murdărie.

      джисон, сидя на кухне, снова ждет, пока тихие, будто крадущиеся шаги, слышные лишь из-за тяжелых ботинок, нарушат тишину темной прихожей и явят ему любимое лицо, притягательное сильнее из-за тусклого света светодиодной ленты, настроенной на минимум и жёлтой, вдоль столешницы. но шагов не слышно — их заменило бы громкое раздражающее тиканье часов, если бы джисон с психу не сбросил их на пол и не вылетели батарейки.

***

      — ты живой и благодаря тебе я тоже живу, — тихо говорит хёнджин, почти засыпая, уложив голову на бедро минхо и подставившись под поглаживания по мягким волосам. едва слышно добавляет,— ангел.       минхо молчит — не знает, что ответить. волосы чужие гладит на автомате, а внутри мешаются отвращение и жалость к невзаимно влюбленному.       — знаю, что не любишь, — нарушает тишину хван, — спасибо, ангел, что даешь быть рядом. и не уходишь.       — ты хороший. мне тебя жаль, — выдавливает безразлично больно минхо. больно и ему, и младшему, обоим в равной степени и по одной причине.       — я уйду и не вернусь. хочешь? — выждав несколько минут и дав ли насладиться ранним утром спросил хёнджин.       — главное иди спать, пожалуйста.

***

«мне не пять лет, я осознанно возвращаюсь каждый раз»

      минхо осталось немного до того, как он взглядом прожжет в экране дыру, анализируя когда-то без чувств написанное сообщение. тогда он параллельно вносил паспортные данные постояльцев в программу, а сейчас ловит выходные в колл-центре в осане с мечтой перебраться в сеул. туда уже не тянет так, как прежде.       ему стыдно. ему ужасно, ужасно стыдно за то, как был черств и небрежен к чувствам, игрался, пользовался, как душе было угодно. не был рядом, когда был нужен, потому что считал, что так правильнее и лучше всем.       следом шел ответ хёнджина:

«я знаю, что ты больше не вернешься»

«просто будь рядом»

«прийди, и давай никуда не уйдем»

      голова заболела и взгляд затуманился.       он бросил взгляд на прикрытое футболкой бедро со свежими и двухмесячными порезами вперемешку и потянулся трясущимися пальцами набирать его контакт. минхо: «привет? вроде должен помнить меня, хх» 18:33       он не читал. долго не читал. надежда на ответ пропала совсем, но неожиданно телефон шумно провибрировал на столе, а засветившийся в темноте экран показал нужное сообщение от нужного человека.

крис:

«тебя забудешь) помню, помню.

как себя чувствуешь? что-то случилось?»

21:41

минхо: «ты же говорил, что не записываешь номера» 21:41

крис:

«не помню

когда это я такое говорил?»

21:44

      туманность стала уходить и он ощущал, как собственные глаза искрятся счастьем. и вряд ли собеседник испытывал то же, сидя по ту сторону экрана. минхо: «ну ты спросил 21:44 это ж лет сто назад было всего и не упомнишь вроде в звонке как раз» 21:45

крис:

«вот именно

сто лет назад было

21:52

с работы только вернулся

так что случилось то?»

21:53

      вечер и часть ночи в диалоге пролетели словно несколько секунд, быстрых и моментами неловких, желанных и нужных и сейчас, и тогда. и всегда. уже несколько месяцев ли не падал в кровать настолько счастливо лишенным сил и одновременно с заполненной наконец пустотой внутри. в голове больше не кружили воронами или противно поскрипывающей заезженной пластинкой мысли — все их заняли новые, приятные с нужным.

***

хван.:

«я тебя не люблю уже»

      в диалоге всплыло новое сообщение и отчего-то руки снова затряслись, а на глазах выступила до боли знакомая и изученная пелена слез.       «я же тоже не люблю, — повторял ли про себя, — в чем проблема тогда? что за нахуй?»       — звонят, — перебила мысли коллега своим писклявым голосом, за время переставшим раздражать слух.       — так прими, — резко ответил минхо, — перекур.       встал из-за стола и, подпнув стул к нему так, что раздался хорошо слышный всем присутствующим громкий стук. в холодный январь вышел в одной рабочей футболке и, трясущимися руками подкурив моментально намокшую из-за снега сигарету, потянулся набирать заученный наизусть единственный номер — остальных не помнил.       — можешь говорить? — спросил минхо дрожащим голосом.       — я на работе, но да, секунду, — на том конце провода что-то зашуршало, заскрипело, кто-то перекрикивался фоново, почти не слышно из-за других шумов, и через полторы минуты наступила тишина, почти сразу прерванная, — что случилось?       — расскажи мне, что я чувствую, — ли посмеялся в трубку.       — если дашь вводные данные, то с удовольствием, — усмехнулся в ответ чан, — кто обидел?       — никто. я сам обиделся.       минхо ногой скреб снег, стремясь добраться до асфальта, не забывая при этом редко затягиваться.       — а, тот наркоман твой опять?       — не мой, оказывается. уже.       — не нравится быть брошенным?

***

      ли всеми силами игнорировал прилипший к нему взгляд старшего, боясь столкнуться, ведь если посмотрит в ответ, то больше не вернется, а теряться в нем снова не хочется от слова совсем. просто шел и совсем непросто переходил на шепот, боясь тревожить ночь всплесками эмоций от собственного рассказа об американском сериале, будто не чувствуя на деле заметную даже боковым зрением нежность и безграничную зрелую любовь в глазах чана. он говорил без конца, миллион раз повторив «люблю», периодами проваливаясь в снег едва ли не по колено, но продолжая говорить.       — любишь? — вставил свое слово бан, услышав паузу в непрерывавшемся до этого жутко интересном монологе. интересном, конечно, лишь благодаря рассказчику, — а я тебя.       — понятно.       если бы в мыслях можно было кричать — минхо бы закричал без раздумий. взаимность боролась с воспоминаниями, тяжелыми, негативными, где он заперт против своей воли, где видит поцелуй чана не с ним, где много криков и ссор, где больно и много слез, где он несчастен, но отчаянно пытается ухватиться за минутные мгновения счастья, что лучами солнца скрывались за горизонтом и уступали место кромешной тьме, где нет ни единого фонаря или даже тусклой лампы.

***

      — я же сам этого хотел, — минхо зачем-то замотал головой, прекрасно понимая, что старший не увидит и не почувствует этого через прижатый к уху телефон.       чан выдохнул, и, зная его, ли уверен — тот пальцами давит на переносицу, жмуря глаза и прикидывая, как продолжать разговор.       помнит, как унижался, как искренне любил, прося в ответ лишь быть рядом.       — глупый ребёнок, — тепло шепчет чан, — такие люди далеко не те, из-за кого вообще стоит переживать. а брошенным против своей воли никто не любит.       — ты любишь, — звучало как утверждение, пусть и задумывалось изначально как вопрос.

***

      дверь еле слышно скрипнула, а темнота тесной прихожей будто поглощает свет из подъезда. хёнджин чувствует родной запах настоящего дома, от которого за месяцы успел отвыкнуть.       джисон испуганно замер, не было возможности даже пошевелиться — тело сковало противно тихим ожиданием.       старший на носках тяжелых ботинок прошел прихожую и завернул в коридор, в конце которого стоял небольшой кухонный стол. хан смотрел неверяще на глупо улыбнувшегося хёнджина, замеревшего в проходе.       — не глюк, — успокоил он, — сам в ахуе. скучал.       джисон осторожно встал и по-кошачьи опасливо подошел к хвану.       — еблан, — прошептал он и потянулся обнимать того за шею, вдыхая запах нового шампуня с волос, и успокоился, почувствовав, как в ответ его крепко обняли, утыкаясь носом в плечо.

***

      — это ебанная грязь, просто ебанная грязь, — монотонно говорил минхо, покачиваясь в объятиях хвана, — зачем ты дал мне это, это же грязь.       — я хотел, чтобы тебе стало лучше, — виновато прошептал хёнджин.       — не стало.       — токсины вышли из организма. тебе полегчает. прости.       — какой же ты мудак, — перед глазами замедлилась картинка, будто ли выпил не меньше литра водки и запил двумя литрами дешевого пива.       блевать не тянуло только в движении, но глаза продолжали бегать по пещаной дороге, а картинка покадрово меняться от покачиваний. в голове пусто, ничего, кроме мыслей «это ебанная грязь» и «я умираю».       — мне нужно в общагу, — в сотый раз повторил он, до этого продолжая говорить это, идя быстрым шагом по узкой тропинке мимо чужих заборов.       — тебе лучше походить, — убеждал хёнджин.       — нет. мне нужно в общагу.       в телефоне играла любимая песня.       он помнит как сел на холодный камень, пока хван тянул ему телефон с аккуратно разделенными двумя дорожками, помнит свой ответ «нахуй» и как его тут же накрыло с головой — только в тот момент он познал это выражение полностью.       любимая песня теперь стала главным напоминанием и самым сильным триггером.

***

      — сменил тему, да? — усмехнулся чан, — люблю. и скучаю.

между нами океан, от луны и до неба.

не нагуляешь по спидам, от луны и до неба.

не дотянуться никогда, от луны и до неба.

ты моя детская мечта в чёрно-розовых цветах.

      чан встречал его на сеульском вокзале, тихо смеясь с того, каким младший выглядел потерянным котёнком. долго обнимал, крепко, целовал щеку, скрывая это от чужих глаз шарфом минхо.       а дома у бана было просторно, чисто, минималистично, но почему-то безумно комфортно. минхо позволил себе ходить в футболке и светит заживающими порезами на коже, что сейчас чан сравнивал с кофе с молоком или сладким какао. старший не упускал возможности коснуться полос на бедре, погладить или просто уложить на них руку.       — больше такого не делай, хорошо?       хватило одного раза, чтобы минхо кивнул, легко улыбнувшись и приняв этой улыбкой легкое касание чужих губ.