Четыре дня от нового года

Никогда не угадаешь, что ждёт за поворотом. Сегодня у тебя есть план на будущее, который обязательно найдётся с кем разделить, амбиции, цели, детский огонёк в глазах; завтра — судьба выскальзывает из мокрых пальцев, как мыльный кусок, и растворяется под струями воды на кафельном полу. Саша поднял голову с подушки. Именно, что не проснулся, а просто встал. Первое, что встретило неизбежным ужасом, — полная пустота. Он знал, что дыра зияет в груди, но казалось, что вакуум расплывается и вокруг, поглащая в небытие всё больше пространства. Романов внезапно схватился за телефон, в глупой надежде, что всё это просто плохой сон, всё это уже закончилось, и он прощен. Но чат мрачно салютовал последними сообщениями. Отчего-то захотелось передёрнуть плечами и зябко съёжиться. Пусто... Ёмкое и точное слово, на самом деле, как тоска. Только прозаичнее. Вместе с желанием лечь назад и просто перестать дышать, появилось ещё и желание убежать. Непонятно куда и зачем, но казалось, ноги должны были сами привести в правильном направлении. Как же всё-таки болит сердце. Саша откуда-то знал, что так болит сердце у матери, потерявшей единственного сына, у суки, всех щенят которой закинули в мешок и утопили в проруби, у художника, который ослеп. И копоть, чернее самой темноты, разливающаяся по венам и артериям. Хотелось голыми руками выдрать то, что жалобно стучало с левой стороны, лишь бы так не плакало и не умоляло ползти к свету, к зелёным глазам. Голова от слёз раскалывалась, в горло кусок не лез, попытка сконцентрироваться хоть на чем-то заканчивалась полным отвердеванием взгляда на стене. Это вот так выглядит разбитое сердце? Саша посмотрел на столбик градусника — 38.3. Но это еще не плохо. Плохо — это когда самый любимый человек тыкает тебе в лицо твоей несовершенностью, бросает, как обрубок мяса, на весы твою душу и потрошит с пристрастием. А больнее всего, что тот же самый человек эту же душу пару мгновений назад терпеливо холил и лелеял, взращивал и держал под куполом, как розу. Мясо и розы — у любви всегда красный цвет, этого не отнимешь. Плохо, когда единственное, чего хочется, это второго шанса, это веры родного человека в то, что ты обязательно исправишься, это ползать на коленях, потому что слишком больно, слишком тоскливо, слишком хочется курить. Саша укутался в плед, отыскал ещё не начатаю пачку и на ватных ногах дошел до раскрытого окна. Руки тряслись так, что прикурить получилось только с третьего раза. Вдох — чувство не угасло, а стало как-то острее и нетерпеливее, будто скрежет усилился. Романов закрыл глаза, стараясь сосредоточиться на тактильных ощущений, ощутить запах дыма и вкус сигареты. Выдох — легче не стало, просто снова стало пусто. Нужно было жить как-то дальше. Эта мысль посетила его на третьем дне безуспешной борьбы с болезнью. Можно поехать к друзьям, отвлечься, заняться чем-то новым, хотя бы прогуляться в конце концов. Лёша сам сказал: «Ты сильный, многое пережил, справишься как-нибудь». Справляться не получилось никак. Он кажется ел, кажется спал, кажется куда-то ходил. Неделя прошла туманно и со смачной мигренью, сопровождающей любой шаг. Ко всему прочему эта постоянная тревожность. Настолько сильная, что не затыкалась ничем, заставляла осесть в углу и молча рыдать. «А представь, каково ему» — подсказывало сознание, одним движением срывая тонкую корочку на пулевом. Ноги сами привели в церковь. Саша долго тут не был и знал, что это плохо, но лучше поздно, чем никогда. Он всецело понимал, почему люди сюда приходят восстановить душевное равновесие. Красиво, пахнет ладаном и тёплый свет сочится через мозаичные окна. Романов выдохнул тяжело и отчаянно — свечка потухла. Он вынул её трясущейся рукой, поджёг от соседней свечи снова и сжал, чувствуя, как на пальцы капал воск, и склоняясь ближе к огню. —Это моя вина. Прости, если сможешь. И задул огонёк.