. — Но в этот раз что-то тебя задело. «Задело» — слишком громкое слово. Ничто не пробьёт панцирь, прячущий под собой толстую кожу. Абразивная сторона, точно в серии «Губки Боба». Но один момент уже много лет не даёт покоя, фоново капает на мозги. Они не раз пытались поговорить об этом, вот только безрезультатно — подобные разговоры предполагают наличие определённой степени искренности, до которой ещё расти и расти. — Кенни считает, что проблема в тебе, — признаётся Эрик, чувствуя, как напрягается чужое тело. — В том, что ты меня бросил, а не наоборот. — Картман… — и снова участливый тон, провоцирующий тошноту. Их союз не выдержал и недели. Даже слащавая сказочка Айка, обернувшаяся дешёвой трагедией, продлилась дольше. Инициатором начала и конца был Брофловски, он же и оставил на Эрике незаживающую рану, гниющую под бронёй, — и ладно бы, если по незнанию или из чистого любопытства, но нет. Жид просто зассал, беспокоясь о мнении остальных, аргументируя предательство тем, что «так будет правильно и лучше для обоих». Как бы ни старался, Картман не сумел его простить. Но сумел ли Кайл простить себя? — На мой взгляд, проблема в том, что ты дьявольски туп и не понимаешь очевидных вещей. — И чего же я не понимаю? — Того, что ни хуя у тебя не прошло, но ты упорно делаешь вид. — Я не… — еврей складывает руки в замок, упираясь в кисти подбородком. — Мне правда жаль, что так получилось, — его голос дрожит. — Что я могу сделать для тебя? Хочешь, мы снова начнём встречаться, а затем ты меня бросишь? Картман смеётся через нос, пытаясь переварить услышанное. Какой же Кайл долбоёб — редкостный, эталонный. Угораздило же влюбиться. — Хочу, чтобы ты хотя бы раз посмотрел правде в глаза, придурок. Ответа, как и всегда, можно не ждать, поэтому Эрик откидывается назад, лопатками упираясь в холодную створку гардероба, жмурится. Разговоры о важном выматывают и непременно клонят в сон, и пусть сидя спать неудобно, собственный комфорт не имеет значения, если Кайл рядом. Уже в полудрёме Картман чувствует, как голова Кайла щекочуще опускается на его плечо. — Давай попробуем? — заговорщически спрашивает жид. Словесную стрелу Эрик не ловит чисто из принципа, позволяя пронзить своё сердце навылет.