Хороший мальчик

Мегуми не успевает сделать вдох, когда Сукуна хватает его за волосы и с головой погружает под воду. Прямо на дно ванной. Он вообще мало что успевает: ни обиженного крика, ни злого взгляда, одна только оглушенная вымученная покорность. Вос-хи-ти-тель-но! — Ничего-ничего, — Сукуна поудобнее перехватывает Мегуми за горло, не дает голове дергаться. До сопляка еще дойдет, что отпускать его не собираются, что он умирает. Дойдет, надо просто подождать. Сукуна улыбается своим мыслям и кивает. Хорошо, он согласен. Он терпеливый. Рукава рубашки намокают. На самом деле это далеко непросто держать кого-то вот так, настолько крепко, и отнимать жизнь секунда за секундой. Сукуна тоже ни разу не готовился. Мегуми может быть счастлив: ему выпал редкий шанс попасть на импровизированное представление. Да что там попасть! Поучавствовать! Он должен благодарить судьбу, Бога и самого Сукуну за это! Хотя… в их положении можно обойтись и без Бога. Бога вычеркиваем. Сукуна склоняется над ванной, вглядывается в размытые, почти незнакомые черты лица. — Ты счастлив? Ты счастлив, Мегуми? Ответь! Прямо сейчас, здесь, под водой, открой свой рот, выпусти из легких оставшийся воздух! Но… скажи? — Ты счастлив? Пять секунд. Шесть. Семь. Через десять секунд Мегуми наконец понимает, что его не собираются отпускать. Правой рукой он хватается за руки Сукуны, скребет и скребет по ним ногтями, как шкодливая кошка. Левой пытается нащупать борта ванной, подтянуться, приобрести хоть какую-то надежную опору. Нет. Они так не договаривались! Стоит к своему стыду признать, что они вообще никак не договаривались, но Сукуна на ходу выдумывает правила. И ему не жаль. На пятнадцатой секунде Сукуна перемахивает через край ванной и садится сверху на Мегуми. Давит уже не только руками, но и всем весом. Шестнадцать. Вот так, лучше не всплывай. Восемнадцать. Вода из крана льется шумным потоком, и ее звук чудесным образом успокаивает и гипнотизирует. На двадцатой секунде Сукуна думает, что если он откроет кран на раковине, то в ванную хлынет кипяток. И обожжет их обоих. Сукуне нравится думать об ожогах на теле Мегуми. Где бы они расположились? Живот? Грудь? Ключицы? Шея? Лицо? Ожог прямо на лице — достойное украшение для такого милого малыша. Но тогда Сукуне придется пострадать самому, а страдать самому абсолютно не хочется даже ради удовольствия. Что это за удовольствие такое вымученное и выстраданное? Нет-нет, в их маленькой ненормальной семье достаточно страдальцев, Сукуна не нанимался. Двадцать три. Двадцать четыре. На двадцать пятой секунде паршивец догадывается отпустить борта ванной и не хвататься за руки Сукуны, а нашарить под водой пробку. Выдернет ее, спустит воду и спасется. Не Весело! Ну что за маленький подлец? Кто так делает? Сукуна перестает его душить, хватает за футболку и тянет наверх. К электрическому спасительному свету. Добро пожаловать обратно, малыш! Мегуми смешной: шумно дышит, открывает рот, пытаясь захватить как можно больше воздуха, и, пока он не успел его закрыть, Сукуна, мечтательно улыбаясь, отправляет Мегуми обратно под воду. И вновь достает. И снова топит. И достает. Топит. Достает. Топит. Вдох. Выдох. Вдох- Выдох! Выдыхай, выдыхай, выдыхай. Кричи в воде! Пока на поверхности образуются и лопаются пузырьки воздуха, наполненные твоей болью и отчаяньем. Чудесно! Прекрасно! Браво! Вот теперь можно и Вдох! — Дыши, дыши, дыши, — шепчет Сукуна, крепко прижимая Мегуми к себе. И тот весь мокрый, измученный, охрипший, заплаканный жмется к Сукуне сам, на первобытных инстинктах, плохо соображая, что делает. Сукуна усаживается в ванной и кладет Мегуми на себя. Тот в тихой истерике и панике трясется от холода. — Можешь говорить? — спрашивает Сукуна. Мегуми качает головой. — Хочешь говорить? Вновь отрицание. — Молодец, хороший мальчик. Хороший мальчик заслуживший награду. Сукуна прижимается ко рту Мегуми губами, и не целует — скорее, вдыхает в него воздух. Жизнь. Еще немного жизни. Самую капельку. Они дышат вместе, вместе мерзнут, вместе не могут ни выползти, ни согреться, все продлевая и продлевая мучительные часы, минуты и секунды в проклятом мире, где у них одна тьма на двоих.