Конфетка правды

      Вассаго постоянно носил очки. Они были всегда большие, всегда с толстым стеклом из янтаря, что надежно запирало его способность в жёлтом искаженном свете. Он мог видеть правду, не в зависимости от каких-либо обстоятельств, то есть всегда, когда только пожелает. При необходимости или из чисто птичьего любопытства он мог подглядеть в голову любому демону и узнать, что вертится у него на уме, но никогда не сорвётся с языка.       И об этой способности знали окружающие. Не сказать, что знать Гоэтии, поросшая в тайнах и интригах, была рада такой способности. Слишком компроментирующая, слишком неконтролируемая.       Потому его избегали. Про него распускали слухи о «нездоровых извращениях», которые тот мог практиковать в любое удобное для себя время, выпытывая своими аленькими глазками секреты пошлой Гоэтии. Но почему то в этих слухах аристократия была бедной и несчастной жертвой, чьи личные границы, якобы, постоянно нарушал попугай. Хотя по правде сказать, самое нежное слово, характеризующее мысли этих птиц — мерзость, что даже не сильно брезгливый Вассаго открещивался от них, боясь случайно увидеть помыслы и тайны представителей бомонда. Однако, кого интересует мнение демона истины?       Доходило до того, что его официальные визиты отменялись, а авторитет стихийно за отменами падал.       Так не могло долго продолжаться, и вот однажды он заказал у мастера очки. В качестве линз был использован древний артефакт, чьи свойства прекрасно известны каждому гоэтианцу — нейтрализация психических воздействий. Только тогда, когда демон-птица появился в непривычном, довольно экстравагантном виде публично, ему начали верить. В нем теперь видели не полиграф в высоких белых сапогах, а почти равного себе демона. Почти. Вассаго серьёзно ограничил свой потенциал и стал несколько слабее в сравнении с другими Гоэтия. Оно и не удивительно, когда его главное оружие — конфетка правды, которую тот сувал в рот одним пронзительным взглядом, а дальше потрошил лжеца своими речами — оказалось под колпаком стёкол. — Надень обратно, немедленно, — Андреальфус слишком резко, даже для себя, рявкнул, когда увидел как попугай легким движением руки сначала надвинул очки вниз к переносице, а после вовсе снял их.       Сегодня у них была аудиенция в поместье Вассаго. Поводом послужила недальновидная сова, на чью защиту выступил ара. Точнее, это только тонкая ширма, за которой скрывалась более глубокая, веская причина — эго павлина. — А что такого? — Вассаго издевался, — Знаешь, когда постоянно носишь очки глаза сильно устают. — в подтверждение своих слов, он прикрыл глаза, болезненно скривив бровями. Хотя это все бред, конечно; самодурство.       Попугай изначально хотел отчитать его за неправомерность актов, ввиде отнятия всех земель звёздного принца в свое владение. Хотел, но посчитал эту задумку мертворожденной, так как препираться с ледяной, очень алчной птицей по поводу богатств —бессмысленно. — «Что такого»? — павлин нервно нахохлился от снисходительного тона красного демона. — Ты, грязный вуайерист, тебе прекрасно известно «что», — Андре не думал даже подбирать выражения, как делал это обычно, поэтому выразился, пожалуй, излишне вульгарно. И да, он тоже склонен верить слухам. Всё потому что Вассаго. — О? — попугай от удивления приоткрыл левый глаз, отчего белоснежная птица того пуще скривилась и отвернулась от него в сторону, пытаясь спрятать глаза. — Откуда такое сравнение? — Вечно суешь клюв не в свое дело, ещё и твоя второсортная способность, — Андреальфус не унимался, — «идеально» тебе подходит. — Я просто не могу смотреть на то, какой беспредел ты устраиваешь!.. — он обращается к недавним воспоминаниям из зала суда, когда павлин принялся обвинять беса. По началу Вассаго слабо верилось, что весь фарс выстроен вокруг рогатого ёбыря любовника принца Столаса. Уж слишком это не в стиле Андреальфуса. Он бы не стал тратить своё, безусловно, драгоценное время на какого-то черта и его разношерстную шайку, промышляющую пусть и незаконной, но слишком, как бы выразился Андреальфус, низменной деятельностью. Ох нет, он все тщательно подстроил так, чтобы Столас, не проинформированный заранее, все узнал с прямого эфира и без какой-либо подготовки прибежал спасать Блицо. Так вроде звали того чёртика? — Вот, что я и говорю, — края его клюва заострились вверх, отдавая рефлекс в едком и холодном оскале, — не лезь не в свои дела, Вассаго. — Как скажешь, как скажешь, — на попугая навалилось раздражение. Вся ситуация вызывала отторжение на всех уровнях. Что не скажешь о павлине, который явно смаковал тот день и был безумно горд за себя. Ещё хоть слово про тот суд и он, попугай, был готов встать и уйти, оставив Андреальфуса наедине с триумфом. Снова. — ужасный суд.       Павлин усмехнулся, явно довольный тем, что смог растушевать попугая неприятным воспоминанием. — Согласен, чудный, — в снежно-платиновой голове приятно завертелось новое, увеличенное число легионов — оно грело ледяную и жадную душу демона и позволило забыть об уязвимом положении маркиза перед принцем прямо сейчас. — Кстати, — краснопёрвый ара прервал напыщенную тишину в их переговорной. — что-то ты расслабился. — пришёл его черёд ходить, и он сделает ход конём. — Не желаешь испытать мою способность на себе? — это прозвучало как угроза, а не предложение. Что в сущности было вызовом, — Знаешь, я отличный психолог, умею доставать потаённое и размусоливать это, — ара, как-то странно и немного сально, вновь прикрыл глаза и уперся подбородком на руку, выставленную на стол. Он из-под век глядел на белоснежную птицу и ощущал прилив, грозивший неплохому развлечению. — Желаю одного, повторюсь, — взгляду Андреальфуса вернулся накал. Когти, методично отстукивающие ритм, стали вновь скованными и деревянными; оперлись теперь на подлокотники. — надень очки. До конца аудиенции каких-то пятнадцать минут, резона устраивать шоу нет. — его взгляд метнулся к настенным часам, которые отсчитывали минуты как и полагается, но внезапно замедлили свой ход. Покинуть раньше времени — значит быть проигравшим в их небольшой игре. Да и после придётся торчать на пороге, как будто его выгнали, а не он сам вышел, и выжидать лимузин, который должен приехать точно ко времени сквозь многокилометровые пробки.       Принц ничего не ответил на это. Лишь расплылся в беззаботной ухмылочке и мягко зажмурил глаза; слегка распушил перья на щеках. Затем плавно открыл оба ярких, алых как рубины, ока и притаранил взглядом маркиза. — О, интересно, — в глазах птицы переливались слабые волны, словно пена на поверхности океана. — Интересно копаться в чужой голове? — Андре раздраженно потянулся рукой к собственным глазам — таким образом пытался их прикрыть от магии. Словно это поможет избежать пронзительного взгляда. — Весьма, — кончики клюва изогнулись завитком от реакции павлина. Такое выдает одно — абсолютно точно у него есть, что скрывать от Вассаго, — особенно когда в этой голове… — Вассаго не продолжил, потому что был удивлён самому первому эпизоду, всплывшему из ледовитого океана, — Ты ненавидишь Стеллу? — вероятно, неуместейший вопрос, который он только мог задать, но правды ради, слова вырвались без его ведома, а Вассаго уже начал жалеть о них. — Я… — дыхание перехватило, а голубые, как земное небо, глаза широко распахнулись. Ох чёрт.       Вассаго уловил неоднозначные нотки в необычно дрогнувшем голосе и быстро переметнулся к другому эпизоду, плавающим совсем на поверхности черствой души маркиза. Ему никогда не нравилось причинять боль. Ни физическую, ни душевную; никакую и никому. Потому принц на инстинкте доброты во мгновение ока перестал глазеть на льдину, в центре которой стояла сестра павлина. — А ещё ты любишь сладкий чай, — быстро залепетал ара. Его глаза судорожно зацепились за эпизод, где Андреальфус сидел за столом и, с превеликим удовольствием на лице, пил чай. Маркиз на том отрывке выглядел крайне неформально: на пернатое тело накинут лишь легкий халат, повязанный на тонкой талии лентой, перья на голове торчат хаотично, без идеальной укладки, а на лапах с голубыми когтями висят тапочки какого-то нежного пастельного цвета. Андре отпивал немного из чашки, хмурился и тянулся ладонью к сахарнице — закидывал ложку и звонко размешивал. Снова пил и снова хмурился; снова повторял действие, — страсть как обожаешь, что кладёшь аж четыре ложки, — очи Андреальфуса вновь сузились и он тяжело вздохнул. Павлин уже потянул ноги, чтобы встать и направиться к попугаю. — но по какой-то причине не добавляешь сахар когда пьешь чай с кем-то. Как миииило, хочешь казаться ещё суровее? — Так всё, хватит, — гаркнул ему в лицо Андре. Его белоснежная рука в алебастровой перчатке потянулась к тумбе возле кресла Вассаго — туда он положил свои янтарные бельма.       Рука Вассаго перехватила его руку. — Да ладно тебе, — воркует попугай. В его, измененных магией, глазах искрится шальное веселье, которое Андреальфусу омерзительно (но на подкорках сознания он знает, что лжет сам себе), — я тоже люблю сладкий чай, но, пожалуй, четыре ложки многовато.       Уголки аквамаринового клюва ещё больше съехали вниз. Он все же вырвал свое запястье из когтистой попугаевой лапы, тут же подхватив пальцем очки и высоко подняв их, чтобы Вассаго не успел перехватить и их. — Отдай! — ара подпрыгнул с сидушки, но так и не смог ухватить свою вещь. — Да забирай, — павлин обоими руками одел оптику на голову птицы, причём придвинул её как можно ближе к охваченным волнами склерам. Чтобы уж точно «обезвредить» красивые глаза. После этого он выдохнул, — ты невыносим. — А ты, оказывается, застенчив, — попугай хихикнул, но вдруг почувствовал как по подбородку пошел тонкий лед, кучкующийся корочкой вокруг его рта, собираясь вот-вот замуровать его. — я понял! — у Вассаго всплыло воспоминание, как он ссорился с Андреальфусом. Кажется, это была вечеринка организованная Стеллой во дворце павлина, на которую волей случая попал и он. Они начали препираться по какой-то ерунде — гости хохотали с Андреальфуса и Вассаго словно с шутов, а они не обращали внимания на это. Полемика продолжалась слишком долго, пока Вассаго не зашёл на поле табу маркиза (особенно когда они вдвоем во внимании десятков глаз) — упоминание его милых «слабостей». Так, в отместку. Тут же на его клюв нарос масивный куб мутного льда, который мало того что заткнул его, но и своей тяжестью потянул попугая на пол, что он грохнулся мордой вниз, не сумев сбалансировать голову. Под взорвавшийся гвалт смеха Андре чуть налконился и прошептал так, чтобы никто не услышал: «в следующий раз заморожу на двести адских лет».       Вассаго молчал, наблюдая ещё один, частично скрытый из-за очков, эпизод секретов Андреальфуса — павлин как не старался, закрыл его глаза не до конца и через маленькую щель попугай продолжал лицезреть подноготную белой птицы. На том айсберге он различил свою фигуру — контрастная, алая, на фоне льдистых холмов и черной холодной воды. Виднелись надписи: «…иное…по-другому…не омерзителен…бесит…Вассаго…» и самое занимательное «…интересен…». Как же обидно, что треклятые стёкла перекрыли собой самые подробности! — Я тебе не неприятен, — «даже наоборот» в довесок чуть не вырвалось следом, но попугай вовремя остановился, всерьез опасаясь угрозы быть замороженным на двести лет. — Высокого ты о себе мнения. — павлин уже отошёл от него на пару шагов. Он направлялся к дверям. — Para nada, solo tengo un concepto alto de ti, — ожидаемо, павлин не понял его слов и лишь вопросительно поднял бровь. Вассаго рад, что Андреальфус в свое время не учил испанский. — может быть. — Не думал, что ты можешь и за себя правду говорить. — Я не лицемер, в отличии от… — Вассаго замолчал. Стало паршиво называть вещи своими именами. Особенно после маленькой и, наверно, одностороней шалости. — Давай, продолжи, — Андреальфус стоял в полуоборота и испытывающе на него смотрел. — Не хочу, — честно признался ара. Его глаза, отчего-то пристыженные, опустились с высокой фигуры оппонента.       Павлин ничего не ответил, лишь многозначительно фыркнул себе под нос. Маркиз приподнял изящную кисть на уровень своего лица и щелкнул когтями в воздух, так, что вихрь пронесся сквозь всю комнату и хлёстко щёлкнул по клюву принца. Он ахнул и схватился обеими руками за место затрещины — сквозь сжатые пальцы до Андреальфуса донеслось донельзя обиженное щебетание. — За что?! — взвизгнул ара, когда боль немного приутихла. — За всё хорошее, — деловито отозвался маркиз. Он на прощание стукнул каблуком по плитке и открыл массивную дверь, — ещё хоть раз провернешь подобное, обещаю, все твои тропические земли на много лет станут тайгой с вечной мерзлотой.       Павлин наотмашь хлопнул дверью. Громкий звук неприятно отдал в клюв и вызвал новую волну боли. Попугай снова зашипел.       Боль пробыла с ним до восхождения луны, а весь остаток солнечного дня в голову стреляли морозные иглы как напоминание о его дурости.       «Пожалуй, заслужено,» — предательская мысль пронеслась в его пернатой голове, «…но оно того стоило.»