В моей голове

      Следующим утром он проснулся от грохота: кто-то с остервенением распахнул дверь. Там, где дверная ручка врезалась в стену, осыпался островок побелки; Элиан увидел это позже. А пока — он подскочил на кровати, уронил с прикроватной тумбы телефон и сразу же потянулся за ним. Не хватало ещё всерьёз разбить; новый ему точно никто не купит.       — Чё, спишь до сих пор?       На пороге высился Маэ, уже при параде, в рубашке с абстрактным геометрическим узором — такой больше подошёл бы обоям — и разверстым воротником. Все люди как люди, в однотонных рубашках, даже Поль. А этот…       Приподнявшись на локтях, Элиан краем глаза заметил на полу гору скомканных салфеток и скорым жестом смахнул их под кровать. Лишь бы Маэ не приставал с расспросами.       — Ты чего, — тот понизил голос, — обкурился вчера? Без меня?       — Я, это…       Он почесал в затылке и ткнул пальцем в телефон, чтобы узнать, который час. Семь сорок три. До закрытия общежития и окончания завтрака осталось пятнадцать — окей, семнадцать — минут.       — Ты иди, — прохрипел он нарочито бодро, — я догоню.       Чувствовал он себя паршиво, потому что полночи не спал. В голове противно стучало, правое ухо заложило: забыл, видимо, закрыть окно, вот и надуло. Но оно стоило того. Ночь, если можно так сказать, выдалась фееричной.              Сразу после отбоя, только все разбрелись по спальням и в коридоре приглушили свет, только в щели под дверью перестали маячить тени дежурных, он достал из тумбы упаковку салфеток и положил рядом с собой на кровать.       Это был эксперимент. Он раздумывал о нём с обеда и до той самой минуты, когда задрал на себе футболку и спустил бельё.       Незадолго до этого, прежде чем отправиться в постель, он отогрел обе ладони в горячей воде и теперь с замиранием сердца сомкнул пальцы левой руки на правом запястье. Память тела отозвалась.       И пусть рука отца ощущалась несколько иначе: чуть больше, невесомее, суше — кожу на своих ладонях Элиан, очевидно, излишне распарил, — пусть она оставила на нём отпечаток, контур которого не повторит никакая другая рука; но температура прикосновения воскресила в мышцах то самое постыдное томление, вызвала знакомый сладкий спазм.       Он неторопливо переместил касание вниз по животу, мягко обхватил член и подождал. Как, оказывается, привередливо отвечает его тело на всякое грубое движение — с некоторых пор. Смешно было думать об этом: он в самоудовлетворении давным-давно не новичок.       Впервые он сделал это дома в гостиной, пока на кухне, за неплотно закрытой дверью, мать с папашей о чём-то переругивались.       Было поздно, точно за полночь, он должен был уже спать, но стационарный телефон на первом этаже без перерыва трезвонил. Никому, очевидно, не было до этого дела (папаша, когда скандалит, входит в поток), так что Франсис, живее всех живых, с которым Элиан тогда ещё делил спальню, уговорил его спуститься и выдернуть вилку из розетки.       Выполнив поручение, Элиан задержался напротив телевизора, в отличие от телефона не замолкавшего никогда. Тогда это казалось странным, ведь папаша запрещал смотреть мультфильмы и большинство передач; а те, которые не запрещал, явно не интересовали Элиана, и дозу своего развлечения он получал, наблюдая за тем, что обычно делал за компьютером Франсис: играл в игры, смотрел фильмы или видео на Ютуб…       Сейчас же он, пожалуй, понимал трюк с телевизором так: жужжащие на фоне голоса из коробки — единственная дань нормальности в их доме. Если несведущая соседка постучится к ним, чтобы попросить соль или пару куриных яиц, ей и в голову не придёт, что тут живут полоумные сектанты; раз они смотрят «Nouvelle Star» или «Отчаянных домохозяек», они не могут быть плохими людьми.       Но той ночью по телевизору крутили не шоу талантов и не очередную мыльную оперу. Это было кино, где в свете свечей, под фортепианную мелодию, двое людей, мужчина и женщина, с необъяснимым воодушевлением возились в постели.       Элиан не сел на диван, но остановился позади него, упёрся локтями в мягкую спинку и присмотрелся. Действо на экране заворожило; оно было похоже на ритуальный танец, обряд какого-нибудь племени, без человеческой речи, но с эффектной мимикой, с раскрытыми в немом крике ртами, с переплетением конечностей, с волнами, проходящими по напряжённым животам.       Он сам волновался, глядя на это, и в то же время откуда-то знал: это секс. Только поступив в начальную школу, он не раз слышал это слово и отдалённо представлял себе его значение. Но то, что он видел перед собой в ту ночь, таинственное и тёмное, не могло, как он считал, называться иначе.       Им овладела мелкая дрожь — совсем не та, которая поражала его, когда он болел гриппом; это была дрожь нетерпения. Как будто сам бог спустился с небес, чтобы раскрыть ему тайну: это секс.       С новым знанием он таращился в телевизор во все глаза и понемногу, не осознавая, прижимался к спинке дивана, не задаваясь вопросом, что за бесподобное чувство греет внизу, что за космическая сила натягивает его тело.       Так это началось, в гостиной ночью, и с тех пор не прекращалось. Он не смущался того, что делает, и даже, наверное, не краснел, по крайней мере пока его за этим не застукал Франсис.       Брат вошёл в спальню по возвращении из школы, когда Элиан, вместо того чтобы сидеть за столом над учебником, с самым невинным выражением раскачивался на перьевой подушке, зажатой между ног. И хотя он не додумался раздеться, лицо Франсиса всё равно перекосилось, сделалось сконфуженным; он перестал жевать жвачку, бросил рюкзак на пол и медленно подошёл к кровати.       «Что ты делаешь?» — спросил он. — «Это», — просто сказал Элиан, ожидая, что брат и без того поймёт. Только теперь сомнения закрались в его затуманенный мозг. — «Кто тебя научил?» — «Никто». — «В школе, да? — Франсис наклонился к нему, уж как будто мог учуять ложь на запах. — Так кто?»       Элиан, не позволяя себе моргать — это означало бы проигрыш, — повторил: «Никто. Я сам».       «Сам, значит, — Франсис подавил смешок и отвернулся, притащил рюкзак к своей кровати и стал вытряхивать тетради, ручки и печенье прямо на покрывало. — Ну-ну. Только при папаше так не делай».       Элиан кивнул и продолжил, за что схлопотал подзатыльник.       «И не при мне! — Франсис смерил его таким взглядом, будто Элиан привселюдно опозорил его. — Найдёшь себе подружку, перед ней будешь выделываться».       Возмутительно. Он поёрзал на подушке — демонстративно, всем назло — и заявил: «Но ты же не папаша!» — «Я твой брат, дурень», — Франсис легко ткнул его двумя пальцами в лоб и, пока Элиан, завалившись набок, недовольно пыхтел, направился к двери. «У тебя есть пять минут».       «Пять?!» — он не поверил своим ушам.       Брат обернулся на пороге и комично округлил глаза: «А сколько тебе, дурень, надо?»       Подушки кончились, когда от его прелюбодеяний на наволочке расползлось первое влажное пятно. С тех пор он стал полагаться исключительно на руки и салфетки.       И всё это время, с начальной школы, его разум ходил на поводу у тела. Обмякнуть в процессе лишь потому, что ему привиделось что-то не то? Ха. Все его органы и части тела, зачастую противостоящие друг другу — то в боку кольнёт, когда на урок опаздываешь, то колени подогнутся во время решающего броска, — вдруг работали слаженно, как единое целое, требующее только одного: освободиться, выплюнуть из себя этот клейкий сгусток. И картинки в воображении, как то кино, всегда были кстати.       Но сейчас он должен быть аккуратен с собой. Зыбкий образ в его голове: неуловимый, размытый, в бледном ореоле чистоты и святости — похоть не имеет с ним ничего общего. Если он позволит инстинкту взять над собой верх, образ исчезнет. Элиан не удержит его своими склизкими руками.       И всё-таки как же не терпится видеть его, бесплотного, и вместе с этим касаться себя. Как будто между ними на самом деле возможна связь. Как будто, если он проведёт кончиками пальцев по своей шее или по рёбрам, этот недостижимый, неприкасаемый силуэт и сам станет извиваться от щекотки, просить ещё… Нет. Конечно не станет. В таком случае и Элиану нет надобности себя ласкать.       Но что, если он в это мгновение не Элиан?       Он закрывает глаза, облизывает губы и шепчет в безлунный мрак: «Меня зовут Даниэль Дюфо», — и вновь бережно охватывает член; днём — лишь кисть и запястье, а сейчас — уже ничто, ничто в этом теле не принадлежит ему.       Он дух, просочившийся в чужую плоть; он демон, направляющий чужую руку. Но Даниэлю эта одержимость понравится, он обещает; свои обещания он исполняет всегда. И действительно, Даниэлю нравится, ему хорошо; он, сам не свой, шипит в подушку, чтобы бог не услышал, чтобы богу не было завидно от того, как Даниэль кончает, фонтанирует горячим источником, пальцами вязнет в потоке…       Когда Элиан извлёк первую салфетку, ему тоже было хорошо, легко и рассеянно в мыслях.       Спустив босые ноги на пол, он нашарил у кровати бутылку минеральной воды и хлебал так жадно, что газ пошёл носом. Напившись, он немного посидел. Если бы мог, закурил бы.       Ночная свежесть струилась сквозь приоткрытое окно, прохладой ложилась на плечи, шелковистым дыханием задевала голые бёдра. Будь это дыхание тёплым, человеческим… Подумав так, он понял, что силы приливают и он опять возбуждается.       В последнее время, с тем, каким капризным и несговорчивым стало его тело, достичь оргазма единожды за ночь казалось роскошью. Дважды — всё равно что взойти на Эверест: изматывает, тешит самолюбие, но зачем?       И всё-таки он с каким-то злорадным, почти садистским предвкушением погладил себя между ног. Это тело снова принадлежит ему, но оно — не то чтобы он сам. Оскорбит ли отца, что оно так на него реагирует? Давайте, хотелось Элиану сказать, накажем его?       Он откинулся на спину поперёк кровати и свесил голову с другого конца.       Вверх дном, комната очутилась в ином измерении. В глазах сразу запульсировало, и очертания перед взглядом поплыли. Тонкая подрагивающая тень на стене, в реальности отбрасываемая кроной дерева, сейчас мерещилась плотной и живой. Это вы, отец?       Даниэль стоял у подоконника, как тогда днём, в коридоре, перед уроком литературы, только не улыбался. С его перспективы Элиан, лёжа вот так, должен был выглядеть безголовым манекеном с эрекцией.       Он почему-то вспомнил одного идиота, о котором рассказывал однажды Маэ: так искал острых ощущений, что закрылся в шкафу и, пока мастурбировал, слишком туго перетянул себе шею полотенцем. Таким его и нашли: с вываленным бордовым пенисом и с узлом на шее. Уже был готов.       Элиан догадывался, что представляет собой зрелище не лучше и отец, при всей своей добросердечности, почувствовал бы лишь отвращение и стыд, глядя на него.       Но остановиться он не мог. У него имелись и другие соображения: ничего противозаконного он не делает; к тому же об этом, о его помешательстве, не узнает никто. Ну и что, что он своей распущенностью предаёт чьи-то улыбки? И да — наконец он на грани, чтобы признать, — он мечтает кончить в рот тому, кто с родительским участием зовёт его «дитя моё». Что с того? Вот и пейте, отец Дюфо, ешьте, как едите Христа, если я ваш.       Кровь распирала череп изнутри. Перед глазами плясали белые точки. Он с трудом дышал, с помехами слышал ночную тишину, её прерывали неразборчивые голоса, крики, бряцанье, треск бенгальских огней — непроизвольные галлюцинации, не такие, как Даниэль у окна. Тот был произвольным, желанным гостем.       В горле начало першить. Не ощупывая своего лица, Элиан знал, что оно раздулось.       Иллюзорный, уязвлённый Даниэль, не вытерпев этого циркового трюка, шагает к кровати. «Как вы могли так поступить», — произносит он. Что он подразумевает? Он не рвёт и не мечет, не вопит «вы невыносимы!», как Нуар. Он просто разочарован, слегка утомлён. А Элиан — на пределе. Касаясь пола лишь пальцами ног, он напрягает мышцы до той степени, что его вот-вот схватит судорога.       Даниэль, фантастически высокий, накрывает его своей тенью: «На что вы похожи, дитя моё». Как горсть льдинок — прямо ему на живот.       Но чего-то всё ещё не хватает. Он жмурится, в сознании на миг воцаряется вакуум, и вдруг он снова выныривает на поверхность, поднимает голову, чтобы взглянуть на отца, но шея не слушается, одеревенела, её теперь только ломать.       Он так жалок и почти глух, что Даниэль в сострадании наклоняется ближе, упирается руками в кровать: «Элиан, что вы с собой творите». Лёд на коже тает, и нечто твёрдое, холодное — явно металл — дразнит его, чертит неравномерный пунктир от солнечного сплетения вниз и затем из стороны в сторону по лобку. Это колеблющийся над ним крест на чётках. Вот как они с Даниэлем сейчас близко.       Крест наконец, как скальпель, вскрывает его. Все его жидкости кропят чужую сутану, его простыню…       Он кое-как заполз на кровать и свернулся, прижался горячим лбом к коленям. Слизняк без раковины, в собственных поту и сперме.       Поверхность под ним раскачивалась, как лодка, — если быть точным, дедова лодка, из которой он разок свалился в озеро. В голове — тёплая каша, голова — перезревший, гниющий плод. В определённой мере ему нравилось быть мерзким. И вот этому уродцу вы, Даниэль, заглядываете в глаза, ему вы сочувствуете?       Между тем отец, наверное, способен любить даже слизняков. Опять он победил в сражении тьмы и света, не пошевелив и пальцем. Просто потому что он, отец Даниэль Дюфо, вот такой, какой есть.       Когда осязание вернулось, Элиан ощутил прохладу, металлическую тяжесть в левой руке — то самое, чем он, кажется, едва не вскрыл себя: складной нож. В порыве безумства, наверное, вытащил из-под матраса, где, вместе с блокнотом, обычно его хранит. Хорошо, что обошлось без крови.       Придя в себя окончательно, он обтёрся салфетками, поднялся и, порыскав в глубине выдвижного ящика в тумбе, достал сигареты и зажигалку. Доковылял до окна. Всего пара тяг — и в мозгах снова загудели вертолёты.       Возможно, он рисковал, но что уж было теперь беспокоиться. Если кто-нибудь из дежурных его поймает за этим, вряд ли посмеет переступить порог — не тогда, когда он стоит тут с голой задницей. А утром он скажет: «Вам показалось, я дышал свежим воздухом, мне было нехорошо». Пусть докажут, будто видели его, малолетку, обнажённым и курящим. Ну и фантазии у вас, господа взрослые.              Третий раз, уже изрядно вымотанный, он решил сделать это, рухнув ничком на кровать: соорудил из покрывала два небольших, прислонённых друг к другу, холма, между которыми он мог втиснуться и, хотя бы предположительно, испытать нечто сродни удовольствию.       Проблема была лишь в том, что эти холмики не напоминали ни женские груди, ни ягодицы, — они выглядели не непристойно, как должны были, а отчаянно. Зачем он до сих пор этим занимается?       Сев на край кровати, он ссутулился и представил, что сидит в кураторском кабинете на кушетке. У него пока что ещё не стоял; тело не хочет, хватит с него. Тем не менее, он сминал член, этот тёплый кусок пластилина, левой рукой — мышцы правой горели и упрямились; мысли сначала разлетались, как бабочки, затем, вдруг отяжелевшие, падали и бродили где-то далеко, приходилось возвращать их, усаживать рядом с собой на кушетку, напрягаться и ваять из неподатливой субстанции воображения фантом отца.       Даниэль опять стоял напротив него, какой-то не впечатлённый, снова не улыбчивый и даже не встревоженный, с переплетёнными на груди руками. Он смотрел несколько строго, но больше того — с раздражением в сомкнутых губах, с досадливой морщинкой между бровей, как бы говоря: чего вы, Юнес, припёрлись? убирайтесь, мне не до вас. В общем, кислая мина. Но Элиану она нравилась. Разнообразие эмоций, которого не дождёшься от этого человека в реальности, — оно питало Элианову ненасытность. Леворукая ласка, явно неумелая, уже скользила по воспрянувшему члену.       В животе сводило, но не так, как перед разрядкой. На секунду он испугался, что его заклинит со стояком: возбуждение застыло на середине шкалы, и вот уже какое-то — по ощущениям длительное — время он не мог ни обвянуть, ни доспеть и кончить.       Он старался, надрывался, сопел. Опять взмок в затылке и в сгибах между бёдер до зуда. Чувствительность притаилась, может, на самом кончике, а может, где-то ещё — он никак не мог её поддеть или нащупать. Помогите, Даниэль.       Тот окинул его взглядом и всё хмурился, лицо потеряло яркость, стало безликим сероватым эскизом. Только верхняя губа дёрнулась, будто он вот-вот заговорит. Но это, очевидно, гадливость; он не издал ни звука. Изучает Элиана с головы до ног, ищет, за что бы мог его любить, но ничего, кроме топорщащейся ткани брюк, тут не найти. Даже слизняком Элиан ему нравился больше, был симпатичнее, что ли. Скукоженная тварь нуждается в заботе, в нежных ладонях, способных укрыть от жестокости и невзгод.       А этот Юнес, кусающий губы, натирающий свой отросток так, будто пытается высечь искру, — кому он приятен и нужен? Он заявился в, как бы Даниэль сказал, sanctum sanctorum куратора, чтобы осквернить, запятнать тут всё: все его латинские Библии, чистый стол, распятие и подушку. Он бы отымел его молитвенник за то, что отец иногда занят им больше, чем самим Элианом; за то, что тот пихает в него, в бумажную вагину, свои пальцы и захлопывает, отвлекаясь; потом, когда Элиан сгинет с глаз долой, отец, конечно же, раскроет её вновь. Однажды он вляпается, точно. Приятных вам, отец, молитв.       Может, всё это уже случилось, и сейчас отец шокирован, чертовски взвинчен, он ненавидит Элиана, он весь пламенеет и дымится внутри, и его беззубое «вы» превращается в полное презрения «ты»: ты абсолютно распущен, Юнес.       Он бы этому кивнул.       Ты переступил черту; ты грязное похотливое существо.       Он бы сказал: да.       При свете дня он бы с этим не согласился: не похотливей Поля или Маэ. Обычный. Даже скучный. Девственник, в конце концов.       Однако при Даниэле, в сравнении с ним, он, безусловно, настоящая дрянь.       Только дрянь может хотеть, чтобы отец своими потрясающими руками, купающимися в ароматах ладана, цветов и бельгийских вафель, вздёрнул его с кушетки на ноги и до боли схватил за член, за мошонку, притянул к себе, цедя сквозь зубы: «Я всё из тебя выжму». — «Да». — «Ничего не оставлю». — «Да, да, да».       Член всплакнул жалкой слезой, дальше была лишь пустота.       Через несколько минут после натужного, насильного оргазма Элиан всё ещё сидел, уткнувшись лицом в ладони. В ушах шумело, как в печи крематория, а в голове до сих пор было по́лно: что-то в ней должно было лопнуть, но, видимо, не успело. В следующий раз. Если только на члене не осталось кровоподтёка и он не распухнет до завтра, навсегда отбив желание касаться себя.       А Даниэль, разумеется, выше всего этого. Никогда бы он не взглянул на чужую — уж тем более Элианову — эрекцию. Он превосходит всех в этой школе: понимает так много и в то же время — ничего, по крайней мере, ничего из примитивного, вульгарного. Элиан бы многое отдал, чтобы понаблюдать, как отец встречается со своим превосходством лицом к лицу и больше не терпит ни нытья исторички, ни Элиановых выходок; видит всех насквозь и стряхивает их, как пыль с туфель.       А пока он человечный и бесхитростный, пока нисходит до дружеских бесед, трудно сдержаться и не потянуться к нему, трудно не замызгать его прозрачность своими липкими пальцами.