Секретный ингредиент

На удивление, в первый свой выходной после дюжины рабочих Хёнджин просыпается, когда ещё нет девяти. Рядом на подушке дрыхнет один из трёх котофеев, двое других отлёживают ему ноги — по одному на каждую. Вторая половина постели пустует, и это немного грустно, потому что все последние дни мечтал вместе встретить и провести утро. Но ничего, потом обязательно наверстают, он уверен, ведь впереди ещё столько чудесных и замечательных дней! Как ни странно, но Хёнджин ощущает себя выспавшимся, как будто не семь часов проспал, а целую зиму. К счастью, зиму проспать ему никто не позволит, тем более когда на календаре канун Рождества, а нос щекочет аромат кофе. Осторожно переложив котиков, стараясь не разбудить (тест пройден почти на отлично, сказывается опыт!), он шлёпает в сторону кухни, потягиваясь и широко зевая. Хёнджин ощущает себя героем мультика, которого ведёт за собой чудеснейший запах. — Доброе утро! Сидящий за столом Сынмин отрывает взгляд от телефона. В его руке зажата кружка с кофе, а Хёнджину так хочется глоточек, что он без зазрения совести обхватывает чужую ладонь своей, чтобы приподнять кружку и сделать долгий глоток. — Ты мог бы попросить, — бурчит Сынмин. — Но так вкуснее, — Хёнджин лезет с обнимашками и коротко целует в макушку. Волосы Сынмина пахнут шампунем с цитрусами и теплом — таким щемяще-нежным, близким и родным. Хочется целый день вот так провести и никуда не ходить, но у него есть планы, и он надеется, что ему перепадёт помощь. — Ещё слюни пусти, — бормочет Сынмин, печатая, и Хёнджин заглядывает в экран: интересно же. — Всё, лимит исчерпан, выметайтесь из личного пространства. — И почему ты пошёл в папу, а не в меня? — Хёнджин отлипает, плюхается на стул рядом и подпирает голову руками. — Сделаешь кофе? У тебя прекрасно получается. — Или, может, кто-то слишком ленивый, — Сынмин показывает язык, но всё же откладывает телефон. — Я не пошёл в тебя, потому что ты пропустил весь процесс воспитания. — Неправда! После работы я читал тебе сказки! — Если не отрубался раньше. Хёнджин молчит пару мгновений, вспоминая ещё поводы для гордости. — И водил на каток! Он откидывается на спинку стула, наблюдая за сыном, который привычно засыпает кофе в машину, заливает молоко. Наверное, это и есть гармония. Ещё бы один элемент для полноты картины, которого именно сегодня сорвали на работу, и это был бы самый идеальный идеал на свете. — Это было только один раз, когда мне было пять, — вздыхает Сынмин, ставя чашку и включая кофемашину. — И мы очень быстро ушли, ты даже покататься мне не дал. А вот папа… — Потому что я испугался, когда ты ушиб коленку! — Мне было плевать на коленку, я хотел кататься! И я помню, что папа тоже хотел, но ты потащил нас в травмпункт. — Но я же беспокоился за тебя! Хёнджин вообще-то очень возмущён, но быстро сдувается, когда перед ним ставят пышущую ароматами чашку, которую так приятно обхватить руками, чтобы ощутить бегущее с кровотоком заполняющее изнутри тепло. Сынмин вновь утыкается в телефон, бросает недовольное: — Бин, придурок, заболел. Говорил же ему шапку надевать, на улице минус, а он… придурок он. Хёнджин вспоминает, что да, есть «один придурок, что подкатывает, но он прикольный», которого Сынмин хочет с ними познакомить, но пока не получается. Альфа вздыхает: в свои пятнадцать он тоже был влюблён, пуская слюни на соседа спереди по парте. А потом в универе появился Минхо — весь такой недотрога, ещё и староста группы, и Хёнджин тогда пропал. Основательно, так, что почти сразу предложил всего себя, не размениваясь на руку, сердце и другие отдельные органы. Минхо подумал, потребовал свидание, и так постепенно они переросли уже в восемнадцать лет отношений, о которых ни один из них не жалеет. Ну, и, конечно, бонусом — малютка Сынмин, который, подумать только, уже подросток, уже знает, что хочет от этой жизни, и Хёнджин с замиранием сердца ждёт момента, когда любимый и единственный ребёнок помашет им рукой и свалит из родительского гнезда. — Может, сходим в гости и отнесём ему продуктовую поддержку? Мы можем нарезать ему бутербродов… — Мы? Сынмин поднимает голову, и Хёнджин мгновенно замолкает. Его сын умеет так — припечатать взглядом, он вообще во многом на Минхо похож. Маленькая вредная и такая же до краёв любимая копия. — Кстати, когда я болел, твой папа меня глинтвейном отхаживал — самое лучшее лекарство, — Хёнджин немножечко сдвигает тему, чтобы сбавить градус чужого недовольства. — Однажды я так сильно заболел, что не мог встать с постели и пойти на занятия. — Это когда тридцать семь и одна? — Не одна, а четыре, — бурчит Хёнджин, получая в ответ взгляд, в котором явно читается «ты серьёзно?». — И не смотри на меня так, это самая пакостная температура, между прочим! Минхо тогда притащил вино, специи и фрукты, а ещё там был секретный ингредиент. — Секретный ингредиент лапшичного супа, — закатывает глаза Сынмин, но продолжает сидеть и даже в телефон не лезет. — Это осенний суп, балда. Самый вкусный осенний суп с его рук. Хёнджин закрывает глаза, вспоминая тот почти солнечный день, когда пыхтящий от недовольства Минхо пришёл в общежитие и с боем прорвался мимо коменданта, потому что «и что, что он альфа, он же там сдохнет без меня, и вообще мы помолвлены!». Когда он бурчал о том, что жизнь без чистой кастрюли — это не жизнь, а выживание. Когда послал Ёнбока в магазин, потому что забыл купить кардамон. Когда трогал губами лоб и шлёпал по рукам, потому что Хёнджину хотелось тактильности, а Минхо не хотел, чтобы отвлекали. Когда Ёнбок принёс куркуму вместо кардамона и был проклят на нескольких языках, и Минхо пришлось самому идти, потому что «никому нельзя ничего доверить, как вы вообще живы до сих пор?». — К приходу папы приготовим осенний суп, — улыбается Хёнджин, щурясь и широко улыбаясь — точь-в-точь кот, разомлевший на солнышке. — Сходим за продуктами, купим вино, Чанбину твоему что-нибудь купим и сходим к нему. — Ты уверен, что сходим мы? — с нажимом спрашивает Сынмин. — Но я хочу познакомиться с парнем своего сына! Ты же обещал нас познакомить, но так и ни разу его не привёл! — А я не хочу сопровождение, мне уже пятнадцать! — А я хочу! И мне тридцать семь! Сынмин вздыхает — долго, тяжело. Совсем как Минхо в те дни, когда Хёнджин умудряется сделать дичайшую дичь. А его, дурака, всё равно принимают и любят таким, каков есть. — Пошли в магазин, нам ещё готовить надо. Ты подарок папе купил? — Эй, я подарки не покупаю, это всё Санта! Сынмин закатывает глаза, но его губы трогает лёгкая улыбка. И сколько бы Хёнджин не проводил параллелей между Минхо и Сынмином, у Сынмина улыбка своя, иная, более открытая и лёгкая, как крылья бабочки. А у Минхо она подобна выглядывающей из-за угла кошке, которая выгадывает, хочет ли она быть замеченной, или лучше улизнуть и не высовываться. Снег едва-едва прикрывает землю, на улице стойкий минус один, иногда сбавляющий к нулю. Сынмина эта погода, похоже, совсем не радует, а вот Хёнджин щурится на яркое солнце. В его лёгких уже расцветает весна, ноги словно несут по земле, и только бы не задохнуться от нахлынувшего в одно мгновение восторга! Вечером вернётся Минхо, по обычаю проверит, покормили ли любимых мурлык, спросит, как дела, повредничает с обнимашек любимого мужа, поцелует сына — идиллия, уют и даже волшебство. И как такому не радоваться? — Ты список продуктов хоть взял? — Вспомним и без него, — уверенно отвечает Хёнджин, — мы же не дядя Ёнбок! В магазине сразу держит курс в отдел с алкоголем. Он помнит, как однажды купил сладкое вино, потому что так должно быть вкуснее, а Минхо сказал, что не хочет впасть в гипергликемическую кому, назвал ничего не понимающим дуриком и самолично за ручку отвёл в магазин, чтобы ткнуть пальцем в полку с красными сухими и наказать: вот эти бери, а остальные фу, нельзя. — Ты уверен, что надо именно это? — Сынмин разглядывает бутылку, а Хёнджин берёт ещё парочку таких же: вдруг гости? — Конечно! Итак, дальше — фрукты и специи, а потом остальное. Кажется, у нас было мясо… Сынмин вздыхает: — Мяса осталось на одну порцию, надо купить ещё. Как ты вообще в магазин ходишь, не зная, что у нас в холодильнике? — А ты не бурчи на старших, — направляясь в мясной отдел. — Я вообще-то импровизатор, а приготовление пищи — это полёт души! — Ну, ну. Наверное, поэтому дядя Ёнбок и дядя Чан всегда спрашивают, кто готовил? — фыркает Сынмин — а вот это у него тоже своё, фирменное фырчание. — Они просто ничего не смыслят в искусстве, — Хёнджин почти оскорблён до глубины своей отцовской души, выбирая говядину. — А ты вообще-то должен быть на моей стороне! — А ты вспомни, как дядю Чана рвало после твоей жареной рыбы, а ты кричал, что он залетел, и рыба не виновата. А потом оказалось, что виновата, и Чонин до сих пор их единственный сын, — Сынмин показывает язык, такой смешной и одновременно милый. На самом деле Хёнджину нравится ходить с ними за продуктами, особенно когда все вместе. Тогда их делегацию возглавляет Минхо, который идёт, уткнувшись в список, и командует, что именно взять, в каком количестве и какого срока годности, щупает, нюхает и осматривает продукты со всех сторон, а после выносит им свой строгий приговор. — Быстрее бы вечер, — бормочет альфа сам себе, думая о таких тёплых и нежных объятиях на троих. Сынмин координирует его покупки, припоминая, чего ещё не хватает, о чём бы стоило подумать. Хёнджин будто бы невзначай спрашивает, что любит Чанбин, и получает в ответ «он вообще всё в рот тянет, что съедобно». — Я вечером к нему схожу, — добавляет Сынмин, — сам. И еду ему тоже приготовлю сам, не хочу, чтобы он ещё и отравился. Хёнджин вздыхает, попутно закидывая в тележку кошачий корм. Он вообще-то верит в себя и свои способности, а то, что пару раз кто-то траванулся — ну не его проблемы, надо правильно уметь кушать! Поход между стеллажами с продуктами занимает почти час. Сынмин бурчит, что они могли бы и раньше управиться, если бы заранее список составили, но Хёнджин утверждает, что так и надо, в самый раз. Готовка занимает часа три — с болтовнёй, отвлечением на котофеев и телевизор. — Твой папа не любит брать уже готовую приправу для глинтвейна, — улыбается Хёнджин, помешивая вино в кастрюле. — Он говорит, что должен сам принимать участие в готовке, вымерять и нарезать, а вот такой пакетик слишком упрощает процесс. — Но мы ему, конечно же, не скажем, что ты всё-таки её засыпал. Сынмин провожает взглядом упавшую в ведро упаковку, на которой значится «для глинтвейна». — Он мне это простит, — уверенно заявляет Хёнджин, на что Сынмин кивает: — Конечно, простит, а то опять всех траванёшь, лучше проверенное. Так, а какой секретный ингредиент у этого супа? — припоминая недавний разговор, на что Хёнджин заявляет: — Наша любовь — вот самый главный ингредиент! Сынмин лишь сокрушённо вздыхает, качая головой и шепча что-то про приторный пафос. И нет, Хёнджину нисколько не обидно, а всё так же легко и весело — словно в танце скользить по полу кухни, вспоминая про пирог с курицей в духовке — это для будущего зятя, конечно же, которому надо выздоравливать и восстанавливаться. — Я иду один, — уже стоя на пороге, напоминает Сынмин, держа в руке пакет с нарезанным пирогом. — Позвонишь, когда будешь у него, — сдаётся Хёнджин. — Напишу, — ещё и закатывает глаза. И Хёнджин успокаивается только тогда, когда на телефон приходит уведомление «я у Бина». И почти в тот же миг слышит, как открывается дверь, а вместе с тем и топот лапок — все так ждали, но Хёнджин терпеливо даёт поздороваться с папой котам, и только потом выходит встречать сам. Минхо как раз заканчивает обнимашки с почесушками и развязывает шарф. — Я скучал, — Хёнджин склоняет голову набок и прижимается макушкой к косяку двери. — Я знаю, — Минхо вешает шарф и принимается стягивать ботинки. — Я хочу тебя обнять, — он отлепляется от косяка, в два шага добираясь до мужа, и сгребает его в объятия, зарываясь носом в шею. — Эй, я же холодный, — с укором, но обнимает в ответ. — Я согрею, — шепчет Хёнджин, не желая отстраняться. — Ещё слюни пусти. Минхо громко выдыхает, но позволяет себя лапать. Хёнджину хорошо и тепло, и невозможно удержаться от поцелуев, что россыпью ложатся на лицо. — Ой, фу, ты хуже котов! — Я лучше их! Гораздо лучше! — Не льсти себе. Когда они наконец добираются до кухни спустя пару сотен поцелуев, Хёнджин торжественно отодвигает стул, предлагая Минхо сесть, и наливает в чашку глинтвейна, украшая ободок долькой заранее нарезанного апельсина. — Ты должен это оценить — совсем как в тот раз, когда я болел, — торжественно произносит Хёнджин, ставя чашку перед Минхо. Тот поднимает взгляд, рассматривая Хёнджина, и альфе становится неуютно. Внутренний голос орёт сбежать в Гонолулу, сам же Хёнджин поднимает глаза к потолку и бормочет: — Ну, ладно, раскусил, не очень совсем. Но я зато старался! — вновь возвращая внимание Минхо. Который переводит взгляд на чашку и молча отодвигает её, чем заставляет покрываться трещинами бедное Хёнджиново сердце. Прав был Сынмин, надо было со списком идти. — Спасибо, Джинни, но я не буду, — отвечает Минхо. — Я бы очень хотел, но из-за некоторых обстоятельств… Знаешь, это должно было стать подарком на Рождество, и ты должен был узнать об этом только утром. — О чём? Хёнджину и любопытно, и страшно немножечко, даже руки гусиной кожей покрываются. — Что тебе стоило бы надевать презерватив, а не кончать в меня, когда я тебе говорил, что не принимал противозачаточных. — Что? — у Хёнджина заторможенность в обработке файлов, и Минхо благосклонно помогает: — Десятая неделя, Хёнджин. Я бы тебя убил, но мне нельзя волноваться, поэтому давай ужинать, — и голос такой уставший, но альфа чувствует в нём тепло. — О, — только и произносит, а затем, спохватившись, начинает накладывать еду в тарелку, на самом деле не зная, куда себя деть. Он даже не думал об ещё одном ребёнке, он даже не до конца понимает, что случилось, но тело как будто перевели в режим энерджайзера. — А… А пол известен? — На десятой неделе? — Да, конечно, конечно, десятая неделя, — бормочет Хёнджин и присаживается рядом, чтобы обхватить Минхо руками и прижаться к нему, такому родному, такому самому-самому.

***

Когда приходит Сынмин, его встречает гомон и радостное отцовое: — Представляешь, Мини, у тебя появится братик! И у Чонини тоже: только что дядя Ёнбок звонил! Сынмин хлопает глазами, проходит на кухню и под возмущённое: «Эй, куда?» — залпом выпивает уже остывший глинтвейн и заедает апельсиновой долькой. — Осталось только мне залететь, — выдыхает, на что от отца прилетает возмущённое: — Не раньше, чем через пять лет! А лучше шесть! И вообще тебе алкоголь нельзя, мелкий ещё! — У меня стресс, мне можно, — и пишет Чанбину: «Жди завтра, лекарство тебе принесу. Самое лучшее».