оксикодоновые сны

      Собрания анонимных наркоманов? К чёрту; алкоголики — туда же. Намгю не нужна помощь: ему хорошо наедине с этим.       Ремень, в котором Намгю сделал пару лишних отверстий отцовским шилом, перетягивает руку, но всякая боль стоит той нирваны, какой Намгю касается, когда героин льётся по венам, и его дилер клялся, что с этим сортом не будет привыкания, но с каждым разом Намгю требуется всё большая доза, чтобы достичь блаженства. Никакая тришна не сравнится по масштабу с тягой к героину.       В таком состоянии — где-то на половине собственной сансары, зависшим между прошлой жизнью и следующей — его находит Субон. Намгю не узнаёт лицо, зато голос кажется знакомым: один из этих ублюдков в анонимных наркоманах, он как-то разнёс это место в щепки, используя одни слова, и тогда Намгю показалось, что он ещё тот придурок, но хотя бы знает цену себе и людям вокруг.       Намгю, окутанный теплом среди мороза зимы, зачитывает Харе Кришну, как учила матушка, когда кулак Субона прилетает прямо по щеке; кажется, отлетает один из зубов, но боли нет, по крайней мере, Намгю ничего не чувствует, и это заставляет его рассмеяться, сплёвывая на белый снег кровь. Субон не просто незнакомец, точно. Мозги плывут. Ещё удар — ногой куда-то в область торса, — и Субон хватает его за грудки, прижимая к бетонной стене многоэтажки, за которой Намгю спрятался, чтобы уколоться поскорее. Так торопился, что не стал тянуть до мотеля.       — Решил убиться? — шипит Субон, и его голос такой же красивый, как в день их первой встречи, когда Намгю захотелось начать всё с чистого листа. — Так я, блять, помогу. Слышишь?       На вид Субон — неженка: худые руки, пидорский маникюр и цветные волосы. Ему бы в айдолы, чтобы девчонки подтекались от одного вида, или в блогеры — для той же цели, но Субон вместо этого предпочитает вытаскивать Намгю из всякий сомнительной хуйни. Для идеальных корейских мальчиков такое считается высшим непотребством.       Своими нежными худыми руками Субон встряхивает обмякшее тело Намгю; затылок стукается — опять же, даже не больно.       — Не слышу, — с ухмылкой отвечает Намгю.       Когда губы растягиваются в улыбке, он ощущает тёплую влагу — кровь, — и из-за этого мантра сбивается, так что Намгю начинает по-новой, прикрывая глаза, чтобы вернуться к постижению блаженной нирваны.

***

      Ледяная вода приводит в чувства лучше ударов, и Намгю хватает воздух ртом, когда начинает ощущать, как тело обмораживается; он подрывается, едва не поскальзываясь, и тут же рядом оказывается Субон, чьи руки — даже в трезвом уме они кажутся чересчур тонкими — подхватывают, не позволяя разъебаться затылком о кафель. Ощущение тяжести от насквозь промокшей одежды заставляет Намгю скривиться; ему хочется снова оказаться в объятиях новой дозы, хочется извиниться и хочется откатить время назад, чтобы вернуться туда, откуда всё началось, и уебать со всей силы по собственной тупой роже.       Намгю стукается спиной о стену, когда Субон осторожно отпускает его.       — Сколько времени прошло?       — Не знаю, — холодно отвечает Субон, щуря глаза.       Лампочка в ванной чересчур яркая, но зрачки у него всё равно не сужаются, значит, тоже принял: может, ЛСД или МДМА. Всяко лучше героина.       — Ты спиздил бабки у моих родителей, — добавляет он всё так же отстранённо, но выбраться из ванны помогает. Всегда помогает, мудак.       — Ты ж всё равно их ненавидишь, — дёрганно смеётся Намгю, — ай, бля. Башка болит.       — Я всех ненавижу.       — Не.       — Прямо сейчас — да.       — Ну давай, отругай меня, — ворчит Намгю, скидывая мокрые шмотки прямо на пол, — я сделаю грустные глазки, потом выпрошу марочку, мы снова потрахаемся. И дальше по-новой.       Субон смеётся, будто услышал самую, блять, смешную шутку в мире; он вообще часто улыбается, хотя ещё чаще — просто ухмыляется, и поначалу Намгю это нравилось, но теперь он осознаёт: такой смех — знамение чего-то очень нехорошего. Субон так же смеялся, когда предложил разгромить зал, в котором проводили собрания анонимных наркоманов; Субон так же смеялся, когда сказал, что познакомит Намгю с родителями; Субон так же смеялся, когда Намгю сорвался при нём впервые. Спустя столько лет это всё ещё очень страшно, потому что Намгю понятия не имеет, что может прийти в дурную голову.       — Забей, — выдыхает Субон в ответ на вопрос, который даже не звучит, до того они хорошо знают друг друга.       — Верну я бабки твоим родителям, — мычит Намгю, оставшийся в джинсах, — обними, а? Холодно очень.       Субон приценивается взглядом, слишком явно обдумывая, заслужил ли Намгю хоть одного прикосновения, но в конце концов щёлкает языком, как полный придурок, и распахивает руки для объятий, в которые Намгю тут же ныряет, памятуя, что Субон не особый любитель тактильных жестов, а уж тем более — в хуёвом настроении; впрочем, ещё пару минут — и таблетка, которую он успел принять, подействует окончательно, убивая все остатки человечности и оставляя только бесящегося идиота без тормозов.       Интересно, что же ему всё-таки пришло в голову? Вряд ли что-то хорошее.

***

      Таблетки не отправляют в безмятежную пустоту, но Намгю шепчет мантру, сворачиваясь клубочком: на огромной кровати одиноко без Субона, который ушёл ещё три дня назад по своим дохуя загадочным делам, и вчера Намгю даже отрыл по углам какие-то деньги, но вместо того, чтобы пойти к родителям своего парня, он набрал дилера — набирал раз за разом, но никто не отвечал. Героин толкает только он, а таблетки скоро закончатся — одними мантрами сыт не буддешь (х-х-ха; умора).       Намгю опускает веки, но вместо Сиддхартхи Гаутамы видит только претов — и видит себя претом: его ломает напополам от боли и тяги к новой дозе, так выкручивает, что вместе с мантрой Будды Шакьямуни с губ срывается крик.       Намгю не знает, чего хочет больше: постичь нирвану снова — через героин, текущий прямо по венам, — или просто обнять Субона, насмешливый голос которого успокаивал лучше любого феназепама.

***

      Субон возвращается на исходе пятых суток: ключи звякают в замочной скважине, и Намгю нервно дёргает плечом, наконец-то получив оправдание для того, чтобы не спать, потому что если он уснёт, то снова проснётся на влажных от пота простынях и солёной от слёз подушке. Дыхание замедляется, сердце — ускоряется; эффект не хуже, чем от наркоты, может, поэтому ему так понравился Субон с первой же встречи, а может, дело в засохших бурых пятнах на его лице. Намгю отшатывается и трёт лицо ладонями: мало ли, привиделось.       Нет.       Это точно не краска.       Намгю лучше всех знает, как выглядит кровь — в любых проявлениях: от свежей венозной до застывшей на коже противной коркой.       — Что это? — спрашивает он, когда Субон принимается молча стягивать баленсиаги. Хуев модник. — С кем ты подрался?       — Ни с кем. Убил твоего дилера. Ещё та проблемка, знаешь ли. Это не его кровь, не парься. И даже не моя.       — Убил… что, блядь?       — Ну, — Субон выпрямляется и смотрит почти равнодушно, куда-то мимо; глаза его абсолютно стеклянные, как у пропитого и потерянного для мира человека, но голос спокойный и вдумчивый, не отдалённый, — он единственный среди твоих бесконечных знакомых поставлял героин. Так что проще было избавиться от него.       Намгю не верит.       Субон не то чтобы отличается какими-то высокими моральным ценностями, но убить человека просто так, даже не из вопроса выживания? Да, он ублюдок, но… Но? Он — ублюдок.       Намгю нервно смеётся.       — Нихуя не смешно, — шепчет он.       — Его телефон разрывался. Пару раз я видел твоё имя.       — Ты не шутишь.       — Нет.       Субон наконец-то фокусирует взгляд, налепив на лицо гадкую ухмылку, от которой по коже бегут мурашки, и Намгю вдруг понимает совершенно ясно: не шутит.       — За такое сажают, Субон, что за поебень.       — Я позаботился о теле, — пожимает плечами Субон, — но если ты найдёшь ещё кого-то, то я сделаю это снова. И снова. И снова. До тех пор, пока меня не поймают и не посадят, а ты знаешь, что с парнями, вроде нас, делают в тюрьме, да, Намсу?       Старая шутка. Намгю она никогда не нравилась.       Сейчас — особенно.       — Звучишь как ревнивая жёнушка, — истерично усмехается он, снова и снова растирая лицо ладонями, лишь бы больше не смотреть в глаза Субона, но тот сам сокращает расстояние между ними и грубо хватается за запястья Намгю, — извини, дорогуша, кольцо потерялось.       — Ты завяжешь или меня посадят за серийные убийства, — ставит точку в этом вопросе Субон, а Намгю кажется, что он просто оказался в жутком бэдтрипе.       Только это не его бэдтрип, потому что Намгю, что бы ни принимал, в каких бы дозах ни пытался отыскать нечто новое, всегда либо достигал мнимого просветления, либо раз за разом проходил через сансару; Субона, покрытого кровью, он не видел ещё никогда, и это забавно, потому что реальность оказалась куда, блядь, круче любых трипов.       Намгю, опиравшийся о стену, едва не сползает, но Субон вовремя сжимает покрепче: он нависает огромной ледяной глыбой — лайнер вот-вот врежется и потонет во второй раз, но Селин Дион не прославится снова, а фильм по этому событию уж точно не снимут, и Намгю цепляется дрожащими пальцами в чужие плечи, чтобы не пойти на дно. Субон напевает один из мотивов арираны, зная, что это успокаивает Намгю, и его хриплый голос увлекает за собой в приятную негу; Намгю готов принять пять обетов — и каждый во имя Субона. Поклонение противоречит всем принципам буддизма, но и Намгю слишком трезв, чтобы думать об этом, поэтому позволяет Субону баюкать свою паническую атаку в тёплых руках.       — Ты мне снишься, — решает Намгю, когда чужие губы касаются кожи лица, — это не может быть правдой.       — Пусть так. Без разницы. Просто пообещай, что завяжешь. Я достану метадон.       — Ты святой, — смеётся Намгю ему в шею, — я столько лет искал просветления, а оно рядом.       — Ты бредишь.       — Может быть. Просто продолжай петь.       И Субон продолжает; они вместе сползают на пыльный линолеум, и Намгю задыхается от ломки, но тогда на помощь снова приходят поцелуи Субона, прерываемые арираной.       Намгю, подставляясь под редкие слёзы, думает: пятый обет. Отказ от любых дурманящих веществ.       Он может попробовать.