22 hours and 42 minutes

      Последняя мысль, которая посетила Намгю перед тем, как его тело ударилось о бетон, была о том, что 22 часа и 42 минуты — это слишком долго для того, кто больше не хочет жить.       Он лежит на койке Таноса, едва дыша, сжимая в дрожащей руке крест. Символ спасения и ложную надежду на утешение, которая стала хрупкой нитью, соединяющей их. Танос не был жертвенным агнцем. Каким-то образом Намгю даже был уверен, что его боль, его грехи перешли к нему. Он был убежден, что теперь они связаны только для того, чтобы он понял, что был всего лишь жалким прихвостнем в ​чужой истории. Иронично.       Его суставы настолько затвердели, что едва сгибались. Он неловко повернулся на бок, издав слабый хрип — жалкий всхлип себе под нос. Его пальцы аккуратно коснулись ребристой поверхности украшения, ощущая холодный металл. Он не мог дышать. Тяжесть на душе прижала его к кровати, будто хрупкое насекомое. Предсмертные вздохи Субона эхом отзывались внутри него, словно осколки стекла, застрявшие в груди. Он больше не пытался от них избавиться.       Пятнадцать минут назад он проглотил сразу две таблетки, и теперь его слегка трясло. Он размышлял, стоит ли ему принять еще одну. Или, еще лучше, принять их все, чтобы потом выблевать боль вместе со своими кишками, а затем умереть в луже собственной рвоты. Так, как он этого заслуживает. За то, что не смог предотвратить его смерть. Он поколотил костяшками пальцев по голове и зажмурил глаза, издав слабый, жалобный стон.       Бог жестоко обошелся с Таносом, но милостиво обошелся с Намгю — как с человеком, которому нечего больше терять. Может быть, глупо было так сильно влюбляться после всего нескольких дней знакомства с ним. Еще глупее было понимать, что только один может выиграть в этой игре, но засунуть эту мысль в самый дальний угол своего разума. Он был слишком занят, делая быстрые неряшливые минеты в ванной. Слишком занят чьей-то сильной рукой, грубо сжимающей его волосы. Слишком увлечен грязными, голодными поцелуями, пока его спина болезненно впиралась в дверь ванной. Вы знали, что Намгю никогда ни с кем не занимался сексом до Субона? Никогда прежде мысль о потере оральной девственности не заставляла его хотеть разорвать себе вены зубами.       Он хватает подушку обеими руками, зарывается в нее лицом, пытаясь успокоить свое нервное дыхание и подавляющее чувство, что он вот-вот умрет. Его пальцы впиваются в ткань так сильно, что кажется, будто костяшки пальцев вот-вот треснут. Намгю издает еще один сдавленный хрип и стискивает зубы. Все его тело болит. Он трясется, будто его прогоняют через мясорубку, пока он не превратится в фарш. Если Ад существует, то Сатана определенно должен взять на заметку, как добиться идеальной агонии, — просто скопировать это состояние.       Он ломается. Слезы текут из его темно-карих глаз, острые и жалящие, он испускает слабые, приглушенные всхлипы, пытаясь не издать ни звука. Слишком темно, чтобы увидеть, насколько жалко он выглядит, но достаточно тихо, чтобы услышать это. Его разум — полный беспорядок, его мысли кружатся в хаотичном месиве, словно кто-то положил его мозг в блендер и вылил обратно в череп. Он не может сосредоточиться ни на чем — его сердце бешено колотится, а кожа кажется пропитанной жидким азотом.       Блядский идиот.       Ему хочется кричать во все горло, рвать его изнутри, рвать голосовые связки. Но вместо этого он все глубже зарывается лицом в подушку, его действия становятся похожи на самоудушение. Его пальцы, сжимающие края подушки, постепенно ослабевают по мере того, как слабеют мышцы, и он просто дрожит, чувствуя, как мягкая поверхность прижимается к его щеке.       Это болезненно напоминает чужие колени. Намгю достаточно под кайфом, чтобы почувствовать, будто он лежит на коленях Таноса, и достаточно убит горем, чтобы поверить в это. Звук его всхлипываний приглушается тканью, а его спина слабо дрожит, пока он тихо тревожно плачет. Его руки скользят по краям подушки, лаская их с грубой нежностью, его ногти слабо царапают швы. Он тихо скулит, поглаживая безжизненную ткань, все его тело выгибается от тупой боли, словно его позвоночник трескается под тяжестью тени Субона.       Пальцы сжимают крест до боли, пока на шершавых ладонях не образовываются глубокие отпечатки. Он жадно вдыхает, ему мерещатся запах краски для волос и резкого одеколона. Это все кажется настолько реальным, что он тихо начинает бормотать в подушку невнятные и сдавленные слова, будто он только что пробежал марафон — или передозировался экстази. Он не может решить, что из этого больше похоже на правду.       Галлюцинации не тускнеют. Они просто исчезают. Он теряет сознание. В один момент хныканье и жалкие вздохи, заполнявшие комнату, прекращаются и остаются, приглушенные, где-то глубоко в подушке. Его тело, натянутое как тетива, обмякает. Его пальцы раскрываются с той нежностью, которую приберегали для прикосновения к щеке возлюбленные во время свадебного поцелуя.       Ему снятся чьи-то колени. Глупые английские фразы, брошенные в непринужденных разговорах. Обещания, которые так и не были выполнены.       В последний раз в жизни на его лице царит спокойствие.       Может быть, он умер в тот же момент, что и Танос. Просто его телу потребовалось слишком много времени, чтобы это осознать.       Намгю получает пулю в голову ровно через 22 часа и 42 минуты после смерти Субона.