В театре с Бенкендорфом

Жизнь императора после казни декабристов постепенно вошла в свою колею. Слишком было много забот и тревог, чтобы постоянно думать о том, что он казнил любовь всей своей жизни. Боль приходила по вечерам, когда за окном дул холодный ветер, врывалась в сны, призрак Павла мерещился на смотрах и парадах, но внешне Николай держался превосходно. Государственная машина, хоть и со скрипом, доставшимся в наследство, работала всё же и набирала ход. По крайней мере, был ясен политический курс, в отличие от правления предшественника. Принимались охранительные законы, в том числе и против гомосексуалистов, успехи во внешней политике способствовали популярности императора. Пушкин, пребывая в хорошем настроении, писал о Николае: «Его я просто полюбил: Он бодро, честно правит нами; Россию вдруг он оживил Войной, надеждами, трудами…» Император ещё молод — чуть за 30, красив и статен, с манящей грустью в глазах, он пользовался успехом у фрейлин и выпускниц Смольного, которые в большинстве своём почитали за честь получить доступ к венценосному телу. Также Николай неожиданно открыл в себе любовь к театру и к театральным актрискам, с которыми можно было оставлять светские приличия на пороге гримерных. Правой рукой Николая стал генерал Александр Бенкендорф, получивший должность начальника знаменитого впоследствии 3 отделения. Бенкендорф был старше императора на 14 лет и в отношении своём совмещал покровительственную заботу с собачьей преданностью. Оба служаки, консерваторы, немцы по крови и патриоты России, они понимали друг друга с полуслова. Николай не страдал фаворитизмом, в отличие от своих предшественников: не было ни женщин, ни мужчин, имевших над ним власть — но понимал, что преданных ему людей надо поощрять, в том числе и некоторой интимностью. Бенкендорф с юности, когда Николай ещё не знал женщин, был заядлым бабником и с возрастом, после женитьбы по любви, ничего не изменилось. Знал он и то, что молодой император только с виду примерный семьянин, поэтому считал удачей получить какую-то из любовниц после шефа, особенно гордился своей связью с графиней Потемкиной, или вместе на маскараде поохотиться на дам. О Бенкендорфе и Николае так и шептались в полусвете: «Генералы-шалуны». А Александр Пушкин в плохом настроении недовольно называл Александра Христофоровича царским «спальником». Шеф жандармов с большим удовольствием свёл ненасытного императора с популярной французской актрисой, с которой сам имел связь, счёл это чуть ли не новым витком карьеры, однако после устроенной в гримёрке встречи настроение императора нежданно и резко ухудшилось. Французская актриса, которую Бенкендорф называл, как и все её познавшие, Жоржеттой, отличалась феноменальным сочетанием детского личика и биографией «пробу негде ставить». Жоржетте было чуть за 20. Говорили, что во Франции у неё ребёнок или даже несколько детей сплавлены неизвестно кому, однако Александр Христофорович не мог не умиляться этим наивно распахнутым глазам институтки. Осмотрев её пышные формы и изгибы, решил: «Шефу понравится». — После спектакля завтра к тебе придёт высокий гость, — объявил Бенкендорф. — О-ля-ля, — притворно изумилась Жоржетта. — Веди себя как ни в чем не бывало, — предупредил шеф жандармов, — и ничему не удивляйся. — Я ещё не встречала мужчину, который мог бы меня удивить. — Шалунья. Что ж, устроишь завтра хороший приём, аншлаги в России тебе обеспечены Император пришёл в театр на водевиль инкогнито, однако все узнали его в высокой царственной фигуре. Жоржетта блистала на сцене в костюме гусара, выставив все свои округлости напоказ, и с виду суровый поборник нравственности хохотал и довольно аплодировал в течение всего действа. Наконец, Бенкендорф провёл венценосного гостя в гримёрку. Жоржетта, нисколько не стесняясь, встретила гостей в мужском наряде из водевиля: уже без мундира, в белой рубашке и штанах, и с совершенно невинным ангельским видом поклонилась императору. — Вы столь милы и артистичны, что не знаешь ругать вас за ваш костюм или восхищаться, — ввернул Николай. И тут же, без всякой прелюдии, потребовал солдатской скороговоркой: — Снимите рубашку, всё же женщине не к лицу. Жоржетта не смутилась, напротив, похотливо окинув обоих генералов-шалунов, медленно расстегнула пуговку и плавно сняла с себя рубашку, обнажив полукруглую грудь. Бенкендорф, увлечённый моментом, не заметил нарастающей меланхолии во взоре Николая: император смотрел не на грудь, коих видел не мало, а на рубашку, и напоминала она ему пашины рубашки, как резво преступник Пестель их снимал и красовался перед тогда ещё великим князем, ничего не стесняясь. Мужчины смотрели на полуголую женщину, оба в какой-то нерешительности: Бенкендорф не решался, потому что не получил резолюции императора. — Кто же из вас отдаст приказ взять крепость? — кокетливо спросила Жоржетта. — Я, — быстро сказал Николай и кивком указал женщине на диван. Она повиновалась, устроилась полулежа в недвусмысленной позе. Николай подошёл и сел рядом с ней справа. Бенкендорф стоял, как часовой, ожидая дальнейших приказаний. Император кивком сказал ему сесть по левую сторону от дамы. Жоржетта, раскованная и ничем не удивлённая, принялась целовать по очереди и ласкать руками обоих шалунов, скользя тонкими пальчиками по их мундирам и штанам, как по клавишам пианино. Бенкендорф вошёл в раж: тяжело дыша, он страстно укусил даму за ухо и принялся целовать ей шею, правой рукой подбираясь к её брюкам, чтобы их снять. Николай млел, невольно посматривая на своего служаку, как тот профессионально ласкает эту бабенку, как увлечен и уверен в себе, в том, что не опозорится перед шефом. И вдруг Николай поймал себя на ужасной, позорной, адской мысли: Бенкендорф возбуждает Николая больше, чем актриса! Как будто удар грома поразил императора в этой проклятой гримерной. Всё, что он прятал от себя эти годы, ворвалось, как Павел когда-то ворвался в его жизнь. Будто сам Пестель прокричал ему в тот момент: «Я же тебе говорил, Ники, в тебе тоже это есть, желать мужчину не позор! Ну что ты застеснялся, как девица, Христофорыч прекрасно сложен для своих лет». Вспомнились Николаю ласки Павла, его сила, которой хотелось покоряться, огонь, который обжигал ледяную великокняжью душу, свобода, которой хотелось насладиться прикованному к земле принцу. Как лежали они в Тульчине, во дворце Потоцкого, после знойного южного дня, после ночи страсти, как корил себя Николь за вожделения к мужчине, но в то же время безумно не хотел, чтобы Павел уходил. — Павел, что ты сотворил со мной… Боже, в какой грех ты меня вверг. — Всё причитаете, Ваше Высочество, — насмешливая улыбка, хищный взгляд. — Я лишь показал тебе твою суть. Поверь мне, тяга к мужчинам в тебе жила всегда. — Нет, неправда, я никогда…! — Не любовался мужской красотой? — Ну… это другое, — великий князь задумался. Вспомнились ему парады, театр, и, что самое страшное, учитель немецкого, крепкий, суровый, которого, будучи ещё ребёнком 11 лет, великий князь рвался обнимать в непонятном порыве нежности, а однажды даже как-то укусил за шею от страсти, чем очень озадачил мать, потребовавшей у учителей ещё большей строгости. Смутившись от нежданного воспоминания, которого он прятал от себя, великий князь решил промолчать, а Павел, судя по его хитрым глазам, понял всё без слов. — Вот видишь. Оттого я и поцеловал тогда. — Нет, это неправильно! Стоит прекратить, — великий князь собранно приподнялся, словно хотел прекратить прям сейчас, но Пестель тут же лихо повалил его обратно. — Постойте, Ваше Высочество. — Пусти меня, наглец! Так они и боролись в кровати, пока Пестель не придавил его руки и ноги. Мужчины глядели друг другу глаза в глаза — великий князь и дерзкий полковник — затем Павел задорно рассмеялся и чмокнул Ники в лоб. Николай хоть и злился на него, но в то же время млел под гипнотическим взглядом этого демона. — Такова наша природа, Николь. Мы с тобой способны познать высшую любовь, а она намного краше примитивного разможения граждан. Какие же крамольные слова! — Ты безумец! — выпалил Ники. — Коль так, ты теперь тоже, — хмыкнул Паша. Поцеловал его в скулы, затем в губы. Николай подумал, что и вправду безумен, раз позволяет полковнику творить с собой разврат, и вероятно, жажда сего действительно жила в великом князе всегда. У императора вихрем пронеслись в голове пошлые картинки с участием то ли Бенкендорфа, то ли Павла, что привело его в ужас. «Забудь, забудь, — подумал Николай. — Пестель мёртв, мужского разврата более никогда не будет». Но от взгляда на такого страстного Бенкендорфа вожделение и не думало никуда уходить. Николай сжал губы, перевёл дух. Убрал руку Жоржетты со своего бедра, затем резко поднялся и молча покинул комнату. Бенкендорф был в недоумении, Жоржетта тоже. Спектакль окончился, но, не зная, как быть, актриса всё же попробовала приласкать генерала. Тот оттолкнул её. — «Кто же из вас отдаст приказ», — передразнил он. — Ты хоть соображаешь, что говоришь? Ты что не знаешь, кто отдаёт здесь приказы? — Но я думала… — хлопнула глазами молодая женщина. — Курица тоже думала и в суп попала. Александр Христофорович решил, что Жоржетта попросту не понравилась шефу, неправильно разыграв партию, поэтому из солидарности с Николаем перестал к ней ходить. На следующей неделе весь двор говорил о пылкой связи императора с фрейлиной Софьей Урусовой.