Разбитое сердце князя Трубецкого

День Сергея Петровича Трубецкого не задался с утра, когда его тесть, граф Лаваль, обнаружил недосдачу шампанского в своём погребе. Действительно, князь Трубецкой понемногу таскал бутылки из коллекции вин к столу господина Рылеева, но он справедливо полагал, что имеет право на погреб жены и, соответственно, тестя… — Катиш, представь себе, — заметил граф Лаваль за столом дочери при муже, — у меня в подвале завелись крысы. — Крысы? И что же делать? — Думал завести кота, но потребуется огромный кот, ведь крысы огромны. Они таскают мои бутылки шампанского, — и посмотрел исподлобья на зятя, который молчал — Папа, да вы шутник! Откуда же берутся такие крысы? Может, кто-то ворует из ваших людей? — В том и беда, что здесь воруют самые близкие. Трубецкой презирал себя за то, что так и не ответил тестю о своих правах на погреб и шампанское. Презирал себя с детства за находившие на него приступы робости, если не сказать, трусости. Младшая сестра Лиза, бойкая, как тигрица, так и дразнила его в детстве: «трусишка-крысишка». Боевой офицер, позднее Сергей показал пример храбрости на войне, но в мирной жизни до сих пор иногда на него находил какой-то ступор, мешавший поступить правильно или вовремя что-то сказать или сделать… Например, он так и не решился обнять горевавшего от несчастной любви Кондратия Рылеева. В расстроенных чувствах князь приехал к поэту пораньше, и там, в библиотеке, где Кондратий Фёдорович искал нужную цитату из прошлогодней американской газеты, случилось страшное. Не ожидая от себя, в неподходящий момент, заранее презирая себя и за трусость, и за храбрость, Сергей Петрович выступил: — Я хочу вам кое-что сказать! — Ну-ну, милый друг? — Кондратий Фёдорович, я… Я… — Трубецкой так медленно выдавливал слова, что Рылеев со страстным нетерпением заглянул ему в глаза, ожидая услышать нечто решительное. — Я вас люблю! — наконец выпалил князь. «Фух, дело сделано, будь, что будет!» — пронеслось в голове у Сергея. — Я тоже вас люблю, — с совершенным спокойствием сказал Кондратий. — Я счастлив нашей встрече, друг. Вместе мы будем творить историю. До Сергея стало доходить, что Рылеев не понял всю степень любви Трубецкого. — Я люблю вас… — продолжил топтаться князь, — всеми силами своей души, как Катиш, нет, больше, чем Катиш! Поэт кокетливо смеялся, пока интонация и слова Трубецкого не натолкнули его на подозрения. — Князь, ваша страстность настораживает. Сергей вцепился в руки Рылеева и вдруг в каком-то безотчетливом порыве, не зная, как себя проявить, упал перед ним на колени и начал целовать руки и колени. — Я люблю вас безумно… — Князь… Сергей Петрович… Боже, вы меня смущаете! — какое-то время Кондратий позволил сотворять с собой странное действо, наконец, отпрыгнул и в сердцах воскликнул: — Да прекратите же наконец! Вы пьяны? — Нет, — пробормотал князь, стоя на коленях. «Видела бы меня сейчас сестрица-тигрица, — пронеслось отчего-то у Трубецкого в голове, -хохотала бы до упаду и любовникам своим раструбила бы» Последняя попытка потянуться к поэту и поцеловать хоть какую-то доступную часть Кондратия: ногу, пальцы рук — не увенчалась успехом. Рылеев с недюжинной силой- даром что отставной военной — отстранил от себя руки Трубецкого и заставил его подняться. — Забудем о случившемся, — заявил Кондратий в приказном тоне. И уже любезнее добавил: — Не будем, право, портить нашу прелестную дружбу фамильярностью. «Застрелюсь», — решил Трубецкой, но прежде в смятении сел на диван, потому что голова его кружилась, ноги подкашивались, а в горле пересохло. «Фамильярностью… — эхом звучало в голове у князя. — Так может он не понял?» — Вы меня неверно поняли, Кондратий Фёдорович, — заявил Сергей с дивана. Рылеев тем временем подошёл к окну, приоткрыл форточку и вытер лоб платком. Руки поэта, доставшие шёлковый платок, дрожали. Было видно, как его трясло от случившегося, несмотря на кажущуюся жёсткость и жестокость. — Я вас прекрасно понял, князь. Я слышал о родственнике нашего Петра Волконского, что живёт с адъютантом. Сие мерзость перед Богом, — твердил поэт, глядя в окно и, наконец, повернувшись к Сергею, добил: — Вы же ходите на исповедь, побойтесь Бога, — Кондратий вздохнул, чтобы собраться. — Забудем о том, что здесь было, я не хочу портить с вами отношения. — Простите, — прошептал Сергей. — Я не пойму, что на меня нашло. — Соберитесь, Сергей Петрович. Сейчас придёт ещё этот тульчинский Бонапарт, — в нервном раздражении сказал Рылеев о полковнике Пестеле, — и пойдут толки… «Так полковник Пестель сам п… » — хотел выпалить Трубецкой, но тут же осёкся. Жесткий взгляд карих глаз Рылеева не оставлял никаких шансов. Боже, каков конфуз! А виноват в конфузе князя Трубецкого полковник Пестель. То, что нашло на князя Трубецкого после объяснений с Рылеевым, сложно назвать ступором или оцепенением, это было какое-то помутнение рассудка. Князь не мог вымолвить ни слова, не мог уйти, не мог собраться, он ходил молчаливой тенью по квартире Рылеева. Сегодняшнее вечернее общество было немногочисленным. Приехали те же братья Бестужевы с тем же корнетом, который в прошлый раз напился и теперь прибыл извиняться за своё поведение перед светочем поэзии. И, конечно же, ровно в 7 полковник Пестель явился, как к себе домой, куда же без него. «Пока он в столице, так и будет ужинать здесь бесплатно», — злобно подумал князь Трубецкой, всё ещё в шоке после своего конфуза, он почему-то особенно злился не на Рылеева, а на Пестеля, возмутителя спокойствия. Чуть позже к компании присоединился Иван Иванович Пущин, взволнованный, шумный, пылкий, полон сплетен и негодований. До князя доносились обрывки разговоров сквозь помутнение и ужас, творящийся в нём внутри. То упоминание о конфликте Ивана Ивановича с великим князем Михаилом («Всё, теперь я уволен и променял мундир на службу в уголовной палате»), то шутки и байки о ссыльном Александре Пушкине, «нашем сверчке». — А я помню, Кондратий Фёдорович, как сверчок вас звал к девкам, а вы сказали, что женаты! — Так вы до конца расскажите, Иван Иванович. — Пушкин парировал: «Ну вы же не прочь сходить в ресторацию, даже если дома готовят». Гулкий мужской смех, не смеялся только Трубецкой и полковник Пестель. Павел Иванович вообще был сегодня задумчив и молчалив. Трубецкой после случившегося ощутил потребность поговорить с полковником — чего теперь терять, князь опозорен перед Рылеевым донельзя. Они вдвоём вышли покурить в соседнюю комнату, потому что Наталья Михайловна зашла к гостям, а жена Рылеева не переносила дыма. — Сергей Петрович, вы сегодня грустны как Чайлд Гарольд, — заметил Павел, пуская кольца дыма. Сергей посмотрел на знакомый до боли коридор в квартире поэта, услышал бархатный, спокойный голос Кондратия и смех жены из соседней комнаты, посмотрел, наконец, на крепкого, уверенного в себе полковника, что курил трубку с важным видом, и внезапно заплакал. Истерический припадок вырвался наружу непрошенными слезами, недостойными мужчины, потомка грузинских царей и временщика Меншикова. — Простите меня, полковник… Я не в себе… Боже, какой конфуз, Боже! Павел понял, что дело плохо. Спокойно, без всяких ерничаний, свойственных его острому уму, полковник сказал: — Садитесь и не стыдитесь. Лучше не держать все в себе. Князь отложил трубку, закрыл лицо руками и зарыдал. — Боже, я так ничтожен… Я так мал, — причитал он. Пестель молча курил, сочувственно смотрел на Трубецкого и, наконец, проникновенно спросил: — Вы поругались с нашим поэтом? Да как он это делает? Будто мысли читает, тульчинский колдун. — Я признался ему, Павел Иванович, — прошептал князь. — Открыл свои чувства. — И получили отказ? Князь продолжил рыдать в ответ, а потом сморкаться в результате слезоточивых излияний. — Я так и скажу, что наш поэт многое потерял, Сергей Петрович, — спокойно продолжил Павел. — Будь я свободен, я бы не оставил вам путей к отступлению, — Павел задорно подмигнул, и этот флирт вмиг остановил истерику князя, то ли успокоив, то ли напугав опять. — Побойтесь Бога, как сказал Кондратий. — Я не боюсь Бога. У меня есть мой ангел, и я с ним счастлив. Павел по-хозяйски присел рядом. — Да вы меня-то не бойтесь, я вас не съем, князь, — полковник что-то задумчиво напевал себе под нос. Сергей непокняжески шмыгнул носом. — Хорошо, Бога вы не боитесь. Но вы никогда не получали отказ? — внезапно спросил Сергей. — Нет. Но неудачи в любви мне известны. Поверьте, я знавал мужчин, которые не могли принять себя. Сначала отвечали на любовь, потом сбегали, как последние трусы. — Интересный вы человек, полковник. Интересный и страшный, — наконец, спокойно, собранно сказал князь. — Я никого не боюсь. — Расскажите про него, — выдохнул Сергей. — Про Ники. Павел тут же выпрямился по струнке, взгляд потяжелел. — Я не могу про него рассказать. — Кто это? Я его знаю? — Нет, не знаете, — сурово оборвал Пестель. — Тогда расскажите, прошу, как вам удалось… — Я был собой, — все же ответил Павел. — Я показал ему то, что ему не хватало. Заворожил. И лишь когда я увидел восхищение в его глазах, я его впервые поцеловал. — А что он? Ведь он женат, насколько я помню, — Сергей затаил дыхание. — Здесь главное не бояться, Сергей Петрович, не стелиться, — усмехнулся Павел. — Любовь как дуэль, здесь нет места слабости. Он мне ответил, и с тех пор… Я творю револютион и ради него. — Господа, ну где же вы? — ворвался Бестужев. — Иван Иванович читает свежие эпиграммы Пушкина Пущин, тем временем, чувствовал себя звездой вечера. — Чудесная эпиграмма, просто прелестная на графа, — интригующим шёпотом, — Воронцова. «Полу-милорд, полу-купец, Полу-мудрец, полу-невежда, Полу-подлец, но есть надежда, Что будет полным наконец.» Подошедший к столу Пестель довольно засмеялся: — Это красиво. Не находите, Сергей Петрович? — Пожалуй, — ответил князь, шмыгнув носом. — Вы никак простыли? — сочувственно спросил Александр Бестужев. Князь молчал. — Да что тут поделаешь с вашим северным климатом, — вступился Павел. — Только и студишься с утра до вечера. — Глинтвейн — лучшее лекарство, — вставил своё веское слово корнет. — А вот ещё послушайте, господа, — не унимался Пущин. «Ну этот в Пушкина влюблён, — решил Паша. — Тут нет сомнений» «Сабуров, ты оклеветал Мои гусарские затеи, Как я с Кавериным гулял, Бранил Россию с Молоствовым, С моим Чадаевым читал, Как, все заботы отклоня, Провел меж ими год я круглый, Но Зубов не прельстил меня Своею задницею смуглой.» Братья Бестужевы и корнет захихикали, однако Трубецкой, Рылеев и Пестель как-то дружно замолчали. — Пожалуй, это уже слишком, — мрачно заметил Рылеев. — Поэзия должна служить великому. — И великое должно быть прежде поэзии, — добавил Пестель. Вечер шёл со скрипом, потому что Трубецкой, Рылеев и Пестель, вечные предводители собраний, были молчаливы в каком-то своём напряжении. Пущин предложил почитать Рылееву что-то «гражданское» из своего. Обычно тут же идею поддерживал Трубецкой, но тот молчал. Павел взыскующе посмотрел на князя, как бы говоря своим взглядом: «Упал — вставай, а не закапывайся дальше»: — Да прочтите, что же, мы ждём, — меланхолично произнес Сергей. — Нет, что-то не идёт, — мрачно ответил Рылеев. — Не сегодня, простите. Пущин решил, что это из-за их соперничества с Пушкиным: хорошо помнил, как Александр Сергеевич критиковал стихи Рылеева, а однажды вообще сказал: «Кондраша, если не идут стихи, пиши-ка ты, брат, прозу». Казалось, дальше испортить вечер нельзя, но тут братья Бестужевы начали рассказывать анекдоты о великих князьях, чтобы Пущину было не так обидно за свой конфликт с великим князем Михаилом. — Николай не лучше, фрунтовик. Глаза Павла гневно сверкнули, и Трубецкой это подметил. — Жену по ночам будит и марширует с ней, — добавил братец Бестужев — Потрясающая осведомлённость о жизни великих князей, — едко заметил Павел. «Кипятится, — подумал Сергей. — С чего бы? А что если Ники — это… Да что за мысли, безумие! Безумие вынудило оконфузится перед Рылеевым сегодня, безумные речи толкает полковник Пестель, вот и лезет в голову черт те что. Как хочется к Кате. Чтобы утешила, обняла и всё простила, что было и чего не было и что ещё будет.» — У вас другое мнение о великом князе Николае, Павел Иванович? — уточнил Бестужев. — Моё мнение, что надо нам не шутки шутить и стихи читать, а решительно выступить, продумав всё до мелочей, — заявил Пестель. — Иначе до второго пришествия ждать будем. Павел встал. — За сим откланиваюсь, в надежде в следующий раз на серьёзный разговор. — Павел Иванович, вы никак опять обиделись? — всполошился Рылеев. — Нет, Кондратий Фёдорович, мне и правда пора. Ничего личного, я и так засиделся у вас. И на прощание кивнул Сергею: — Проиграть битву ещё не проиграть войну, не так ли, князь? Прощайте, господа. ~~~ Чёрные мутные воды Мойки волновались от промозглого октябрьского ветра. Смеркалось. Павел Иванович, укутавшись посильнее в темно-синюю шинель с воротом из соболиного меха, окинул мимолётным взором ненастную реку и бедные рыбацкие лодки. «Вот Трубецкой и олень, — хмыкнул под нос. — Поэта соблазнить не смог» На самом деле, Паша торопился домой от общества северян и проблем князя Трубецкого, потому что надеялся на встречу с любимым Ники. Да, великий князь предупредил, что сегодня скорее всего не получится вырваться, но влюблённые живы надеждой, не так ли? «Нет, он придёт, он должен прийти… - говорил себе Паша. — Пришёл же дважды, в ночь, даже на коне приехал, мой трусишка. И сегодня…сегодня погожий день, дождя нет, это хороший знак» Полковник заранее растопил камин и зажёг новые свечи. На часах было уже полдевятого, но Паша думал: «И позднее приходил, ещё время есть» Сердце предательски сжималось и побеждало павлов разум. Скрипела ли половица или карета стучала по мостовой — Паша ждал с замиранием сердца. Вот уже девять, полдесятого. Паша нервно курил, ходил по гостинной из угла в угол, от книжного шкафа до окна со сквозняком и обратно. А вдруг всё же придёт… В своём страстном ожидании Павел любил Николая даже сильнее, чем в объятиях. Уже десять… «В прошлый раз он был уже моим в этот час», — защемило у Павла в груди. «Не придёт… Не придёт», — произнёс полковник вслух, как безумный. Стукнул по столу, быстро потушил свечи и, резко накинув шинель, сорвался прочь, в ночь, в холод. На улице давно стемнело, фонарщики разожгли редкие тусклые фонари на китовом жире. «Перехвачу по пути», — твердил себе Пестель, придерживая чёрную, как смоль, двууголку и спешным шагом следуя по мощеной брусчаткой набережной. Мойка волновалась пуще прежнего. В памяти Павла всплыло, как провели они с Ники в том году целый день вместе во время ненастного потопа. Играли в шахматы, ссорились и мирились на кровати. Пестель бы все отдал, чтоб каждый их день был такой. Без дворцов и тайных обществ, лишь они вместе, но в новой России, республике. «Все будет, мой ангел, клянусь тебе. Я выдерну тебя из золотой клетки» Пестель свернул с набережной Мойки на Гороховую улицу. Николай обмолвился как-то, что избегает Невский, оттого что там слишком многолюдно. Пуще огня боится раскрытия их тайного романа — оттого скрывается принц в тенях менее оживлённых улиц. «Ну где же ты, родной…» — Павел вглядывался в каждого прохожего, но высокую фигуру великого князя, увы, не встречал. А так, коль встретил бы, затащил бы в тёмный переулок и там, никого не боясь, принялся бы целовать назло этому проклятому закостенелому миру. Двадцать минут спешной ходьбы, и напряженный полковник достиг Анничкого дворца. Розоватого цвета дворец лучился огнями свеч из всех окон, демонстрируя пышные гуляния высшего света. Очевидно, что Его Высочество Николай Павлович и не думал посещать сей ночью своего тайного любовника. «Проклятье!» — чертыхнулся Пестель, гневно взирая на монаршью обитель. Сердце мучительно скребли кошки. «Небось пляшет сейчас там с этими курицами! Кудахчет, как петух, а после будет спать с какой-нибудь пышногрудой дурочкой! А мне быть одному… Да пошёл он к черту!» Рассерженный Пестель вышел к Фонтанке, надеясь, что свежий ветер успокоит мысли, но промозглые порывы, наоборот, лишь ухудшили настроение. В памяти предстал Трубецкой — ведь похож олень на Николая статью, породой— ах, как с ним было бы проще: быть на одной волне не только в делах любви, но и в стремлениях изменить Россию, встречаться не только украдкой по ночам, но и днём, да когда душе угодно. «Боже, отчего ж ты послал мне любовь к Николаю. Может бросить его? Разойтись, как в море корабли? Он останется чопорным великим князем, а я со спокойной душой буду готовить переворот. Может и найду кого другого…» Павел, захваченный этой мыслью, повернулся к дворцу и… оторопел. Явственно увидел в окне третьего этажа высокую фигуру Николая. Великий князь в небесно-голубой ленте смотрел на него грустными глазами, как ангел из клетки. От взгляда на дорогого возлюбленного сердце Павла затрепетало. Минувшие мысли показались ему ныне несуразными, глупыми и постыдными. Как он может бросить своего Патрокла, половинку своей души? Гнев и обида отступили, и Пестель, улыбнувшись своему ангелу, сложил пальцами сердечко. Николь в ответ медленно коснулся стекла, и Павел представил, как зарумянились его щеки, но спустя пару секунд великий князь чинно кивнул и отошёл от окна. Павел вздохнул, задумчиво поправил двууголку. «Нет, не смогу жить без моего принца. Что ж, ради нас я сломаю этот проклятый режим! Конечно, и ради угнетенного народа тоже» В это время по мостовой Невского стучала карета князя Трубецкого, приглашенного на званый ужин к князю NN. Сергей Петрович ехал грустным и смурным, а Каташа, хоть и не знала причины расстроеных чувств супруга, сердечно держала его за руку. Когда достигли розоватого дворца, Трубецкой бросил рассеянный взгляд в окно и тут же встрепенулся. Показалось иль нет, увидел у резиденции Николая самого Павла Ивановича Пестеля. «Быть того не может! Чего только не покажется в расстройстве чувств... А если это действительно Пестель, то я скорее удивлюсь, если тем самым Ники в итоге окажется не Николай Павлович… Нет, что за бред. Этот республиканец скорее голову ему отрубит, чем допустит мысль о любви с врагом революции. Боже, дай мне сил. Пошёл к черту и Пестель, и Николай, и все мужеложцы!» Взбаламутил же князя Трубецкого один наглый тульчинский полковник!