Лесная записка

В конце концов ему уже ничего не оставалось, кроме как смириться со своей судьбой. Облезлые стены с ржавыми потёками по всей видимости были последним, что он видел в своей жизни. Его разум пульсировал от невыносимой боли, тело била мелкая неконтролируемая дрожь, и трудно сказать от чего именно - от холодной липкой сырости подвала или от того, что с ним сотворили. Собственное тяжёлое и прерывистое дыхание эхом отражалось от пустых бетонных стен и давило на помутнённый разум. Вот уже несколько часов он оставался один на один с собой и своей болью, грубые и шероховатые верёвки до онемения стянули его руки, отчего те уже почти не чувствовались, как и не ощущалась боль от содранной кожи. И без того сырой воздух наполнился стойким запахом железа, дышать становилось ещё труднее. Кровь была повсюду, словно её нарочито разбрызгали по полу. Шагнуть и не наступить на подсыхающие или уже ссохшиеся багряные брызги, в полумраке казавшиеся вишнёво-чёрными, являлось трудной задачей. Алая жидкость смешивалась с грязной пылью, сворачивалась, становилась противно-вязкой, порой едва слышно чавкала под ногами. Она намертво въелась в бетон, пропитала воздух своей вонью и давно превратила комнату в подобие скотобойни, внутри которой забивали отнюдь не скот. Под потолком гулко звенела старая качающаяся лампа. Её монотон давно превратился в “белый шум” и смешался с гудением в голове. Тусклый слабый свет практически не давал никакого толка, в рыжих лучах чёрные тени казались осязаемо-густыми и, казалось, танцевали. Иногда старая лампочка с треском щёлкала и хаотично мигала. Порой возникало ощущение, что её раскалённая нить вот-вот лопнет и окончательно погрузит всё вокруг в непроглядную тьму. Время тянулось бесконечно, но ничего не происходило. Мнимую тишину своеобразного подземелья нарушил неясный звук, отскочивший от стен. Живой, он контрастировал с фоновым шумом, хоть и был едва различим в его какофонии. Затих на несколько секунд и снова раздался в полумраке слабый всхлип. Оказавшаяся несостоявшимся убийцей боль отступила, оставив чувство полнейшего изнеможения. Поджав окровавленные губы, он снова влажно шмыгнул носом. Жжение вспышкой резануло переносицу и заставило зажмуриться, съёжиться. Через пару секунд он снова открыл глаза. Несмело, словно боялся лишний раз пошевелиться. Белки́ покраснели, ресницы на правом глазу слиплись от крови, веки потемнели от чернеющих в полутьме синяков, что создавали насмешливую иллюзию косметики. Отёков на удивление не было, но бледное лицо с грубой хаотичностью расчертили как тонкие, так и глубокие ссадины, багряные полосы и алые липкие дорожки. Затуманенный взгляд медленно прошёлся по подвалу, мокрые волосы свисали над лицом и перекрывали ему половину и без того мутного обзора. Он вновь не увидел ничего нового, всё тоже самое: стены в ржавчине и пол в пыли вперемешку с кровью, мигающая и шатающаяся туда-сюда лампа, будто её кто-то постоянно подталкивает, и голая бетонная лестница без перил, что уходила под потолок подвала. Ступеньки терялись в темноте. Прямо над ним, на этаже, почти постоянно приглушённо звучали голоса. Люди наверху о чём-то непринуждённо вели разговоры. Им было абсолютно всё равно, что происходит там, под полом. Плечи предательски дрогнули, он снова опустил голову. На глаза навернулись новые слёзы и потекли по щекам, быстро становясь розовыми, обжигали раны. Тихий плач отразился от стен, а его затихающее в углах эхо кружило вальсом по всему подвалу.