εἰδωλολατρεία

      Страх – спутник ей по жизни.       Воском затянуты веки, идти в босой поступи, не разбирая дороги – угождение в раскаленную тропу на углях; сырая земля утягивает, впивается в ногти и черствеет, брусчатка и камни – откусывают невинную молочную кожу.       Ее поводыри – четверо монстров – изображают вежливость и внимательность, затягивают на самое дно, за собой, в пропасть бездны, укладывают на твердые диванные подушки – при вдохе отдает сыростью, опилками, железом и кровью – и окружают коконом.       Снимают с нее все одеяния, сменяют повязку, оставляют нагой зябнуть, после – стелят пред ней что-то тяжелое. Связанное полотно из четырех накидок.       Дотрагивается осторожно, ощупывает, захлебываясь криком – с уст вытягивает звонкую спесь волосы, пришитые к внешней стороне рукавов.       Она наспех снимает, отдергивает, выбрасывает вещь. Хлопок выводит на мысль о каменном поле – остром, заточенном, одиноком от тоски по людской плоти.       Чьи-то когти рисуют на плечах знаки – свободы, мыслей, призывов – и слова – до того знакомые из речей госпожи Чарской, что сжимается, плотно закрывая уши ладонями.       Длинные петли выхватывают запястья, отводят деликатно, любовно оглаживают чешуей.       — Вы все боитесссь, но не обязаны, — скользкий язык ощупывает раковину уха, шипит мягко и уважительно. — Вы кормите нас с излишком, еще не отошли от прошлых ночей, вы привыкнете, мы не зассставим.       — Но вы уже, — дрожит, пока другие – жилистые – руки касаются стана, плавно очерчивая.       — Вы молоды, но все еще наивны, — гусар с закрученными усами рокочет томно, ласково обводит спину клыками. — С вас нет желания, вы не используете нашу силу, все думаете – мы уйдем, и сами по себе. Что мы – чудовища, — Ахерон с усмешкой вдыхает запах ее волос, она вертится, одного хлопка по чреву хватило, чтобы остановить сопротивление души. — Но нам без хозяина нельзя. Мы никто без хозяина. Тем более такой, как вы.       В подкорке она помнит: он хотел ее убить за выстрел в бок.       — Говорите, что вам хозяйка, но только и делаете из меня загнанную в ловушку птицу.       — Так вы же птичка, — третий из них – что с розовыми очками, по ехидству в голосе запомнила до его “ослепления”. — Пташечка наша: поете славно, а все боитесь взлететь ввысь, с нами, — Флегетон опускается головой к ее ногам, присасываясь мокрым щупальцем. — До чего же хороша кожа ваша: фарфорово-хрупка, подобна музе скульптора вы с нами. И вдохновляете вы нас, впуская в жизнь, и воздухом мы сыты и довольны. Не ранили сейчас, и славно.       Слова задевают: сколь любезны, столь и жестоки. Птицы, люди для них – все одно. В них лишь долгожданная пища и порция силы. С них – власть, с хозяев – слово.       — Ч-что, если я захочу остановить вас?       Самый говорливый поглаживал ее подбородок, цеплял пальцами острие, забирал все внимание себе и замыкал губы игольчатым поцелуем.       — Приказывайте – мы исполним, любезнейшая.       Они голодны и ненасытны, питаются ее скромностью и лишают сокрытого за ширмой госпожи Чарской – невинности, по кускам, по мелким частям.       В ней засел первобытный ужас от страстных касаний, от присасываний к телу, от чутких слов, падких на лесть, чрезмерно фальшивым тоном ласки.       — Делю я с Афродитой поцелуй, — Коцит ощупывает щеки, ловит ртом ее сладостный стон губами и ненадолго замирает у носа, клюя тонкими спицами. — Мне жаль, что по вине собрата вы не оцените ни нашей, ни своей благолепии. Мы позаботимся о вас, только прикажите.       Ее охватывает стыд – пред Чарской, пред Бесом, пред всеми сгубленными душами.       — Если, — четыре пары рук остановились, — если я откроюсь… Если прикажу – пути назад не будет?       Смех Флегетона оглушал – до чего же их хозяйка мила, их раненная Пташка.       — Мы вам подрезали чуть крылья и сссожгли, — скалится Стикс, лизнув загривок. — И не оссставили вам выбора. Но все же: вы нам хозяйка, а мы – ваши псы.       — И будем слушать вас мы столько, сколько сможем, — Коцит чарующе припадает к запястьям, выцеловывая. — Не причиним мы вам вреда: от сил вы отказались, богатство вам не надобно, так… что хотите получить?       — Если я откроюсь, люди перестанут умирать от ваших рук?       Монстры замерли; руки их легли у ее колен. Ей чудится на слух: они присели у ее ног, впали в задумчивость и хмурость.       — Мы не можем обещать, — Флегетон осыпает жарким дыханием ее хрупкую ткань кожи. — Ведь наша пища — кровь и слезы. Сплетни и метки, золото и страхи. Все пороки людские и страсти, все испуги и войны.       Она просит помочь ей сесть – они стелят свои ноги подле нее. Она укрывает губами каждого: Коцита – быстро и размашисто, Стикса — долго и порционно, Флегетона – пламенно и невинно, Ахерона – желанно и преданно. По лбу – с укором и просьбой.       — Хотите служить – повинуйтесь желанию хозяйки. Не хотите – так убейте, и с концом.       До нее доносятся смешки и хитрые оскалы, хватают и крепко прижимают к четырем телам.       — И будешь нас кормить собой? Как безрассудно, — Коцит вплетает когти в ее локоны. — Мы согласны.       Ловушка хлопнула, а с нею — и Пташка в воды Рек попала.