Непорочный

***

      Ангел сидел в своём мире так долго, как только себя помнил. Он не осознавал, откуда он возник там, не мог понять, почему его крылья не могут лицезреть остальные, он не видел ничего, кроме собственных рук, закрывающих ему глаза, а потому был слеп и напуган. Ангел помнил всё и ничего одновременно: в почти что угасшей душе покоилось странное чувство, будто он забыл то, чего никогда и не знал. И лишь чужая сущность, вытолкнувшая его оттуда, наконец открыла ему взор, пусть сделала то, связав ему руки за спиной.

***

      Темноволосый парень аккуратно ставит на стол стакан воды. Белые одеяния сдерживают рвущиеся наружу крылья, он поджимает нижнюю губу и почти что начинает рвать на себе одежду, но, заметив надзирательницу, тут же разжимает кулаки. Он садится на кровать и ненавистно смотрит на пустую камеру заключения ровно до тех пор, пока в помещении не появляется человек. Тогда, подавшись вперёд, ангел вмиг взлетает с места.       — Почему вас так долго не было? — не определившись, вложить в тон агрессию или грусть, с интересом вопрошает он.       — Руслан, ты же знаешь, у меня дела, — мягко отвечает рыжеволосый мужчина в медицинском халате.       — Я так скучал по вам, — парень почти что повисает на его плечах, однако врач вовремя подаётся назад, оглянувшись по сторонам.       — Ты забыл правила? — его лицо уже не выглядит столь расслабленным, как прежде, а голос приобретает строгость.       — Прикасаться можно только в раю, — опустив глаза в пол, повторяет себе Руслан. — Только в раю.       — Молодец, — холодно вбрасывает мужчина перед тем, как жестом указать ангелу идти впереди себя.       Подчинившись, Руслан недолго сохраняет сожалеющее выражение лица. Мягкая улыбка повисает на нём сразу же, когда он начинает движение в сторону коридора. Покинув палату, он мирно переступает с ноги на ногу. Он знает, куда нужно идти, пусть ему не было сказано и слова. Ему они и не нужны: всё просто повторится вновь, как и сотни раз до этого.       Коридор психбольницы окутывают светлые тона. Они переливаются со стен к потолку, но на деревянные паркетные доски не попадают. Те остаются тёмно-бордово-коричневыми, и место им именно под человеческим взглядом, а не над ним. Глаза посторонних кругом упираются в большие старые окна с решётками, они покоят за собой мерзкую реальность, чей снег миллионом крошечных лезвий отражает от себя последние намёки на солнце. Безлучный круг спрятан вне пределов досягаемости, он отливает светло-светло-синим, пока непроглядные облака загружают небо мелкими частицами ледяной воды.       Внешний мир холоден, пуст и жесток, а потому ангел даже не смотрит в его сторону. Он знает, всё здесь чуждо ему. Даже это здание… Всё равно не его место обитания. Только его проводник является тем, возле чего оставаться не грешно.       — Но грозный суд не ждёт его, ведь он доступен звону злата! — из палаты, лежащей мимо пути, доносится крик. — Ни мысли, ни дела, не встанут рядом с ним. Убил он в мне меня, вонзил мне в тело яда. А праведная кровь прольётся лишь пока мы спим.       Руслан вмиг останавливается и, съёжившись, смотрит вглубь соседней развилки. Возле проносятся несколько людей в халатах, они забегают в помещение, и громкие возгласы поэта сразу тихнут. Чужая рука мягко падает на плечо, ведь вечер обязан перетечь в ночь, тогда Руслан отмирает, и всё внутри вновь начинает гулять красками радости. Подтолкнув его вперёд, врач молча идёт за ним.       Слабо-освещённый поворот отражает шаги и редкие крики позади эхом. Руслан приближается к самой дальней двери, замечая ладонь рыжеволосого, протянувшую ему ручку.       — Можешь открыть, — посмеивается низкий голос.       Улыбнувшись, ангел принимает ручку и, вставив её в отверстие, нажимает на неё. Дверь аккуратно приоткрывается, предоставляя взору кабинет главного врача. Невысокий потолок, шкафы с доверху заполненными ящиками, некоторые из которых открыты. Внутри одних виднеются бумаги, в других же находятся склянки с тёмно-красными отпечатками на них. Ближе к концу кабинета, лицом к Руслану, стоит длинный пустой рабочий стол. Стул-кресло за ним задвинуто в него же, небольшое тёмно-зелёное растение с одним единственным острым розовым цветком покоится в углу.       — Как прошёл твой день? — вместе с заданным вопросом по ушам проходится мягкий щелчок двери.       — Умеренно, — выдыхает Руслан, и врач проходит мимо него.       — Руки и шею больше не сводило? — мужчина подходит к шкафу и, открыв единственный выделенный небольшой белой точкой ящик, достаёт оттуда документы и ручку.       — Неа, — ангел недолго мотает головой из стороны в сторону, опуская свой взгляд на окно.       — Мутность зрения повторялась? — он выводит слова на наполовину исписанном листе чёрной ручкой и аккуратным почерком.       — Нет.       — Кто-то из пациентов или персонала притрагивался к тебе?       — Нет.       Снег сыпется с неба крохотными песчинками, задний двор усыпан ими по колено. Руслан прислушивается к ветру: тот несёт свои послания по странному белому свету, где-то вдали шумит широкая замёрзшая река. Лёд трескается, но и не думает расколоться: мороз скрепляет его сразу же.       — Хорошо, — кивает врач крадущимся тоном. — Как насчёт голосов?       Последний вопрос задаётся рыжеволосым чуть ли не шёпотом. Сделав все необходимые заметки, он подходит обратно к Руслану. Расслабив веки, врач неоднозначным взглядом проходится по лицу пациента.       — Ничего нового, — Руслан весело пожимает плечами.       Обойдя собеседника, он доходит до стола. Развернувшись, парень запрыгивает на него спиной. Усевшись на стол, ангел ставит по бокам от себя свои руки: те впиваются в край дерева, пока ноги забрасываются одна на другую.       — Они опять говорили мне, что скучают, и звали с собой, — уже менее радостно продолжает. — Я так устал от их нескончаемой мольбы!       — Хочешь к ним вернуться?       — Конечно, — шепчет Руслан. — Но, честно, мне хорошо и здесь, с вами, — сделав небольшую паузу, ангел добавляет. — И было бы ещё лучше, если б вы не исчезали на так долго.       Заметив смешливо-жалостную ухмылку на губах рыжеволосого, Руслан неосознанно облизывает свои. Дрожь проходит по спине, когда врач поворачивается к нему целиком и делает шаг в его направлении. Усевшись на стол поглубже, ангел перестаёт моргать.       — Ты настолько скучал, что ни разу не позволишь себе обратиться ко мне по имени? — с сарказмом протягивает врач. — Неужели, — приподняв брови, мужчина бросает эти слова уже абсолютно ледяным голосом. — Ты забыл его?       — Данила Кашин, — завороженно слышится в ответ.       — Прекрасно.       Молчание повисает в воздухе натянутой резиной. Кажется, будто та вот-вот соскользнёт и ударит одной своей частью о другую, издав громчайший хлопок, но вместо этого по кабинету приторно сладким звуком стреляется приятная душе фраза.       — Дай мне увидеть твои крылья.       Ангел тут же принимается снимать с себя верх. Мужчина почти что подходит вплотную, когда Руслан аккуратно складывает одежду подле себя. Сквозь темноту, глаза ангела начинают светиться холодно-тусклым, он выпрямляется в спине и обнажает грудную клетку взору врача.       — Прекрасный, — слова Кашина пролетают мимо уха Руслана стрелой, Даня чуть ли не скалится, набросившись на пациента.       Пока чужие руки раз за разом исследуют его плечи и шею, парень прикрывает свои веки. За ними всё то же осознание, что ничего истинного ему, наверное, и не нужно. Этот рай вполне подходит под идеал, отмывающий его грехи смертным телом. И в данный момент, простой кабинет является ещё более желанным местом, чем то, куда его звали голоса.       — Сегодня душевые закрыты, — прервав порыв страсти, Кашин отстраняется от Руслана. — А потому, обойдёмся этим.       Поднеся кулак к своему лицу, врач вытирает слюну тыльной частью ладони. Вытерев её о халат, он заглядывает в глаза ангела с восторгом. Тот всегда появляется, стоит только лицезреть столь покорный взгляд Руслана. И мужчину это заводит больше, чем любое телесное прикосновение.       За спиной пациента распахиваются крылья. Ангел чувствует, как их перья щекочут ему лопатки, а самый их кончик касается потолка. Руслан улыбается, пока Кашин припадает к его ключицам влажными прикосновениями. Ангел, не осознавая того, уже давно не представляет в себе никакую невинность, но он не знает об этом, и то к лучшему. Пока смертное тело окутывает его теплом, ничего иного не хочется.       Опустив голову на плечо Кашина, Руслан трётся о того щекой. Звуки поцелуев на собственной шее заставляют ангела смущённо прикрыть глаза, он издаёт тихий стон на ухо врачу и зажмуривается сильнее. Отпрянув, Кашин смотрит на его лицо с довольством. Иметь ручного ангела всяко лучше, чем лечить его, чтобы получить лишь заточённую в болезни душу. Об этом и думает он, положив обе своих ладони на лицо Руслана.       — Никто никогда не заберёт тебя от меня, — произносит он в чужие губы, и ангел подавляет желание резко оттолкнуть его от себя.       Руслан правда хочет остаться с Даней, ему нравится в нём всё: и его вера, и его учения, и его защита… Но он понимает, что это не вечно. Что-то внутри него ежедневно подталкивает его к решению, в котором он наконец покинет людской мир, слившись воедино с небесами. А потому, всё это, конечно, хорошо, но не навсегда.       Вот только вслух говорить об этом запрещено. Ангел знает, Кашин сильно разозлится, услышав о намерении оставить его. Из-за этого он часто недоговаривает, переводит тему на ту, в которой поднимается значение его врача для него. Ведь только это Кашин и любит слышать. Его властность, его важность — вот любимые слова доктора. Руслану не хочется им противоречить, он надеется на них и они не доставляют ему бед, наоборот, помогают существовать в грешном мире и быть не столь запачканным. Но это всё не вечно. И самая искренняя любовь всё равно должна быть пройдена, чтоб возвыситься к чему-то большему.       — Ты великолепен, — очередной комплимент проносится мимо Руслана сладким запахом малиновой гари.       Кашин накрывает губы ангела аккуратным поцелуем, подцепив его челюсть одной рукой. Он приподнимает его голову на себя, крутит из стороны в сторону, осматривая прекрасность под каждым углом. Нездорово тускло-белая кожа, карие минималистичные глаза, непышные ресницы и узкие губы, в больничных одеяниях Руслан выглядит поистине завораживающе. Словно самая дальняя картина в огромной галерее искусств, расположенная в той комнате, добраться до которой сложнее и дольше всего. Она наименее признана обществом, её художником является никому не известный автор с одной единственной работой, но произведение его писалось всю его жизнь от её начала и до конца. Он сел за неё будучи в самом рассвете сил и закончил творить за день до своей смерти. Не потому, что она была столь сложна в написании, а потому, что закончить её было сложнее всего. Художник покоил в своей голове лишь этот единый образ, он хватался за него и не хотел ничего боле, все остальные начинания казались мерзкими и неправильными. Заканчивать свою единственную лучшую работу ему представлялось концом всего света, ведь других у него попросту не было, а лишать себя смысла жизни он не решался. И вот, каждый день он наполнял холст новыми мазками: они ложились один на другой, перекрывая одно и то же ещё одним таким же слоем. Картина не теряла своего первоначального облика: рука художника поставлена идеально, его разум не искажает в себе прекрасного. Но с новой неделей, с новым месяцем и новым годом, холст становится всё толще. Он никак не вытягивался в длину, ничем не отличался от обычного полотна, коих в галерее тысячи, но стоит повернуть его, и взгляду предстанет сотня одинаковых картин, запечатанных внутри. Вечно пишущий художник закончил всех их резко: в один день он понял, что краски у него кончились, он сделал последний мазок, чтобы в последний раз прикоснуться к своему творению ещё будучи в неизменённом сознании, а после спокойно уснул. Он проспал свой последний день и во сне увидел свою самую первую картину, коих теперь сделал уже сотни. Пусть они все идентичны, вид того самого начала всё равно отличался от остальных: на нём не было ни слёз, ни отчаянного отражения облика самого художника. Он проснулся, упокоив тот лик в самой глубине своего желания творить, и полез в петлю, надеясь, что в голове хоть раз в жизни возникнет иное вдохновение. Но перед взором предстала всё та же сотня картин, а воздуха уже не хватало. Художник погиб, написав океан одинаковых картин одну на другой, но больше не сожалел о своей озабоченности: глаза прекрасного ангела смотрели на него сквозь сотни таких же глаз, и в этом и находилась его прекрасность.       — Невероятный, — повторяет Кашин вновь и вновь.       Он убирает свои руки от Руслана лишь для того, чтобы восхититься не только своим творением, пусть того признавать не хочет. Для него ангел — мальчишка, которого он принял к себе ещё в юном возрасте. Он видел, как эти крылья растут, он лицезрел, как в чужое чело вонзился венок божественности, боле того, он сам надел его на Руслана. Но всё-таки, крылья за его спиной появились до того, как он встретил врача. А значит, Кашин не создатель, не Бог и не Творец. Завоеватель, хранитель, но не тот, с кого всё началось.       Кашина эта мысль выводит из себя. Он знает, что он — никто хороший, и это радует его, однако искусителем быть не лучше, чем абсолютным властителем. Отсутствие абсолютного контроля вымораживает. У Руслана не должно быть неудобных для его использования мыслей, иначе с ним будет трудно. А нужно ли это тому, кто устроился на столь отличном положении? Естественно — нет.       — Я люблю вас до небес, — шепчет Руслан в перерыве между поцелуями.       Врач медленно приспускает свои штаны, взяв руки ангела в свои. Лишь один из них подразумевает под собой порочность, и он все годы искоренял её представление из сознания второго. А потому, Руслан совершенно спокойно реагирует на то, что Кашин укладывает его пальцы на свой член. Это очищение, искупление ошибки его предшественников, что и произвели его на свет, ослушавшись судьбу. И путём подношения своего тела смертному проводнику, ангел постепенно возвышается. По крайней мере, в этом его убедил Кашин.       Начав медленно надрачивать ему, Руслан чувствует, как за спиной хлопают его крылья. Мощными ударами они перегоняют воздух в комнате, из ящика сыплется пачка документов, гул за окном растёт. Крылья замораживают всё изнутри, однако ощущение мороза под кожей приносит лишь удовольствие. Ангел скользит пальцами по чужому члену без чувства долга или обязанности делать то, он просто знает, что всё идёт своим чередом. Так и должно быть. И иначе быть не может.       Стоны один за другим срываются с уст Кашина запахом табака. Он улыбается, и улыбка та больше не походит на искренность или доброту. Острые клыки обнажают себя на коже ангела, они впиваются в одну из ключиц и прикусывают выпирающую кость. Руслан обхватывает его шею свободной рукой, пока ладони Кашина с двух сторон царапают ему талию. Слишком молчаливый поцелуй исходит со стороны ангела, он тянется к Дане, и последний в свою очередь жадно выхватывает возможное мягкое прикосновение, превращая его в требовательное настояние. Словно неяркий свет, в одно мгновение разгорающийся алым пламенем, между ними проносится искра желания. Руслан доводит Кашина до предела одним своим существованием, не говоря про его переход с умеренных движений на быстрые. Обхватив член всей своей ладонью, парень пропускает чужой язык в свой рот, он придавливает его собственный, зато оставляет на нёбе горько-нежный привкус. Он кажется Руслану приятным, несмотря на то, что совершенно невкусен.       — Ты можешь лучше, — двинувшись от ангела назад, похотливой интонацией шепчет Кашин.       Оторвав его руку со своего члена, врач хватает ангела за предплечья. Потянув его на себя, Кашин стягивает его со стола, и Руслан нехотя поднимается. Крылья сгибаются вместе с тем, как он с чужой подачи встаёт на колени. Подняв взгляд наверх и обнаружив Кашина с приказом на лице, он сохраняет зрительный контакт до последнего. Данила подносит своей член к его губам и слов как и не требовалось, так и не требуется впредь. Приоткрыв челюсть, Руслан касается языком головки. Облизнув её, он осторожно проталкивается глубже. Упругая часть упирается ему в щёку, чужие пальцы уже тянутся к его волосам. Низ собственного живота тянет, по пояснице проходит дрожь. Плавными движениями ангел скользит по выпирающим венкам, опаляя своим дыханием натянутую кожу. Вбирая член в себя, он кладёт несколько пальцев на его основание и, вместе с цикличными движениями в направлениях вперёд-назад, кроткими действиями оборачивает их кругом. Начав одновременно и надрачивать, и сосать, Руслан неосознанно прикрывает свои глаза. Ему важно оставаться рядом, ему необходимо очиститься, но и получить удовольствие физическое тело требует не меньше. Из-за этого, просунув одну руку под резинку своих штанов с трусами, ангел принимается оглаживать свой член тоже. Пальцы Кашина резко сжимают волосы на загривке, и ангел распахивает очи. Выражение врача погружается в тень, одна лишь острая наигранно-добрая улыбка виднеется сквозь лунные лучи.       Ночь настаёт немного быстрее, чем Кашин срывается, начав вбиваться в рот Руслана грубыми размашистыми толчками. Не брав его член так глубоко до тех пор, ангел случайно давится, но кашлянуть ему не позволяют: человек сверху смотрит лишь на своё удовольствие, скатившееся слезой по чужой щеке. Власть через давление, контроль благодаря значению, Кашину сносит разум тот, что смотрит на него, как на единственное спасение, и довольствуется своей ложью.       Глотка Руслана краснеет вслед за его глазами, он продолжает надрачивать себе, уже никак не контролируя то, что делают с его головой. Тело подстёгивают изнутри слабые разряды тока, колени натёрлись о деревянный негладкий пол, ноги затекли, ротовую полость потрошит массивный член. Головка вбивается в его горло быстрыми контролируемыми толчками, Кашин поддевает пряди волос Руслана кончиками своих пальцев и, уцепившись намертво, двигает рукой вниз. Заставив ангела усесться на его же колени, Даня подгибает свои для того, чтобы целиком войти в него под другим углом. Его бёдра неумолимо расшатывают любые попытки пациента продышаться, но от того лишь слаще.       Внезапно, в глазах Руслана мелькает страх. Его никчёмный огонёк не значит ничего, это просто животный инстинкт, обычная физическая специфика, и Кашин понимает, что лишь ей он остаться и должен. Ему нельзя позволить и намёка на избегание, Руслану запрещено даже думать об этом. Но именно подобное возбуждает больше всего. Кашину нравится этот не осознанный мозгом ангела страх, он пожирает его и переворачивает его в себе в самую желанную эмоцию. Слабость. Отсутствие контроля у другого делает его совершенным владельцем, и ангел только его. А он — единственное, что есть у ангела. Лишь он верит. Лишь он мил. Лишь у него есть право. И уже совсем не важно, соврал ли об этом Кашин, слегка приукрасил реальность или вовсе создал для себя и Руслана иное измерение. Ангел принадлежит ему всей его сущностью от начала и до конца, только так и будет вплоть до его смерти.       Думая об этом, Кашин напоследок размашисто толкается в чужой рот и, скользнув членом по языку Руслана, кончает ему в глотку. Он изливается в него до последней капли, наблюдая за каждым глотком, и только после этого окончательного покидает его тело. Разжав захват на загривке, Даня перемещает свою ладонь на подбородок Руслана, а после надавливает на него, заставляя его вновь открыть рот. Но следов, помимо красного горла и слишком обильного количества слюней не остаётся. Впрочем, для всех остальных ничего и не было. Молчание — залог успеха и стабильности. Кому бы пришло в голову начать бессмысленную борьбу, отдав собственную репутацию и счастливую беззаботную жизнь на растерзание?       — Ни-ко-му, — растягивая слоги, сбитым дыханием Кашин наклоняется к Руслану. — Ни-ког-да.       Облизнув свои губы, ангел вырывает свои лёгкие из груди, отдавая их врачу. Те резкими вдохами проходятся по Даниле, оставляя на запыхавшемся лице его же запах.       — Очищение не любит грешных ушей, — кивает Даня.       В ответ на это, его ангел тянется к нему с молебным поцелуем. И Кашин с радостью принимает его, аккуратно приподнимая пациента на ноги. Они сгибаются от слабости, грозясь свалиться обратно на усыпанные ссадинами колени, однако крепкие руки держат уставшее тело чуть ли не навесу. Данила действительно приподнимает Руслана в воздух и, взглядом попросив его спрятать крылья обратно в себя, подхватывает его на свои руки. Голова благодарно ложится на плечо Кашина, нескончаемый поцелуй никогда не походит на мучение, как бы больно и неприятно не было. Прокус губы Даней ощущается словно поощрение, вкус крови на устах — сладким созерцанием. Счастье может быть любым, лишь бы человек был счастлив.       Ангел прикрывает свои глаза, когда Кашин начинает кружиться вместе с ним на своих руках по комнате. Из угла в угол Даниле приятна власть, и он насвистывает тихую колыбельную своей победы прямо в глотку ангела. Сейчас Руслану вовсе не нужны крылья, чтобы летать, не нужны голоса, зовущие его обратно домой — он уже в раю, и этот рай для него пусть и не правдив, но также приятен. За закрытыми глазами не видно острого змеиного взгляда «проводника», за приятной ушам спокойно-гладкой песней не слышно вранья. А в верующей душе не покоится зла, что окутывает его со всех сторон. И правда здесь никого не спасёт.

***

      Обтёртый салфетками и умытый холодной водой, выжатый ангел возвращается в свою палату уже без врача. Проводивший его санитар смотрит на него откуда-то слишком сверху, лицо его размыто, рот зашит. Он осторожно пропускает Руслана внутрь, после запирает дверь снаружи. Шаги удаляются постыдным эхом, возникшая в полумраке тишина не держится более тридцати секунд.       — Смотрите, наш «ангел» вернулся! — высоковатый мужской голос обращается, кажется, к самому себе, и заливается тихими смешками. — Ну что, опять не удалось попасть на небеса? — с фальшивой жалостью, он продолжает. — Не печалься, повезёт в другой раз.       Проигнорировав чужие слова, Руслан проходит в комнату с одним единственным решётчатым окном. Он садится на свою кровать одновременно с тем, как подле него возникает фигура пристающего к нему человека. Рассыпчатые родинки на слегка вытянутом лице плывут по щекам под неярким светом луны, коротко выбритая тёмная голова заглядывает в безэмоциональные глаза Руслана, пытаясь выпытать из них чувства.       — Никто не трогает ангела, — парень парадирует издевательский тон, скорчив глупую рожицу. — Ангел единственный, ангел неповторимый экземпляр, ангел лучший!       — Прекрати, Илья, ты повторяешь это каждый день, — спокойно отзывается Руслан.       — Да, — он еле сдерживает себя от крика. — Потому что ты пуст!       Зачем-то улыбнувшись, Илья натягивает эту неестественную ухмылку себе до висков. Если б не подозрительные шаги за дверью и присутствие третьего человека в палате, нервно качающегося с поджатыми под грудную клетку ногами, Илья бы закричал во всё горло.       — Ты ничтожен, ты — всего-лишь смертный! — его речь сменяется на невнятную и быструю.       Илья передразнивает Руслана, театрально закатив глаза. Любое минимальное движение ангела изображается им как гиперболизированное, расширенное до границ действие, и сознание начинает устраняться в помутнение у обоих. Руслан отвернётся к стене — Илья перелезет через него и прижмётся к стене вплотную. Руслан потрёт колено — Илья со всей силы ударит кулаком по своему. Руслан перестанет дышать, чтоб лишний раз не провоцировать его, и Илья схватится за свою шею, начав изображать задыхающегося.       — Ты умрёшь ничтожеством, скорее бы ты сдох, умри, умри, умри! — резко подскочив с чужой кровати, Илья размахивает кулаками в воздухе.       Средь всех реальностей, существующих в этом месте, ему досталось сразу две. На исследование каждой у специалистов ушло бы не одно столетие, и поэтому пациентам повезло больше. Проще всего познать больного из соседней реальности. Этим и занимается каждый запертый здесь человек, нарываясь на другие миры, упокоившиеся здесь. Один из них — как раз мир Ильи — иллюзия, в которой у него нет его самого. Почти что забыв свой первоначальный мир, он выдумал себе другой, подвязав это к тому, что легче всего ему будет быть не собой, нежели противостоять. Ангел не осуждает его за глупость, ведь уважает свободу выбора смертных, вот только сам смертный ангела почитать никогда не рвётся.       — Он опять подменил Влада, — сорвавшийся истеричный тон перебивает Илью от смехотворной борьбы с Русланом на расстоянии.       Вмиг оглянувшись на парня, сидящего на смятом одеяле в самом углу комнаты, оба парня настораживаются. Выглядящий по-настоящему нелепо, комок чего-то бело-розово-русого без остановки раскачивает себя слева-направо, попутно царапая себе шею до крови.       — Почему он забрал его, зачем он сделал это, — глубокий вдох разлетается вокруг кашлем. — Если мы были счастливы, зачем ему уничтожать меня, зачем?! — его вопли привлекают шаги извне, и он в страхе переводит взгляд сумасшедших зелёных глаз на дверь. — И сейчас он шляется где-то по миру, рассказывая всем про меня бред, которого нет на свете!       Первый смешок вылетает из его глотки и, словно зараза, перепрыгивает на Илью. Начав заливаться хохотом, Илья отходит от Руслана и поглядывает на свою следующую цель. Повернув свою голову в их сторону, ангел смиренно продолжает наблюдать за разыгравшейся сценкой: русый парень с чёлкой набок прорезает длинными ногтями алые линии от своей челюсти до самого низа шеи, и стоящий возле Илья лишь подбадривает его продолжать.       — Вова, так это его клон же сейчас натравливает на тебя весь персонал! — подыгрывая ему, Илья обнажает клыки. — Слышишь?! — глаза его сверкают безумием, внутренности распирает от рвущегося наружу смеха. — Совсем скоро санитары затолкают тебя в ад.       Не выдержав издевательства над человеком, ангел сжимает свои зубы. Те трутся друг о друга, сама челюсть начинает издавать жуткий скрип, издалека смахивающий на свист пролетающего сверхзвукового самолёта, и Руслан почти что подрывается со своего места. Мешает ему сделать задуманное вновь вернувшееся к нему внимание от Ильи.       — Не расслабляйся, твой Дьявол придёт за тобой завтра вечером!       — Надеюсь, доктора помогут тебе, — разочарованно шепчет Руслан.       — Всё ещё считаешь, что у кого-то здесь есть шанс на излечение? — Илья произносит это слишком тихо, и насмешливая ухмылка расцветает на его лице.       Со звонким хлопком, дверь в палату распахивается. Без применения силы, без сильного напора, двое парней подхватывают Вову под руки и осторожно удаляются из комнаты уже вместе с ним, пока третий стоит настороже. Вопли и нытьё утихают где-то за дверью, никто не будет с ним нянчиться, но и нападать на него тоже. Безразличное следование уставу — вот, что хуже любого добра и зла. Только так душа будет стоять на месте, не продвигаясь ни на каплю света ввысь. Все получат своё, всем будет всё равно, а изможденный разум просто сольётся с телом и будет плыть вперёд до тех пор, пока не разобьётся о скалы.       Илья спокойно садится на свою кровать с довольством на своём лице. Руслан знает, даже он лучше всех тех, кто работает здесь. И с этой мыслью залазит под одеяло, веря, что есть существо ещё лучше, чем он. И завтра тот человек опять поговорит с ним. Поймёт и поможет собой же. Будет с ним таким, как будут прекрасные статуи ангелов, стоящие посреди кладбища, охранять могилы.       Прикрыв глаза, ангел прячет свои мысли о Кашине на ночь. Она пройдёт, наступит новый день, и всё снова будет хорошо. Неважно, что сладко бывает от момента к моменту, Руслан об этом никогда не думает. Он понимает, ему свойственно существовать именно так до вознесения: грехи внешнего мира впитываются в него и очищаются благодаря врачу. По крайней мере, мыслить иначе ему не дано.       Сон наступает на юное тело постепенно: больничные одеяния облегают своей тканью почти что чистую кожу, небесный венок впивается шипами в подушку, Руслан лежит на своих крыльях и в ушах гулом раздаются высокие голоса. Сначала целые предложения, после редкие слова, звучащие в пустоте головы эхом, все они завершаются звонким воем, что затуманивает создание. За закрытыми глазами расплываются прозрачно-светлые силуэты людей, он не помнит, знаком ли он хоть с кем-то из них, но вид их завораживает и пугает одновременно.       Зачем-то хочется взвыть вслед за ними и приказать им всем умолкнуть. Они должны знать, что всё идёт своим чередом, но почему-то не смолкая умоляют его прийти к ним как можно скорее. Некоторые предупреждают о безмолвных опасностях, нашёптывая внутрь мозга свои просьбы, другие наоборот бранят ангела за медлительность, в достаточно грубой форме обвиняя его за каждое действие. Им всё не так. Им всё не нравится. Но они чувствуются правильнее, чем реальность. Пока и она утихает с наступлением сна.

***

      — Прости меня.       Руслан распахивает свои глаза, найдя напротив себя скрытое в темноте лицо. В сантиметрах от него нависает другое существо, чьё палящее дыхание проходится по всей левой щеке и останавливается на уровне носа. Ангел всматривается в него без какой-либо опаски, он уверен: этот человек не навредит ему.       — Прости. Извини, правда, мне так плохо, — мягко шепчет парень, и выражение Руслана наполняется нотками сочувствия. — Мне жаль, очень жаль, прости меня.       Чужая слеза ударяется о лоб ангела тихим всхлипом. Парень над ним еле слышно начинает плакать, и душа рыдающего вновь открывается миру той, которой должна была предстать ему изначально. По носу ударяет запах влаги, мелкие ручейки стекают с него на Руслана, пока последний аккуратно вытаскивает свои руки из-под одеяла.       — Илья, ты не должен извиняться, — ангел нежными прикосновениями десяти своих пальцев дотрагивается до чужих волос.       Поглаживая Илью по голове, он сбрасывает с неё капли пота, как вдруг парень резко отстраняется, целиком усевшись на его кровать. Вслед за ним, Руслан потягивается на локтях и поджимает колени. Положив свои ладони по бокам от себя, ангел наклоняет свою голову к плечу Ильи, после чего протяжным голосом произносит словесное успокоение.       — И я не злюсь на тебя, — чувствуя, как ладонь Ильи тянется к его собственной, он сам вбирает её в свою первым.       Некрепко сжав ту, ангел улыбается. Всхлипы над ухом перетекают в беззвучные слёзы, их потоки горя стекают с очей Ильи на Руслана, а после обрушиваются и на его постель, превращая ту в ограниченный деревянными бортиками океан. Сейчас в нём не бушуют волны, над ним не летают в панике птицы: он заливается проливным дождём, средь облаков которого проглядывается солнце. Вода становится спокойной, однако радуга не высветится на небе. На смену придёт ужасающий шторм, затмив следы печали и мирных просторов океана. Своим безжалостным ветром он сотрёт весь верхний слой, а после всё повторится вновь.       — Прости, — Илья резко вскакивает с места, добежав обратно до своей кровати.       До сих пор ощущая следы чужого прикосновения на своей ладони, Руслан решает не тревожить воды лишний раз, а позволить им остаться собой ещё на немного. Пока плачущая маска не слетела с лица Ильи порывом ветра, как бы грусть не вредила ему, она останется настоящей. Этому Руслан старается благоприятствовать.       — Думаешь, мне не одиноко? — слышится негромкий вопрос с другой стороны палаты.       Руслан разворачивается к Илье, продолжив глядеть на заплаканного него уже под лунным светом. Потрескавшиеся из-за раннего гнева губы, красные глаза, но он больше не вызывает иных чувств, помимо жалости. Он ранен, погребён здесь на почти что все возможные вселенские варианты, и до невозможности ненавидит. Только этот Илья делает это, боится слов своих и действий ещё больше, и самым мерзким считает даже не того себя, что злится на весь мир, а того, что позволил прорасти внутри себя другому человеку. Его ненависть в самой глубине не порождает агрессии: вечным дождём она топит его разум в самое дно, выпуская на свет то, в чей личности находиться проще.       — Ты одинок лишь в самом себе, — Руслан встаёт со своей кровати, аккуратно шагая по скрипящему полу к постели парня. — В этом запертом со всех сторон теле.       Он поднимает опущенный взгляд Ильи к себе, взяв его лицо в свои руки. Ангел улыбается, вещая свою правду, и пальцами стирает остатки слёз с чужого лика. И вот, Илья приподнимает уголки своих губ, смотря уже на святое существо. Льняной свет оборачивается на его душу чрез мысли ангела, боле ему не столь грустно, боле размышлений нет в принципе. Илья преклоняется пред ним, но не склоняет своей головы: того ему не позволяют сделать чужие руки.       — Избавься от него, — проговаривает Руслан разом. — Тогда ты станешь свободным.       Божественное указание кажется единственным выходом, и Илья бы последовал ему, если б шторм снова не разыгрался внутри. Вмиг он переменяется и, отбросив от себя Руслана, скалится на него во все зубы. Сообразив, что отведённое ему время кончилось, ангел покорно шагает назад. Упав на свою кровать, долго смотрит в такой же пустой потолок. Однажды Илья примет его веру. Тогда он обратится в себя единого, избавится от себя порочного, и просто будет собой.       А пока, прикрыв веки, Руслан лишь тревожно держит сжатые кулаки под одеялом. Когда-нибудь он заберёт несчастные души с собой. Когда достигнет пика своей мысленной уверенности. Когда будет готов. Когда от Земного рая не останется следа.

***

      Утро в отдалённых холодных лесах выдаётся как всегда нервным.       Проснувшись, Руслан вмиг распахивает глаза. Санитар возле перебирает его тумбочку, Илья агрессивно смотрит в решётчатое окно, разглядывая задний двор. Вернувшийся в палату Вова вяло переступает с ноги на ногу. Пошатываясь, он спотыкается о собственную стопу и с грохотом валится на колени, пока на лице повёрнутого к нему спиной санитара расцветает несдержанная улыбка. Всё-таки захлопнув ящик Руслана, он стирает все эмоции со своего лица и, повернувшись на сто восемьдесят градусов, безмолвно помогает Вове подняться на ноги. Тихое хихиканье раздаётся со стороны окна и в тот же миг санитар подлетает к Илье с ударом в его предплечье. Грубо схватив пациента за руку, санитар разворачивает его на себя и скрипящими зубами сначала процеживает обзывательство.       — Двуличная херь, ты хочешь заразить смехом всех остальных?       — Неа, — под свирепым голосом Илья остаётся лишь на каплю игривым.       — Вот и славно, — дёрнув чужую руку вперёд на себя, надзиратель сразу же отталкивает её обратно.       Разжав свои пальцы в захвате, он освобождает Илью от своих безжалостных ладоней, но отстать от него не спешит. Будучи не столь безразличным, как все остальные, санитар напоследок лыбится ему прямо в лицо. Он знает, что провоцирует больного, и делает это специально: рука за его спиной уже лезет в глубокий карман, на дне которого покоится электрошокер. Как и ожидалось, Илья срывается на смех, полетев на него с кулаками. И тут же получает разряд в живот, отбросивший его на полметра назад. Довольный собой санитар убирает оружие обратно, когда ранее стоящий смирно Вова срывается к своему другу.       — Минута на сборы, — бросает надзиратель, вдоволь насмотревшись на трясущегося от боли пациента возле него.       Щелчок двери, слеза на лице Ильи, с которой он отвергает помощь Вовы. Руслан приподнимается со своей постели, заправляя уголки одеяла в бортики. Голова почти что пуста, но ощущение тревоги всё равно зависает на уровне лёгких. Руслан едва ли не шепчет себе под нос мысль про то, как внешний мир ему противен, но минута уже заканчивается. Один за другим, парни проходят в открывшуюся дверь.       Неестественно бледно освещённый коридор, путаница под ногами в виде своих же ног. Ангел послушно дошагивает до ванной комнаты, встав в очередь из прочих выведенных из палат людей. Краны уже починили, душевые в рабочем состоянии. Несколько мгновений на умывание, и вот он переступает порог общего зала. В нём необыкновенно шумнее обычного, а потому свободное время перед приёмом пищи и лекарств обещает быть неспокойным.       Оглянув потерявшего интерес к чему-либо Вову и обиженного на весь свет Илью, Руслан присаживается возле группы ребят, что смотрят телевизор. Нежеланный шёпот мгновенно достигает ушей, ангел пытается абстрагироваться от реальности, но волновые сигналы насильно проникают внутрь головы. Заточённые здесь души безостановочно гудят о какой-то «новинке».       — Говорят, он похлеще белобрысого, — шепчет молодой парень справа.       — Нет, хуже него уже никого быть не может, — парирует его собеседник таким же возмущённым тоном.       — Какая разница, если все тут твари от первого до последнего, — слышится более громкий и спокойный голос позади.       Нечаянно нахмурившись, Руслан перестаёт обращать внимание на проигрываемый на экране телевизора фильм о здоровье. Персонажи продолжают гулять по парку где-то на другом конце страны, а мысли ангела впиваются в разгорающееся обсуждение возле него. Он сам иногда оценивает санитаров от самого грешного к самому менее грешному, но ещё никогда не слышал, чтобы, по его мнению, самого грешного из его списка, кто-то по этой шкале обогнал.       Навострив уши, ангел продолжает внимать детали, как оказалось, незавершённого диалога.       — Я слышал, что с ним пришёл ещё один, — хитро протягивает кто-то слева. — И, не поверите, но он — полная противоположность новичка. Наверняка, его сюда подослала проверка.       — А мой сосед сказал, что в больницу пришёл только один человек, — поговаривает иной.       — Да! Это верно! Пришёл только один, — подхватывает сторонний пациент, также, как и Руслан, подслушивающий беседу.       — Но разве может один и тот же человек быть и собой, и своей противоположностью? — нечаянно шепчет себе под нос ангел.       — Может, он добр с одними, но безжалостен с другими? — отвечает ему тот же голос.       — Как Илья? — переспрашивает Руслан.       — Только, наверное, осознанный.       Одновременно пожав плечами, все продолжают делать вид, что заинтересованно смотрят программу о здоровье по телевизору.       Перемешав догадки в своём разуме, Руслан останавливается на двух: в их тюрьме появился новый санитар, под видом которого им снова заслали агента со стороны. Вот только, никакого разочарования или надежды ангел при принятии этих фактов не испытывает. Он знает, что санитар всё равно будет принят коллективом, так агрессивно переговаривающимся неподалёку. И понимает, что любая проверка всё равно уедет отсюда подкупленной тем же самым персоналом. Даже Кашин здесь никак никому не поможет: он лишь управляющий. Он не причём. Он проводник. Он никогда бы не стал кого-то подкупать, ведь не всемогущий. Либо же так Руслану внушил сам Кашин.       Заметив, как все вокруг неспешно поднимаются со своих мест, ангел повторяет за ними.       Заполненные людьми коридоры, отражающийся от снега бледный белый свет в навсегда закрытых окнах. Лампа сверху мигает трижды, пока все не добираются до столовой. Столы в ряд, куча персонала, стоящего по стенам, в стенах и в раздаточной. Глаза со всех сторон утыкаются в единственную не пресную порцию, владелец которой неловко перебирает ложку в руках.       У остальных людей в мисках каша. Синяя, безвкусная, отваренная скорее всего, на обычной воде. Каша. Ангел же сидит напротив другого блюда. Такого же, как и у санитаров. По-своему скромного, но не пресного и не противного. Суп с одной мёртвой рыбой, овощами и белым куском хлеба на блюдце. Санитарша выдала ангелу еду нехотя, но с чувством долга и обязанностью перед главой. Однако приступать к своей порции Руслан не хочет.       Под взглядом сотни глаз, он молча ждёт, пока другие начнут есть. Он знает, что он отличается, он чувствует, что что-то делает его особенным среди других. Его связь с Кашиным даёт ему очевидное преимущество во многих делах, и отказываться от неё Руслан не в праве. Зато быть милосердным ему никто не запрещает. А потому, он ожидает, когда начнётся ритуал.       Первым свою ложку съедает всё тот же самый человек: невзрачный парень с края. Всё повторялось тысячи раз до этого, схема проработана и отточена до мелочей. Вслед за ним, ровно половину съедает каждый участвующий пациент. Сам Руслан, закончив лишь на половину и хлеб, и суп, как по часам встаёт со своего места. Желающие выстраиваются к чужой тарелке маленькой очередью, в стороне от которой ангел наблюдает за ними. Один за другим, те позволяют себе хоть на немного вкусить чего-то иного, и каждый из них благодарно кивает тому, кто распорядился так. Опустошив тарелку Руслана, те смирно возвращаются на свои места, напоминая себе, что роскошь не вечна. Тот же, подкрепившись разумом тех, кто благосклонен к нему, относит пустую миску обратно к раздаточной.       Своеобразная тактика, позволяющая оставаться нетронутым не только благодаря защите Кашина. Под его властью Руслана и так бы вряд ли кто тронул… Однако почему бы самому не быть неосознанно правильным, чтобы другие не смели в тебе усомниться? Не думая об этом, ангел поступает именно так.       Своим существованием он делит души, запертые здесь на три группы.       Первая — те, кто слепо ненавидит, как одна из сущностей Ильи, к примеру. Такие будут плевать злом в него лишь потому, что он отличен. В воспоминаниях Руслана так делали его родители, и поэтому ждать от них покаяния бессмысленно.       Вторая — те, кто слишком слеп для мира, как тот парень, неотрывно смотрящий в свою тарелку. Такой человек не может ни презирать, ни обожать, ни следовать. Он лишь вынужденный наблюдатель, попавший под влияние других. Его тело не поддаётся контролю, а разум чуть ли не отсутствует вовсе.       Третья — те, кто видит мир таким, как он представлен Руслану. Либо же делает вид, что видит его для того, чтобы получить с этого выгоду. Но об этом ангел не подозревает, и то, опять же, к лучшему.       — Таблетки, — голос сверху побуждает всех выстроиться в очередь.       Руслан плетётся за парнями, сидевшими рядом. Человек за человеком, каждому перепадает белая пилюля, которую каждый запивают большим количеством воды. Никто не заставляет их пить так много, однако в горле у всех слишком сухо. У всех, кроме Руслана, что получает единственную красную таблетку, размером с целую монету. Он проглатывает ту одним глотком, и в глазах мутнеет.       Палата, неугомонный Илья, окно. Белый свет сливается с шумом замёрзшей реки, где-то высоко шумит лес. В голове скребётся режущее друг друга стекло, чьи-то ломающиеся на высоких нотах голоса. Первая гласная буква растягивается ими во всех октавах, перепевая их грани, выступая за рамки понятия звука. Руслан падает на свою кровать, и глаза в стенах переводят свои взгляды на него. Белая радужка сменяется чёрной, а после возвращается обратно к белой. Они выглядят счастливыми, расстроенными, воодушевлёнными, разгневанными, печальными и расслабленными одновременно. Все они вылазят из стен своими хрусталиками, движутся, дышат, но не моргают. Скрипя без остановки, глаза велят ангелу смотреть на каждого из них в единое время. Перебегая зрачками с одного на другой, Руслан чувствует, как всё тело сводит, однако за спиной распахиваются томящиеся крылья. Их белые перья проникают в тумбочку, тормошат одежду там, потом перелетают в соседние палаты, становясь полноценными глазами Руслана. Он видит, как сквозь несколько стен кто-то страдает от электрического удара. Он с жалостью вглядывается в чьё-то изуродованное шрамами тело, сочувствует разуму, что выдерживает ежедневные пытки, не имея возможности распорядиться своим телом. Он кричит в своих мыслях, насколько мир пронизан этой мёртвой пылью безумия, и ветер относит его подальше.       Перо пролетает сквозь узкую щель входной двери, вылетая наружу свободным лебедем. Руслан видит сквозь его пустой стержень всё, что находится далеко за горизонтом, но привлекательности того не ощущает. Низкие силуэты старых домов вдали, высокие величественные холмы, устремляющиеся своими снегами ввысь. Где-то над ними в миллионах лет ложатся бесконечные звёзды, что бессмертны потому, что никто о них и не знает. Сознание их вечно существует за пределами познания, и предметный мир на их фоне вовсе тускнет. Но всё всё равно неправильно. Может, подходяще для остальных. Но до ужаса отталкивающе для ангела.       Это не то место, где он должен существовать. Он вынужден быть здесь, но это всё — только прикрытие для истинного рая. Пространства, в котором не найдётся места притворству, лжи и насилию. Той сферы, в которой правит непорочность.       И ангел почти что приближает своё сознание к ней. Ещё немного, и он бы заглянул туда хоть одним глазком. Увидел бы свет, что не щиплет кожу.       Однако за спиной резко возникает кожаное изысканное кресло, а чужой голос возвращает ангела на Землю.       — Всё ещё спишь? — он проявляется прямо за спиной Руслана, шепча это тому на ухо.       Холодок от удивления проходится по голой спине, ангел вздрагивает. Ладони мгновенно падают ему на плечи, Кашин дышит ему в шею, и кожа покрывается слоем мрамора. Пальцы заплетаются в крыльях, тёплый воздух ударяется о камень, что тут же трескается под ним, разлетаясь по кабинету кусочками. Если это — медицинский осмотр, то рая, пожалуй, не существует.       — В твоей памяти прояснилось что-то новое? — задаёт ещё один вопрос Кашин.       — Я не помню ничего, что происходило до того, как я попал сюда, — с запинками шепчет Руслан. — Единственное, что покоит эта память, — он тыкает по своему лбу пальцем. — Так это то, что тогда мне было девять. Первые пять лет после этого опять расплывчаты, но мне в них было плохо. А потом, прям под моё пятнадцатилетие пришли вы, и вот уже такие же пять с лишним лет… Я счастлив.       — Жаль, что ты знаешь меня так мало, — врач пошло смеётся.       — Вот бы мне так же, как и сейчас, было девятнадцать, но я бы знал вас уже всю жизнь, — ангел проговаривает это с счастливой грустью. — И чтоб вам всегда было двадцать девять.       — Слишком много цифр, Руслан.       Кашин приподнимает его, взяв под плечи. Ватное тело повисает на чужом огромной горстью мягких перьев, и Данила с удовольствием гладит каждое из них. Пение в голове постепенно утихает, ледяная река шумит внутри сердца. Кашин падает на своё кресло, мягко усаживая ангела себе на колени.       — Расскажи мне обо мне, — протягивает искушающий тон.       — Вы красив, — ангел запускает свои пальцы в рыжие волосы с чужого позволения. — Добросердечен, — он продолжает с короткой паузой. — И невероятно мил.       Насладившись его речами, Кашин аккуратно приближается к его лицу. Выдох встречается с таким же потоком воздуха трепетной нежностью, Данила накрывает губы Руслана своими. Осторожный поцелуй прерывает любые размышления, ангел чувствует себя нужным, и разуму на остальное плевать. Сейчас он дома. В данный момент ему ничто не угрожает. Ему тепло, приятно и легко. Он любим кем-то, в него верят. Ему верят. О большем думать нет желания.       Кашин мягко целует его раз за разом. Малина, гарь, что-то падает в горло. Ангел прижимается к врачу всем длинным худощавым телом, и врач наконец сбрасывает с себя медицинский халат с рубашкой. Можно ли считать злом то, что делает лучше тому, кто о наличии в этом зла не задумывается? Кашин считает, что ему глубоко плевать на этот вопрос морали, если ему самому прелестно. Его личный ангел — его достижение, его гордость и его награда. Он сделал все и даже больше, чтоб всё было так. И оно идеально. Руслан отдаётся ему целиком и полностью. Не всегда без давления, но зачастую самостоятельно и жертвенно. Их выстроенная цепь связи друг с другом совершенна, она бы и продержалась до конца дней обоих из них, не будь у Кашина сторонних дел. Не будь у Руслана в эти периоды времени без него.       Сторонние взгляды пагубны. Они путают, иссушают и затормаживают, в особенности тех, кто имеет в своей голове лишь одну схему существования всего вокруг. Руслан отрицает наличие своей глубоко въевшейся в него болезни, и с ужасом реагирует на слова, намекающие на то. Он не верит в них, безусловно, он считает это глупостью. Но в глубине души, каждый ангел способен на сомнение.       — Люблю тебя, до невозможности люблю, люблю, — Кашин обнимает его, положив свою голову ему на плечо. — А ты? Скажи.       — Моя любовь к вам чиста, — ангел улыбается. — Она изрекается из ваших уст, ваших деяний и эмоций мне, а после перетекает в меня чувствами к вам же.       — Люблю, — он повторяет это ещё три раза.       — И я тебя.       Смятая и выброшенная на пол одежда, опустошённая пачка презервативов. Прикосновения кожи к коже отдаются резкими рваными хлопками. Всё вокруг расплывается в тумане похоти, в которой Руслан видит себя очищенного. И в этом нет ни доли чего-то странного и неприятного.       Кашин насаживает его на свой член быстрыми движениями бёдер и ладоней, пока Руслан обхватывает его своими руками. Руслан царапает ему позвонки и чуть ли не вырывает кости. Руслан кусает свои губы до крови, и та мгновенно исчезает во рту врача. Капля за каплей, она стекает по шее, опять пробирается в горло Кашина, а после вновь сочится из губ. Нежность выветривается из обоих жаждой непонятного, хаотичного и желанного, и никто не думает ей противиться. Данила вытрахивает из ангела каждую попытку вздохнуть и сам давится воздухом. Стоны распространяются по полу отголосками шагов вдали, своими волнами те переливаются по залакированному дереву озером. Кашин входит в Руслана грубыми несдержанными толчками, и Руслан сам стремится к ним, сжав зубы. Запрокинутая к потолку голова смешивает в себе образы всего, что есть на свете, но фокусируется на ощущениях организма. Ангел опрокидывает себя на стол позади, и Кашин вскакивает с места. Схватив чужие запястья, он скалится Руслану в лицо перед тем, как войти в него под другим углом. Толчки нарастают в количестве и скорости, на улице по-прежнему высоко в небе стоит безмолвное солнце. Руслан открывает рот шире, и вместо спёртого воздуха туда попадает чужой язык. Он выискивает порочность тела изнутри, искореняя её ещё одним укусом в шею. Расплывшись, стены закрывают свои глаза, и в мире больше не остаётся ничего лишнего. Для Кашина, крылья ангела обнимают его крепкую спину своими воздушными пальцами.

***

      Весь оставшийся день после встречи проходит как обычно будто во сне. Душ, обед, крики, зашедшее солнце, таблетки, телевизор, сочинения безумного поэта, знающего латынь, крики, ужин, душ, кровать. Вся ночь в голосах, посреди которой Руслан стоит возле окна. За решётками простилается задний двор, а за ним бесконечный лес, в котором он бывал всего несколько раз. В те странные разы Кашин, в секрете от всей остальной группы, идущей прогуляться по территории психбольницы, выводил Руслана за пределы. Они вместе прогуливались по бескрайнему хвойному лесу, вечно покрытому снегом. Здесь льды никогда не сходят, а кристаллы с неба не сменяются дождём. Память Руслана держит в себе лишь этот мир, игнорируя оставшийся.       И всё же… Где-то далеко он живёт в небольшом деревянном доме, в таком же лесу. Всё вокруг тусклое и неприметное, и в то же время яркое настолько, что ослепляет взгляд. Оно хрустит и сыплется с каждым новым шагом, но по дешёвому квадратному телевизору показывается живой город. Пока Руслан сидит в своей коробке из четырёх стен, развешанных икон и безудержных криков родителей, на экране расцветает красочный мир в столице. Там люди не носят перчатки летом, их одежда не покрыта слоями пыли. Они ходят на высокой обуви, позволяют себе покупать необычные для маленького Руслана технологичные вещи. Компьютеры, огромные кинозалы, высоченные офисы… Всё это кажется крошечному кусочку жизни слишком нереальным для того, чтобы представить себя рядом с этим. А потому, мальчишка спешит скорее выглянуть в окно, за которым простилаются леса.       Огромные деревья ограничивают взгляд, дорогу к людям замело снегом. Стоящий посередине глуши старый деревянный дом шатается под ветром. В соседней комнате никогда не умолкают литры алкоголя, их ор пугает скот на улице, и вот уже мальчик в одной изношенной пижаме бежит сквозь бесконечно-бессмысленные молитвы обнимать свою кошку, которую выбросили на съедение свиньям за сворованный ломтик курицы. Для девятилетнего мальчишки нет холода или страха, он слышит, как ещё более крохотная душа, в сравнении с ним, еле дышит. Он видит отмороженные лапы, покрытые слоем крови, берёт на руки свою изначально белую, но испорченную грязью и кулаками кошку, и обнимает ту, прижав к своей груди. Маленький мальчик снимает с себя свою усеянную дырами пижаму и заворачивает в неё единственное, что не желает ему зла, пока сам трясётся от холода. Из дымохода позади валит пар. В доме тепло телу, чужим уверенным в их правильности личностям, но слишком холодно душе. Там из неё выбьют всю человечность, там от души не останется и тоненькой нити.       Не понимая причины, не зная иного, Руслан свернувшись сидит на снегу. Жалобно-истощённое мяуканье доносится с района сердца, собственная челюсть безостановочно клацает зубами. Отмороженные руки пытаются согреть далеко не себя, но чужая душа постепенно угасает. Маленькая кошка в маленьких объятиях маленького человека неспешно вздыхает, но выдыхает всё меньше. Руслан согревает её своим рваным дыханием, худощавая мальчишеская спина ежесекундно покрывается дрожью, однако вдохи с чужой стороны доносятся всё реже. Слёзы одна за другой стекают по лицу, замерзая ещё до того, как упадут с него. Всему внутри до безумия холодно, кровь из раны животного растекается по грудной клетке. Руслан не понимает, почему так отчаянно поклоняясь всему хорошему, его отец вонзил кошке нож в её тонкую шею. Он плачет над маленьким комочком мягкой шерсти, что точно не заслужил страдать. Он не может смириться с несовместимостью чужого желания быть добрыми и единовременным причинением боли тем, кто меньше.       Он судорожно берёт мёртвое тело питомца в свои ладони, и веки перестают моргать.       Глаза уставляются в белоснежную кошку, чей разум спит уже в другом месте. И вот, на ней нет боле ни шрамов, ни следов от побоев. Все её раны затянулись без икон святых рядом, шерсть чиста и нова, как снег вокруг неё. Мальчик отказывается от реальности и аккуратно кладёт убитую кошку на него, и та сливается с ним цветами. Багровое вещество разливается вокруг неё, но больше не пачкает её. Синеватые потрескавшиеся руки в крови перемешиваются с покрасневшим облачным небом, и за спиной прорезаются величественные крылья. Криков родителей больше не слышно, а вдали опять шумит замёрзшая река.       Её Руслан и слышит, стоя в своей палате. Воспоминание разрезает разум на мелкие обрывки того, что помнить не хочется. Он соврал Кашину вчера, скорей всего соврёт ему об этом и сегодня. Ему не хочется покоить в своём разуме то, что может навести его на неприятные подозрения. Сейчас его жизнь имеет цель, имеет того, кто верит ему. Так было уже прилично, таким это и должно остаться.       — Тушенцов, — слышится стук в дверь, и ангел отходит от окна.       В палату вводят заводного Илью, и вслед за ним в неё осторожно шагает Вова. Развернувшись к ним, Руслан всматривается в его резко начавшую хромать левую ногу, но не может увидеть сквозь больничные штаны того, что послужило бы причиной его аккуратного передвижения. Увидев пару женщин, ждущих его в проходе, ангел покорно следует за ними. Шаг за шагом, в желудке медленно переваривается кусок мяса. Скрипит пол, качается голова, Руслан замечает, как прямо на середине коридора, одна из сопровождающих его женщин вдруг останавливается, и замирает на месте сам. Её молодая фигура содрогается и в тот же момент распрямляется. Другая женщина подлетает к ней, непонимающим взглядом изучая её лицо.       — Достало, — шепчет остановившаяся первой, срывая со своей шеи пропуск на ремешке. — Заебало, сука, так всё это заебало! — продолжает кричать девушка, откинув его в лицо той, что к ней подошла.       — Романова! Ты что себе позволяешь? — сквозь зубы процеживает та, что только что получила по пухлому носу пропуском.       Руслан наблюдает за тем, как названная Романовой поворачивается к удивлённой её поведением санитарше. Романова чуть ли не лезет на стену от злости. Её шелковистые волосы распускаются из-под медицинской шапочки, которую она топчет бахилами, и глаза её наполняются слезами. Став вынужденным свидетелем чьей-то трагедии, ангел сторонне наблюдает за происходящим.       — Ёбаные овощи! — вот Романова срывает свой голос ором о том, как же несправедливо всё кругом. — Бесполезные для общества гниды, убить бы вас всех! — её злость вырывается истошным криком души. — Я отучилась в лучшем университете округа, я заложила на конченый медицинский университет все свои нервы, все свои ночи, все свои возможные отношения, — она высказывает это настолько быстро и яростно, что изо рта её на женщину напротив брызжут слюни. — Я отдала свои лучшие годы этой херне, не по своей вине успела влезть в задолженность с оплатой учёбы, еле выплатить её, оставшись в безумном долгу у родни, оставшись с ебучим договором, обязавшим меня работать здесь…       Вдруг она замолкает, развернув свою голову в сторону ангела. Свирепый взгляд ненависти ко всему вокруг пробирает Руслана до костей, но он остаётся неподвижен. Романова, вдоволь насмотревшись на пациента, вдруг резко отвешивает звонкую пощёчину женщине, зовущей на помощь, и из палаты неподалёку выбегает крепкий мужчина. Со слезами и соплями на лице, прекрасная, но до невозможности уродливая девушка высказывает остаток своих мыслей не менее настойчиво, чем прежде, пусть чужие руки уже хватают её под плечи.       — Чтобы попасть, блять, в эту адскую дыру на конце света, запечатавшую мои бесконечные труды посередине глухих лесов ледяной Сибири! — девушка задыхается от нервного срыва. — С вами, демонами.       Её последние, на удивление тихие слова направляются прямо в лицо Руслану, когда мужчина протаскивает её мимо него.       — Вы ничтожны, вы бесполезны, вас содержат на деньги, которые я отдала своему светлому будущему и всё равно оказалась тут! — вернувшиеся истошные крики Романовой разлетаются эхом по всему этажу. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу! Уродцы! Психи! Дьявольские отродь…       С оглушающим хлопком её исповедь умолкает. Проходит долгая минута перед тем, как оставшаяся женщина приходит в себя, протерев лицо салфетками. Изучив Руслана взглядом, та внезапно кривит губы, но остаётся непоколебима в своей задаче: кивком головы та просит Тушенцова пойти спереди. Так и поступив, ангел доходит до ранее не часто посещаемого им кабинета. Тридцатый номер на двери встречает его стуком женщины по нему. Новый мужской голос за ней сразу же подскакивает с места, открыв вход в помещение, и женщина спешит удалиться, слишком фальшиво улыбнувшись врачу напоследок.       — Прошу, проходи, — новый голос приветлив, на удивление дружелюбен и почти не подходит его обладателю. — И присаживайся на кушетку напротив окна.       Заморозив взгляд на источнике слов, Руслан проходится по кудрявым светлым волосам врача, после чего перебегает на его очевидно замазанные слоем тонального крема татуировки на лице. Прямоугольник с палочками внутри и непонятным Руслану словом на незнакомом языке сверху него, два чёрных силуэта под голубыми кристальными глазами. Синяки под теми, уставший взгляд, но не настрой. Новый врач-агент выглядит совсем не так, как предыдущие «новички», приходившие в больницу.       В его душе нет безразличия и злости. Это и подмечает ангел, аккуратно присаживаясь на кушетку.       — Руслан, правильно? — заняв своё место за столом, блондин оглядывает документы.       Кивнув, Тушенцов неловко отводит взгляд к окну. Ему действительно в новинку то, что его просто не игнорируют, занявшись своими делами. Именно так поступали все остальные на месте возле стола. Помимо Кашина, конечно. Но это — уже совсем другое дело.       — Могу к тебе так обращаться? — врач прощупывает почву понемногу, и его уставший взгляд сменяется заинтересованностью.       — Да, — совершенно легко выдаёт Руслан.       — Николай, будем знакомы, — он улыбается.       Не отлипая от него глазами, ангел пытается понять, что происходит. Почему этот человек с ним разговаривает? Такое вроде бы не сильно принято у остальных. Не важно, что этот врач тут впервые… Все остальные новички даже не поглядывали в его сторону! Не говоря уже о том, чтобы вести беседы.       — Как себя чувствуешь сегодня? — Николай не опускает маленькой улыбки с лица.       — Хорошо, — кратко отвечает Руслан, но после нескольких секунд тишины решает дополнить свою реплику. — Всё как обычно?       — И что же для тебя подразумевается под словом «обычно»? — шутливо выгнув одну бровь, по-доброму вопрошает врач.       Оторвав взгляд от его белого медицинского халата и синего галстука на рубашке под ним, Тушенцов слегка прищуривает глаза. Пытаясь вспомнить произошедшее за сегодняшний день, он едва ли может уцепиться за что-то, что рассказать врачу будет приемлемо.       — Завтрак, приём таблеток, разговоры со знакомыми в свободное время, вкусный обед, таблетки, отдых на кровати после, зимний пейзаж из окна, — перечисляет Руслан, не соврав ни в одном из пунктов.       Он не рассказывает всей правды, не углубляясь в детали, однако и не лжёт, повторяя то, что действительно успело произойти за сегодня. Недоговаривая, Тушенцов покоит в своей голове простейшее напоминание о том, как возвышение не любит чужих глаз и ушей.       — Понял тебя, — поджав губы, кивнув и пожав плечами одновременно, Николай переворачивает страницу документа и делает несколько заметок на пустой странице, которую вложил в папку сам.       Он говорит одновременно спокойно и сладко. Плавно перемещаясь в пространстве, он не издаёт раздражающих звуков, не подходит близко… Словно действительно не желает Руслану зла. Первое слово в этой мысли Тушенцов осторожно проворачивает в своей голове. Он сразу может понять, что за человек стоит перед ним, стоит ему всего раз открыть рот. Тут же ситуация слегка меняется: Николай говорит слова, и верить в их существование хочется, как ни во что иное, но страх почему-то надавливает на сердце. Будто бы ему не нужно что-то знать, пусть он уже это знает, и в то же время понимает, что всё равно это узнает, но пытается избежать того. Но и не сильно, ведь, даже узнав что-то, железные принципы и влияние болезни на разум и на них окажутся сильнее.       — А теперь, можешь, пожалуйста, повторить всё, что ты сказал, только медленно, — просит Николай, и Руслан настораживается.       — Завтрак, — после первого слова следует долгая пауза. — Пейзаж из окна, — остальное перечисление произносится ангелом быстрее. — Разговоры с друзьями, таблетки, обед, таблетки, отдых.       — Спасибо, — вдумчиво протягивает Коля, снова занеся ручку над бумагой.       Выгнув одну бровь, Руслан пытается приглядеться к чужим заметкам, но по движению пишущей руки может разобрать лишь два слова: «Нарушение восприятия». Николай молниеносно заполняет сторонний бланк с данными Тушенцова, после чего достаёт из шкафа несколько цветных карточек и маленький фонарик. Аккуратно поднявшись с места, он проходит к Руслану и встаёт сбоку от него. Взглянув в окно, Николай побуждает посмотреть туда и Руслана.       — Что ты видишь? — простейший вопрос слетает с его уст, но ангел вмиг бледнеет.       — Замёрзшую реку, — молниеносно проговаривает он, сам не поняв, что произнёс.       — Ты представляешь её или видишь её там прямо сейчас?       — Не знаю, — не поняв вопроса, шепчет ангел.       — Попробуй присмотреться к ней повнимательней: как именно она выглядит? — Николай убирает карточки с цветами себе в карман. — Ты можешь подойти ближе к окну, — добавляет он, отойдя подальше. — Если хочешь, конечно.       И Тушенцов поднимается со своего места. Не потому, что ему сказали или разрешили, а потому, что самому становится интересно. Он опирается руками на подоконник, вертя головой из стороны в стону. Его движения выглядит со стороны до жути неестественно: нездоровый интерес к простому действию прослеживается в хаотичном перемещении пальцев и их постукиванию друг о друга. Тушенцов смотрится зажатым и в то же время слишком расслабленным, его ноги то вминаются в пол, то словно вата повисают вне его тела. Повернувшись к врачу, Руслан беззаботно пожимает плечами.       — Всё очень сильно прям белое, — его речь начинает путаться. — Я слышу, как бурные потоки реки бьют о камни под водой, они сами отталкивают её от них, от себя, и она течёт дальше к большому, огромному, ледяному морю, в которое она вытекает, смешивая всё в себе в единое целое того, что подо льдами.       Молча согласившись с Тушенцовым, Николай вытаскивает из кармана карточки. Взяв две из них в свои руки, он протягивает Руслану сначала одну.       — Она тоже белая? — с этими словами взгляд ангела задумчиво ложится на светло-синюю карточку.       — Нет, она — нет, — отвечает ангел. — Она синяя.       Кивнув, врач вновь распыляет на своё лицо сдержанную улыбку. Предоставив вторую карточку Руслану, он слышит правильный ответ на счёт её цвета, после чего показывает ему ещё несколько штук. Прекрасно справившись с каждой из них, Тушенцов даже улыбается сам.       — Не против, если я, — Николай проворачивает в своих руках фонарик.       — Конечно.       Но стоит только врачу прикоснуться к его лицу, чтобы открыть веки пошире, как по спине Руслана проходит дрожь. Он уже и забыл, что значит касаться других людей. В особенности принимать их простейшие прикосновения на себя.       — Всё в порядке? — просветив оба его глаза, Николай в вопросе наклоняет голову на бок.       — Всё в порядке, — эхом проговаривает Руслан, и кулаки его сжимаются.       Заметив это, врач спешно отходит к своему столу. Убрав всё обратно в ящик, он недолго наблюдает за оставшимся на середине комнаты Русланом, прежде чем «разморозить» его.       — Ты уже можешь присесть.       Удивлённый взгляд направляется в Николая на долгие пять секунд. Тушенцов заваливается на кушетку, чуть ли не грохнувшись на неё спиной, после чего начинает перебирать свои пальцы между собой. Несдержанная улыбка так и просится на лицо, и Руслан позволяет ей вырваться наружу. Острые зубы сжимаются друг с другом, вся челюсть напрягается, а после голова дёргается. Ангел не может отвлечь себя от безудержного тихого хихиканья, и врач заметно напрягается. Поняв, что нервозность пациента не прекращается, а наоборот — лишь усиливается, Николай молниеносно, но незаметно подлетает к шкафу неподалёку. Достав оттуда склянку с готовым шприцом, он вбирает лекарство в него. Не проходит и секунды, как врач подбегает к ангелу, осторожно приподняв рукав его белой больничной одежды. Игла проникает под кожу с выдохом врача, и доза нейролептика попадает Руслану внутрь. Быстро растекаясь по всему внутри, та скоро добирается до мозга. Извиваясь, он вдруг округляет свои глаза в шокированном состоянии.       — Господи, тебя же почти не избавляли от симптомов, — судорожно осматривая оголённое плечо и предплечье Руслана, с жалостью произносит Николай.       Когда пальцы врача нащупывают подозрительные шрамы на внутренней стороне предплечья, лицо ангела замирает в ненависти. Нахмурив брови, Тушенцов с гневом вырывает свою руку.       — Мне не нужна эта никчёмная помощь, — сжав и зубы, и кулаки, Руслан забывает произнести гласные в паре слов посередине предложения. — Я ничем не болен.       Услышав ледяной злостный тон и осознав степень отрицания, Николай медленно отшагивает в сторону. Дойдя до бумаг, он перелистывает в определённый раздел. Шелест бумаги неприятно давит на голову, шум реки вдали утихает в ушах Руслана. Испытывающая тишина завершается ужасающей заметкой.       — Две попытки самоубийства, — произносит Николай лишь в своей голове, однако Руслан быстро догадывается, о чём он говорит лишь по мимолётному движению его губ.       Безумно-пустой взгляд ангела подгибает врача на несколько угрожающих секунд. Николай выставляет руки в стороны и закусывает нижнюю губу в раздумье, когда Руслан медленными шагами подходит к столу. Ангел мониторит каждое движение человека перед ним, но случайно заглядывает на давние записи на рабочем столе. Слова, написанные там режут душу, пока Николай оглядывает всё тело Руслана с головы до ног.       — На этом мы сегодня закончим, — выпаливает он, не решившись продолжать беседу в данный момент.       Ни к чему хорошему, особенно при приступе Руслана, она бы точно не привела.       Отойдя к столу, врач не сводит с ангела взгляда, пока звонит тем, кто должен отвести Тушенцова обратно в палату. Он что-то шепчет им совсем-совсем тихо, на что Руслан щурит глаза в презрении. «Так и знал» — проносится в перегруженной голове. Руслан не спешит счесть Николая плохим человеком, однако сомнения на счёт того, поверит он ему или нет, вмиг развеиваются. «Такой же, как и остальные» — следует за предыдущей мыслью. Не такой безразличный или садистский, как все, но такой же по сути того, что верить в ангельскую принадлежность Тушенцова не собирается. «Трепло» — этим оскорблением Руслан уверенно подводит итог своему недолгому размышлению.       В комнату входят мужчина и женщина. Еле сдержав себя, Тушенцов напоследок цокает в сторону Николая. Последующая сцена же начинается с его недовольно-агрессивного лица, направленного в сторону санитаров. Женщина даже вскидывает брови в ответ на это, пока Руслан с громким топотом покидает кабинет нового врача.       — Грешные выблядки, — злость поднимается в ангельском теле волнами неверия ему.       Услышав гневный шёпот в свою сторону, мужчина мгновенно заламывает чужие руки. И вправду: ещё бы секунда, и кулак Руслана полетел бы ему в лицо. Перехватив попытку себя ударить, мужчина велит женщине вколоть ему ещё одну дозу, что хоть на немного усмирила бы его. Гнева в этом хрупком на вид теле слишком много. Он возникает почти что из ниоткуда, но готовится разорвать всех вокруг ещё до того, как Руслан может осознать его.       — Ваш свет полон чёрных пуделей, сов и жаб, — ангел произносит это весьма убедительным тоном, и санитары сдерживают свои улыбки. — Они запачканы побольше вашего, они черны, как сотни жизней ваших не грязны! И они следуют за вами, наблюдая за вашими лицами, как за глазами тех, кто к ним за мир не взглянет! — последнее слово Руслан произносит по слогам. — Ду-ра-ки!       Игла не спешит перемешаться с внутренностями: сначала Тушенцова доводят в отдельную комнату. Стремясь причинить вред всему вокруг, при том ни капли не жалея себя, ангел чуть не выворачивает своё плечо в попытке расцарапать санитару лицо. Его ногти даже успевают воткнуться мужчине в шею: тот начинает натурально поскрипывать своим голосом, прежде чем при помощи женщины рядом опрокинуть Руслана на кровать. Вместе они приковывают его руки к своеобразной постели-кушетке, после зафиксировав и ноги. Ремни вокруг талии окутывают его не так крепко, как могли бы: власть Кашина и смирение перед ним не позволяют санитарам действовать так, как им бы хотелось. А потому, фиксирование рвущегося во все стороны тела происходит наиболее аккуратно. Закусив свой язык, Руслан нечаянно приоткрывает рот, и между нижней и верхней частями челюсти туда просовывается тряпичный кляп. Совсем не для того, чтобы заткнуть его и ограничить от бесконечных оскорблений всего вокруг, а для того, чтобы Руслан не раскрошил самому себе все зубы, злостно клацая ими. Теперь уже, полностью обездвижив пациента и устранив тем самым угрозу, санитары вводят ему лекарство.       Всё перед глазами плавится почти мгновенно, и мышцы постепенно перестают подчиняться. Бредовые идеи исчезают из памяти так же, как там возникли, перезагружая разум при помощи оказанного на него излишнего давления. Образы мешаются со словами, собственный сиплый голос пересыхает во рту противным холодным кислородом и плохо пахнущим влажным куском ткани. Последнее, что успевает запомнить ангел — свой заморозившийся ненавистный взгляд на закрывающейся двери.       А после воздух в лёгких прилегает к горлу пылью. Внутренности сдавливаются, отказываясь дальше бороться за то, чего хотел бы Руслан. Они начинают войну с самими собой, и мысли резко спутываются в абсолютную неразбериху. Глаза закрываются против воли, само её понятие теряет какой-либо вес, отдавая распоряжения хаосу. Не унимая его, огромная гора выставляется внешней оболочкой души, и выглядит этот сосуд весьма спокойно, пока в недрах в плещущееся озеро лавы с грохотом падают чуждые здоровому человеку желания. Насилие, кровь, снега на верхушках стекают по деревьям росой с малюсеньких листочков, но лавины за собой не побуждают. Всё запечатывается внутри ужасным грузом несчастья и боли, калечащим гору изнутри, когда солнце за четырьмя стенами заходит за горизонт. Верхушка долго засыпает, уже стерев в своей памяти воспоминания о последних её минутах.       Закатив свои глаза, Руслан вырубается на самом её дне.