Корнерот

      По прошествии года, проведённого в стенах магического колледжа, Оккоцу Юта понял, что даже сверхъестественные вещи однажды могут наскучить. С получением и освоением особого ранга причуды проклятого мира воспринялись иначе: для него уже не являлось тайной происхождение Панды, а убийства низкоранговых проклятий стали до того бытовым занятием, что волей-неволей теряешь к ним интерес, а вместе с тем утрачиваешь необходимое в бою внимание к деталям.       Возможно, поэтому сейчас вереницы мальвовых кровоподтёков украшали руки Юты, а на локтях наливались сиреневые синяки. «Мелкую» сволочь, перворанговое проклятие, поселившееся в морском токийском порту, можно было убить куда быстрее, если бы у чудовища, топящего торговые суда даже на мелководье, не было таких разрушительных атак. Барабанные перепонки содрогались от безобразного визга проклятия, как корабельные паруса под натиском муссона, но Юта до побеления ладоней крепко держал катану, когда одним слитным движением от плеча разрубил демоническое отродье наискось, стоило тому угодить в когтистые лапы шикигами-Рики. Толстозубый дух истошно кричал и извивался, как выброшенная на берег рыба, и плевался чернилами, как глубоководный осьминог; его крохотные желтоватые глазки были похожи на икру «Тобико-маки», а склизкое, вздутое от морской соли тело — на средиземноморский корнерот.       Ржавый судостроительный ангар, в котором проклятие отдыхало перед тем, как увести под воду очередной сухогруз, опустел без единственного жителя. Юта смахнул взмокшую чёлку со лба, заправил её за ухо — его волосы нелепо топорщились во все стороны от морской воды — форменные штаны отсырели и прилипли к ногам, а обувь неприятно хлюпала при ходьбе. Но он не спешил покидать Токийский порт: проклятие изгнано не было — оно распласталось в колее корабельного дока, как стёкший туда клубок тины.       Вместив в катану как можно больше проклятой энергии, Юта, не без помощи Рики, оттолкнулся от железобетонного отступа дока и, набрав скорость в прыжке, глубоко вонзил клинок в упругое демоническое тело. Лезвие увязло в проклятых телесах, как в глине, и никак не хотело выниматься, напротив, мертвечина будто бы затягивала его глубже, не желая отпускать. Юта едва балансировал на бугристом теле духа, мёртвой хваткой держась за катану.       Внезапно проклятие начало раздуваться, подобно рыбе фугу; волдыри на плёнчатой, скользкой от слизи коже растягивались, наполненные едким аммиачным газом, и лопались, брызгая мазутными чернилами, как пузыри лавы при извержении вулкана. Тем временем проклятый дух стремительно набухал под ногами Юты и, достигнув предела, разорвался в том самом месте, где его проткнула катана. Начинка «мелкой» сволочи оставила следы липких чернил на бетонном полу, металлических стенах и Юте, что так некстати оказался у самого эпицентра взрыва. Мутная слизь стала угольно-чёрной, она блестела в ржавой утробе ангара, переливаясь в лучах солнца, как разлитая нефть. Рика засуетилась и стиснула Юту не менее испачканным руками, оттирая его голову и спину от чернил, что затекли во все карманы формы, звучно чавкая. Его особенная форменная куртка, отличающаяся ото всех своей белизной, пропиталась проклятыми соками, так что теперь её не отличишь от обычной.       Юта сморгнул увесистые капли с глаз, наблюдая через узкие окна ангара, как небо начало проясняться без завесы. За окном стояла ранняя осень, солнце светило, но уже не припекало как месяцем ранее, вода в море постепенно остывала. Мысленно Юта корил себя за глупость и халатность, ещё не понимая, что проклятые чернила повлекут за собой куда больше проблем, чем запачканное сидение машины Идзити-сама.

***

      Стыд за себя преследовал Юту до собственной комнаты в общежитии — всё-таки Идзити-сама настоял, что отмоет машину сам. Тяжёлое ощущение усилилось, стоило пересечься с Маки-сан, что, не упустив возможности, громко расхохоталась от вида Юты. От уже не белой куртки пахло тиной и солью, в кармане брюк он к несчастью обнаружил вымокшую купюру в сто йен, а из ножен катаны вылил добрую пригоршню чернил. Обувь вовсе решил выкинуть: кеды износились, а после такого наводнения вряд ли прослужат долго. Душ, казалось, постукивал по его оголённым нервам, на удивление это было приятно; чёрная слизь сходила не сразу, кожу приходилось шоркать до красноты — в такие моменты он радовался, что всегда прикрывал лицо, потому у него всего лишь слиплись ресницы, и тёмные круги под глазами стали ещё выразительнее — определённо, он отделался малым. В канализацию стекали грязные ручьи, припудренные посеревшей пеной с запахом ежевики, из-под ногтей не вымывались гуталиновые полумесяцы.       К ужину Юта уже отчитался обо всём Годжо-сенсею, которому, впрочем, было абсолютно всё равно до Ютиных свершений, если тот был жив. Вскоре он обзавёлся новым комплектом формы, который утром следующего дня спешил надеть.       Из окна веяло осенней прохладой, сероватые тучи зашторили небо и рассветное солнце. Стоило Юте спросонья потянуться за белой курткой, сложенной на прикроватной тумбочке, как на её фоне вспыхнули нарочито яркие очертания собственной руки; что, казалось бы, в том было странного? Странной показалась ровная чёрная линия, огибающая пальцы, запястья и юркающая под рукав спальной майки. Юта зажмурился, смаргивая наваждение, бывшая 3D картинка своего тела ограничилась тонкой 2D обводкой, какой никогда не было. Он испуганно сел на край постели. Может, он всё ещё спит? По старинке, чтобы разубедиться в последнем, он несильно ущипнул себя за руку: кожа натянулась, а вместе с ней изогнулась дугой граница его запястья, изогнулась, но никуда не исчезла. Пальцы щипающей руки так же были тонко подведены; очертания его рук выглядели как затёртые швы на кухонной плитке.       Паника подступала медленно, но верно; Юта повертел руками перед собой, чёрная тесёмка плавала по его руке, не давая посмотреть на свой шов, как назойливая черта горизонта, к какой как ни стремись, она всё равно впереди на несколько шагов. Ровная линия толщиной не более чем в два миллиметра играючи бегала от его взгляда, и чем быстрее она оказывалась на прежнем месте, тем чаще и загнаннее билось сердце Юты. В конце концов, он снова ущипнул себя, на этот раз за самый край, прихватив пальцами чёрный оттиск. И разорвал его. Чёрные ниточки торчали из его рук, как будь он вышивкой гладью, Юта ахнул, едва не вскрикнув. Внутри его тела всколыхнулась обратная проклятая техника, стоило обнаружиться такой необычной поломке, она заструилась по сосудам, огибая жилы, и уже должна была достичь «разрыва», но тот оставался недвижим, как если бы он не имел к телу Юты никакого отношения. Но присмотревшись, можно заметить, как через чёрные концы его окантовки пробивалась проклятая энергия, словно электрический ток по проводам.       От ужаса Юта уже намеревался призвать Рику, но к своему огорчению понял, что та вряд ли поможет ему в подобном деле. Тем временем нитевидная отслойка расползлась, как затяжка на капроновых колготках, что стало для юноши последней каплей: путаясь в спальных штанах, он побежал к Инумаки.       Их комнаты в общежитии находились в небольшом отдалении и были разделены затемнённым коридором, который, как показалось Юте, ничего в себе не изменил; на двери серебряным глянцем поблёскивала именная табличка, половицы поскрипывали, а из-под чужой двери в коридор просачивался утренний свет. Юта постучался, но тут же нетерпеливо дёрнул за дверную ручку, к его счастью, не заперто. Инумаки занимался утренней гимнастикой: разминал шею круговыми движениями; стоило Юте оказаться на пороге его комнаты, как он распрямился, поведя плечом. Их взгляды встретились, и колени Юты дали слабину, неловко подгибаясь.       Позади Инумаки висел постер с Хацуне Мику, приклеенный на прозрачный скотч; Юта ужаснулся: Инумаки и японскую певицу объединяло двухмиллиметровое тёмное очертание вокруг их ярко выкрашенных фигур; он мало в чём уступал рисунку: его глаза были в точности, как у Мику, подведены, а если не приглядываться, в них едва различишь розовый глянец конъюнктивы, светлые волосы угловато топорщились, как куски битого фарфора, а с кожей грубо граничила чёрная полоса. Юта попятился в сторону выхода из комнаты, на зашифрованный составом онигири вопрос: «Что тебе нужно?» он предпочёл не отвечать; локтём задев дверной косяк, он убежал от Инумаки, неаккуратно вставленного в кадр фотошопом, в свою комнату.       Собственная обитель осталась прежней: никаких резких углов или толстых линий чернил по контуру; деревянные полы с блеском шуруповых шапочек, сатиновое постельное бельё, как горка белых, взбитых сливок, прикроватная тумбочка и аккуратно сложенные тёмные брюки, платяной шкаф с висящим на покосившейся двери зеркалом. Юта нерешительно взглянул в сторону собственного отражения, готовясь к худшему.       Не зря готовился. Его лицо стёсано ровной тонкой линией, нос заострён и вздёрнут без должной прорисовки, взлохмаченные волосы торчали, как обломки виниловой пластинки, сучащиеся ресницы нелепо топорщились, и даже серая радужка потерялась между тёмным зрачком и не менее тёмной обводкой. Юта не находил себе места; ещё вчера он выглядел обычно, по человеческим меркам, ничем не отличаясь от остальных.       Но похоже и сейчас он мало чем от них отличался: Юта выглянул в окно, что вело к небольшой аллее с аккуратным рядом высаженных кипарисов и отцветшей вишней, по мощёной дорожке расслабленно шагал Годжо-сенсей, идущий к тренировочной площадке. Волосы Годжо-сенсея, прежде похожие на пики медицинской ваты, сейчас выглядели как белые пластиковые конусы, торчащие из-под глазной повязки.       Юта отшатнулся от окна, тело подводило, от паники на него напал озноб. Не могло быть всё таким, каким он это видел. Если никого, кроме него самого, не волновал их внешний вид, то дело наверняка было именно в Юте. Взгляд был прикован к чёрной затяжке на своём телесном крое, маленький разрыв проводков, но рука функционировала, всё-таки он не робот и не машина, а ровная граница всё ещё отделяла его обычное, нормальное тело без всяких 2D недоделок. Юта пригляделся к своей руке, той, на которой раньше случайно оборвал чёрную миллиметровую нить: за ней незыблемо скрывалась его мягкая и бледная кожа. Юта потянул за край обводки, как за отстающую от стены корочку побелки, и тот поддался, слезая с его руки, как прилипшая к коже пиявка. Наощупь оттиск был едва похож на всё то, с чем когда-либо встречался Юта, он был тонким и плоским, не был ни шершавым, ни гладким, ни глянцевым, ни матовым, он не давил и не зудил, он не стеснял движения — он просто был, как и Ютино тело.       Очистить руки, конечно же, было недостаточно. Юта скинул с себя пижаму, продолжая отдирать нитевидную линию; он чувствовал, что та вот-вот кончится, что он потянет за неё, и та беззвучно отлипнет от его тела, развяжется, как будь она упаковочной лентой. Словно длинный заусенец, берущий начало от его левой руки, он так же кончался на этой руке. Но чернильный червь продолжал виться, он обнимал его ноги, переходил на живот и каймовал гениталии, путался в волосах и прикипал к шее. Словом, водил карандашным грифелем, чёрным мелком по телесному асфальту.       Юта засуетился, отпустил отходящую от него верёвочку и метнулся к зеркалу, всматриваясь в отражение: нарочито подведённые глаза выделялись на фоне мягких щёк, лишённых окаймовки. Линия обходила радужку кругом и была ни чуть не светлее зрачка, его прежде пушистые ресницы выглядели как сваленные комки шерсти дикого животного. Дрожащей рукой Юта оттянул вниз веко, оголив блестящую слизистую, и больно царапнул роговицу в попытке задеть ровный круг обводки. Всё ещё жмурясь от боли и смаргивая слёзы, он расшиперил веки пальцами, наблюдая, как по багровому от лопнувших капилляров белку плавал скукоженный, чёрный жгут, вместе с течением горячих слёз он уткнулся в уголок глаза и спутался с ресницами. Юта моргнул, и взору показались большие для японца, выразительные глаза.       Радость теплилась внутри: глаз был в порядке, как и руки, с которых исчезла гуталиновая нить. С новыми силами Юта потянулся к левому «неисправному» глазу, подушечка пальца одной руки тянула кружочек обводки вниз, пока другая придерживала трепещущие веки: вся процедура напоминала снятие контактных линз. Слёзы лоснились на щеках, но опасность миновала — его лицо избавилось от грязных и грубых линий.       Юта снял верх пижамы, оставшись полностью голым, и продолжил стягивать с себя узкую ленточку чернил. Через некоторое время конец встретил начало на левой руке, и перед Ютой лежал тёмный клубок собственных отслоек, похожий на размотанную пряжу глубокого чёрного цвета. Та не отбрасывала тени и не отражала свет, как будто её и вовсе не было.       Но неожиданно для себя Юта ощутил и то, каким незащищённым и уязвимым стало его оголённое тело, и дело было далеко не в отсутствии одежды. Тёмная граница, как тонкая стенка мыльного пузыря, укрывала собой хрупкое юношеское тело; белоснежная кожа с чёрным кружевом по краю — инь и янь. Он — пятно акварели без карандашного наброска, жидкое тесто без формы для запекания.       В этом значилось его человеческое: хрупкое, неприкрытое, необтёсанное, лишённое видимых ограничений; и Юта в тысячный раз откажется от них, как и любой маг этого мира.

***

      Из отрытой форточки в студенческую кухню пробивалась осенняя прохлада, в раковине размокала грязная посуда, в кухонном шкафу стояли вскрытые упаковки ржаного хлеба и овсяных печеньев. Развалившись на стуле, как это обычно делала Маки-сан, за столом завтракала средиземноморская медуза-корнерот.       Её длинные бугристые щупальца обвились вокруг кружки с крепким кофе, с её разнузданного тела на пол капала густая слизь. Массивная голова была обращена к окну, в отсутствии влаги пятнистая юбочка начала подсыхать, потому медуза столкнула кружку с кофе с края стола, чтобы напиток пролился прямо на её желтоватую шапочку. Толстые щупальца она обмакнула в смеси слизи и кофе, что образовалась на прежде светлом дубовом полу, плескаясь и ребячески брызгаясь.       На кухонной утвари повисли желтоватые капли, животное издавало противное чавканье, елозя студенем своего тела на стуле. Голова, кажется, могла оторваться при малейшем движении. На плите горело сливочное масло, пахло рыбой и сыростью, в чайнике почти выпарилась вода.       Такую прозаичную картину жители магического техникума наблюдали каждое утро.