сладкий грех

предположим что все произошло до разгрома на Пенаконии —интересно, наказуемы ли грешки внутри церкви...—опять у Аяки возникали странные вопросы. То умеет ли Воскресенье читать мысли, то накажут ли их за грех. Интересные мысли во время церковной службы однако. —нуу, смотря какой грех. Один из семи смертных в смысле. —похоть например. —странный пример у нее, но пропустим. —давай, ты в этом разбираешься. Расскажи мне. А лучше покажи. —показать?—как ни странно, пернатый игриво улыбнулся, медленно отходя. —ну пойдем. От этого предложения нельзя было отказаться, и взявшись за руки голубки с нехилой скоростью проскользнули в какую то кладовку за стенкой, где сейчас распевали церковные певчие. —так какой грешок хотела бы испытать?—спросил он, захлопывая дверь в кладовку. —в прочем, я уже понимаю... —даже не знаю, какой...—закатив глаза, протянула Аяка. —ого, ну удиви. Без лишних слов Воскресенье мастерски развернул ее спиной к себе, и пока она не одумалась нагнул так, что ей пришлось ухватиться за стены небольшого помещения, и с возмущенным "ээй" девушка почувствовала как бесцеремонно ей задирают юбку. Вот нахал, вообще то идеей грешить загорелась первее Аяка. Нагло хихикая и улыбаясь Воскресенье без прелюдий спустил с нее все, что мешало, и немного разогрев ее пальцами, даже перчаток не снимая, несколькими потираниями, толкнулся вперед и наконец вошел в нее. Аяка громко, протяжно и так сладко застонала от неожиданного толчка, грубоватого и чувствительного, что ее колени моментально ударили друг о дружку, от чего резиночки нижнего белья ослабли и весь элемент одежды оказался на полу. Ну теперь хоть свободно стало. Пернатый начал двигаться сразу быстровато, заходя при этом достаточно глубоко. Бедная Аяка выгибалась так сильно, что ее риски упасть были все выше и выше, руки не цеплялись за стены, а еще и на каблучках стоя тут вообще бахнуться раз плюнуть. Тем не менее, ей все нравилось. —знал бы твой братик, чем ты занимаешься. В его глазах ты все еще милая и невинная крошка и его послушная сестричка. Как ему будет жаль, когда он узнает, что я его милую сестренку оттрахал в церковной кладовочке, смотря как она выгибается и умоляет меня не останавливаться. Знаешь, зрелище приятное. —язвительно мурлыкнул ей Воскресенье, наблюдая за тем, как бедняжка пыталась хвататься за все подряд, при этом желая прочувствовать всего побольше. —и ты потише, стены тонкие, знала бы ты как хорошо все слышно там. Ты же не хочешь, чтобы нас поймали за таким грязным делом? —за...заткнись...—пыталась дать отпор девушка. Вместо чего то серьезного она тихонько что то прошипела, и за это получила еще один глубокий толчок, такой сладкий и отдающий тягой в животе, что Аяка закатила глаза и затряслась, слегка похныкивая и выдыхая. Извращенные речи голубя и его неприрывное движение внутри доводили ее до самого не могу, от чего сквозь стоны и вздохи она начала выговаривать его имя. —ааах...боже...боже мой...В-Воскресенье...пожалуйста... —не слышу, повтори еще раз, дорогая. —издевался мужчина. Заметив, как по ее ногам течет вязенькая жидкость, он кажется нашел в этом еще один способ подразнить бедняжку. —что за интересные капельки на твоих ногах? Грешница, неужели тебе такое нравится... Аяка потеряла дар речи. Пока Воскресенье очень церковно ее оттрахивал, все что она могла произносить, это его имя в перемешку со стонами и сладостными всхлипами, от которых сводило низ живота и выгибалась спина. Самые последние толчки были медленными и глубокими, настолько тягостными, что Аяка уже по правде готова была свалиться. Вместе с новым потоком прозрачной жидкости, по ее ногам стекло несколько струек беленьких капелек. Отойдя назад, Воскресенье с удовольствием смотрел на трясущуюся девушку, стоящую все в той же позе. Боже, узнал бы об этом Аято, от голубя и пера бы не осталось. Выходили они из этой комнатушки в немного разных состояниях. Воскресенье каким туда зашел, таким и остался, а вот Аяку так шатало, что ее пришлось вести за руку. Это был явно не от видок, с которым они уходили. Тем не менее, на лицах обоих красовалась удовлетворённая улыбочка.