Вот так мы теперь живем

«Скажите, когда», — просит Лу, прижимаясь щекой к ее плечу. Рене пробует отшутиться, привычным жестом накручивает на палец непослушную рыжую прядь и тихонько дует Лу в ухо. Он смеется, разнеженный ее шаловливой лаской, но вновь просительно заглядывает ей в глаза, шепча в нетерпении: «Скажите, Рене. Когда вы поняли, что любите меня». Вечер душен, и ей лень не то что говорить: в послеполуденном мареве и думается с трудом. Мадам де Роган морщит носик, отчего звезды-веснушки проступают на нем отчетливее прежнего, и хитро прищуривается. Когда же она поняла, что безотчетно влюблена в своего мужа? Порой он огорошивает ее вопросами вроде этого. Все, что ей кажется простым и естественным, для него оборачивается длительными размышлениями и иногда поражает Рене в самое сердце. Неужели он мучается тем, что зовется ревностью, или сомневается в крепости ее чувств, но не смея упрекнуть, шутливо выпытывает ответ? Едва ли она дала повод… Ее прежние влюбленности позабыты, от них осталась одна приятная грусть и ничего более, но что, если Лу до сих пор тревожат ее давние, отцветшие привязанности? Рене вспоминает день, когда осознала, как дорог ей муж. То был ненастный октябрь, дорогу раскиселило, и их карета увязла в грязи на пути к поместью. До твердой почвы оставалось с полсотни шагов, и кучер нещадно хлестал лошадей, понукая их двигаться вперед, но те не слушались и норовили встать на дыбы с протяжным ржанием. Рене, которой претило жестокое обращение с животными, уже хотела было приказать вознице поумерить свой пыл и позвать подмогу, но ее опередил Лу. Он выпрыгнул из кареты, и, ловко подхватив Рене на руки, понес к дому с такой осторожностью, словно она могла разбиться подобно хрустальной вазе при неумелом с ней обращении. Все произошло быстро и изящно, мадам Роган не смогла проронить и слова, как уже стояла на крыльце своего поместья, встречаемая радостными возгласами слуг. Решительность и легкость, с которой Лу все проделал, покорили ее больше сотен сказанных слов. Он обернулся: разгоряченный, растрепанный, и в этот момент Рене безоговорочно вручила ему свое сердце. С тех пор его любовь только подпитывала ее собственную: чем восторженней был взгляд обращенных на нее глаз Лу, тем ярче пылало ее чувство — так цветок доверчиво раскрывает лепестки навстречу солнцу. Вскоре их дом наполнился детским гомоном и той суетой, которую могут внести только юные отпрыски при потатчиках-воспитателях и чересчур мягких родителях. В комнатах появились игрушки: лошадка-качалка для Луи-младшего, набор кукол в пышных платьях для его сестренки. Последнюю поначалу нарекли в честь матери Лу, Маргаритой, но как только малышка открыла восхитительно синие глаза, Рене, не сдержавшись, воскликнула: «Как она похожа на Нанетту!» Девочка издала писк, сколь громкий, столь и требовательный, как умеют одни новорожденные, и первый вариант имени тут же забылся. Отныне дочь Роганов превратилась в Нанетту, о чем родители не преминули написать ее старшей тезке. Как раз ее с мужем приезда и ожидали в тот день, когда Лу вздумалось пытать Рене об осознании к нему чувств. С утра в доме царила суматоха: верная Жюли сбилась с ног, заглядывая то в кухню, то в кладовые, посылая мальчишку в лавку за недостающими продуктами и отчитывая нерасторопную помощницу. Луи-младший решил съехать на своей лошадке по лестнице, как следует оттолкнулся и полетел по ступенькам вверх тормашками, оглашая стены испуганным ревом. На крик сбежалась прислуга, гувернантки, выглянул из своей комнаты нанятый для постижения наук учитель, вот только сами родители все пропустили: Рене пыталась уложить в колыбель капризничающую Нетти, а Лу еще не вернулся с прогулки — каждый его день начинался с возни с собаками. В поместье жила парочка борзых, и Лу души в них не чаял: баловал, пестовал, отправлялся с ними на охоту один или в компании с соседом, месье Дюруа, таким же ярым собачником, как он сам. Животным дозволялось многое, порой они врывались в дом и оставляли отпечатки лап на натертом до блеска паркете к вящему неудовольствию слуг. Последние норовили выгнать собак взашей, но хозяин только смеялся и ничего не имел против грязных следов на коврах, равно как и хозяйка, отчего супруги Роган заслужили репутацию довольно эксцентричных людей. Как бы то ни было, пока Луи-младший пересчитывал пятой точкой ступеньки, его отец с помощью борзых поднимал из кустов вальдшнепов, а потому, вернувшись, застал только последствия трагедии: заплаканное дитя безудержно всхлипывало на руках у расстроенной матери, и лишь обещание вручить ему леденец смогло несколько примирить мальчугана с суровой действительностью. Утренние происшествия утомили и Рене, и Лу, а потому они, поручив детей заботам нянек, поспешили удалиться в спальню, чтобы вздремнуть перед приездом гостей. Вот тогда-то Лу и застал Рене врасплох своим вопросом, а она, начав вспоминать, не могла уже остановиться. Тем октябрьским днем они возвращались из гостей. Если быть точнее, после ответного визита к месье и мадам Бонтан.

***

Ее страшила первая встреча с Александром после долгого расставания. Последний раз они виделись на свадьбе Рене, да и то мельком. Месье Бонтан едва успел сказать новобрачной несколько напутственных слов, прежде чем карета умчала ее прочь. Сам Александр предпочел не устраивать торжеств, и их брак с Катериной был заключен в присутствии одного только священника и Армана. Тому способствовало и неодобрение избранницы Людовиком. Перечить своему камердинеру повторно король не рискнул, но и благословения не дал, а потому церемония бракосочетания прошла как можно тише и незаметнее для двора. И вот после большого промежутка времени Рене предстояло встретить Александра уже в качестве мадам де Роган. Подъехал экипаж, кучер остановил лошадей. Рене вышла на крыльцо, дрожа не то от ветра, не от страха неизвестности. Он уже шел к ней: походку Александра, крадущуюся, пружинящую, она узнала бы и через сотни лет. Расшитый камнями камзол, приличествующий человеку с титулом, который, скрепя сердце, Людовик все же пожаловал Александру, начищенные до блеска туфли, знакомый запах мыла и корицы. Губы Рене тронула невольная улыбка. Она поспешила навстречу, вся воплощенное смятение, готовясь первой протянуть руку. «Месье Бонтан», — произнесла Рене, прежде чем успела подумать, и тут же встретила чуть насмешливый, но теплый взгляд. — Мадам де Роган. Он поклонился с безукоризненной вежливостью, и своим мягким баритоном заметил: "Вы, как всегда, очаровательны». Обычная, ничего не значащая фраза, простая дань этикету, в устах Александра прозвучала нежно и упредительно, словно он заранее пытался убедить Рене, что все пройдет хорошо. И она поддалась магии его голоса, с вызовом вздернула подбородок и присела в изящном книксене, приветствуя стоящую рядом с Александром Катерину. Та улыбнулась, будто между ней и Рене не случалось затаенной вражды, сказала полагающуюся случаю любезность, и вот уже входила в дом под руку с супругом. Встреча на пороге не заняла и пары минут, но Рене после не раз возвращалась к ней в памяти, пытаясь понять собственные чувства. Было ли что-то помимо радости и волнения с ее стороны? А с его? И переживала ли Катерина? Весь последующий вечер прошел на удивление гладко, и они расстались добрыми друзьями, взяв с Роганов слово непременно нанести Бонтанам ответный визит в их поместье недалеко от Парижа, а после — в Марселе, где Александр арендовал на лето виллу с виноградником. И все же в каждом сказанном слове Рене виделась подоплека, каждый жест казался ей значимым. Ненадолго им удалось остаться с Александром наедине, пока Лу повел заинтересовавшуюся Катерину показывать собак. Месье Бонтан встал рядом и молчал, а Рене делала вид, что полностью сосредоточена на поливке букета асфоделей в вазе, который принесли в гостиную еще утром. — Вы помните, что означают эти цветы? — голос Александра прозвучал глухо. — Сожаление. — Рене подлила в вазу воды. Смотреть на Александра она себе не позволила. — Забвение. — Не только. — Он вздрогнул. — Еще вечную жизнь и память. — Вы счастливы? — Рене набралась смелости и повернулась лицом к бывшему учителю. В его взгляде она прочла одну только нежность и притаившуюся грусть. — Да, мадам. И жажду видеть, что и вы — тоже. Она принужденно рассмеялась, а затем не выдержала — шагнула в распахнутые объятия наставника, вдохнув ваниль и корицу. — Ох, Александр, — прошептала она, — как же мне вас не хватало. Он молча притянул Рене к себе, и так они и стояли ничего больше не говоря, отчаянно цепляясь друг за друга и не желая расставаться с видениями прошлого. Внизу хлопнула дверь, и Рене тут же отпрянула от Александра, словно боясь, что их увидят и уличат в чем-то постыдном. После того как Катерина и супруг уехали, Рене долго не покидало странное чувство тоски и незавершенности. Она поскучнела, осунулась, но на все тревожные взгляды и участливые расспросы Лу неизменно отвечала односложно, ссылаясь на плохое самочувствие, вызванное ее положением — в семье Роганов ожидали прибавления. Теперь будущая мать норовила уединиться в комнате, которой предстояло стать детской, прячась за чтением или письмом Нанетте или отцу. Сожалела ли она о чем-то или же ее состояние объяснялось банальной нервозностью перед предстоящими родами? Вездесущий месье Валло, при очередном визите к юной супруге, пожурил ее за кислый вид и чрезмерную бледность, и рекомендовал чаще бывать на воздухе. Поэтому когда от Александра и Катерины пришло приглашение, было решено ехать немедля. Дом Бонтанов находился в одном из пригородов Парижа возле леса: с западной стороны к нему примыкал молодой ельник, с восточной — старый орешник. К поместью вела широкая подъездная аллея, по бокам которой заботливыми руками садовника были высажены бархатцы и маргаритки. Рене подумала о собственном розарии, где каждый куст, так или иначе, пострадал от детей и собак, и чуть слышно вздохнула. Сам дом поразил ее иначе: все в нем было сделано с учетом возможных желаний гостей и хозяев: стоило только захотеть присесть, как взору представало уютное кресло или оттоманка. Обстановка не отличалась помпезностью или чрезмерной роскошью, но при этом располагала к себе продуманностью, стены словно дышали уютом. «Этот дом мог принадлежать только Александру», — решила Рене: в каждом предмете мебели она узнавала вкус месье Бонтана, его любовь к сдержанной красоте и комфорту. Над камином в большой гостиной висел портрет владелицы поместья. Катерина, удивительно похорошевшая после замужества, лукаво смотрела на посетителей, облокотившись на ручки кресла. Рене вспомнила портрет, написанный для нее де Лафоссом, и мысленно поместила его в интерьер, представив себя на месте Катерины. Всего на миг ей захотелось почувствовать себя хозяйкой имения Бонтанов, почувствовать, какой могла бы быть ее жизнь, не выбери она тогда Лу. Каково было бы ходить по анфиладам комнат, гулять по аллеям, вдыхать запах орешника… От грез мадам Роган отвлек шум: по лестнице сбегала прехорошенькая девочка лет трех, за которой с озабоченным видом спешила служанка. Дочь Бонтанов походила на обоих родителей, унаследовав глаза матери и мягкие, темные кудри отца. При виде Рене та смешалась, застенчиво прижалась к ногам служанки, и морок вдруг развеялся, наваждение спало. Рене с изумлением заозиралась вокруг, дивясь собственной глупости. Как бы ни был хорош дом Александра, ее место — не здесь. Она кинула быстрый взгляд на супруга, и тот ответил ей ласковой улыбкой, что отозвалась в сердце щемящей нежностью. Неужели она могла допустить мысль, что готова лишиться Лу, Лу, с его бесконечной добротой и заботой, и променять его на старые мечты? Подобные мысли казались ей теперь смешными. Когда визит подошел к концу, и они вышли прощаться, уже наступил вечер. Днем шел дождь, и земля вспухла, наполнившись влагой; стоило Рене ступить на траву, как она почти тут же промялась под туфельками, словно мягкий ворс ковра. Рене вдруг сделалось безотчетно весело, и, едва оказавшись в карете, она скинула обувь и забралась с ногами на сиденье под изумленный взгляд Лу. Всю дорогу она напевала, да так заразительно, что под конец Лу и сам не выдержал, подхватил нехитрый мотив, и его сочный бас зазвучал в унисон нежному сопрано Рене. Вот тогда-то карета и увязла в грязи, заставив Лу проявить чудеса ловкости. Прижимаясь к его плечу, чувствуя на щеке его ровное дыхание, Рене ощущала себя донельзя счастливой и признательной. Ничто было не способно испортить ее настроения, и даже когда Жюли, стоило им переступить порог, сообщила о том, что маленький Луи расколотил тарелку, подаренную четой Манчини, Рене только хохотнула и пожала плечами. Дети оставались детьми, и ради сына она, если того потребовалось бы, переколотила дюжину тарелок. В ответ на это заявление Жюли округлила глаза и поспешила убраться куда подальше — подобная эксцентричность хозяйки пусть и не была ей в диковинку, но все же несколько обескураживала. Лу же, казалось, заявления супруги совсем не смутили, все, что ему требовалось — ее улыбка и шутливый настрой, который, наконец, вернулся после нескольких пасмурных месяцев. Поэтому сейчас, вновь вспомнив тот день, с его печалями и радостями, Рене тихонько вздохнула. Что из ее мыслей следовало знать супругу? Пожалуй, самую малую толику или вовсе ничего. В комнату постучали, и запыхавшаяся Жюли тут же объявила о прибытии гостей. Нанетта с супругом и детьми дожидались их в зале, а потому Лу так и не получил ответа на свой вопрос. Брат и сестра сердечно обнялись, тут же засыпав друг друга новостями. Общению отнюдь не способствовали бойкие выкрики отпрысков четы де Роган-Шабо: Антуан и Розетт устроили игру в догонялки, едва не повалив кофейный столик и загнав старушку Минэтт под кресло. Нанетта, чуть пополневшая, розовощекая, смеялась громче детей над их шалостями, зная, что Рене не станет гневаться из-за чрезмерной активности ее чад, а Франсуа, ее супруг, лишь добродушно улыбался и поспешил ретироваться из-за стола, как только подали десерт. Как и Лу, он интересовался борзыми, а потому не преминул щегольнуть победой одной из своих любимиц на выставке. Лишь после ужина, когда все припасы из кладовой были съедены, дети отосланы в детскую, а кубки за соревнования среди борзых с гордостью продемонстрированы гостям, Лу улучил минутку и остался с Рене наедине. Серьезность его взгляда привела Рене в трепет, одним своим словом она могла развеять его сомнения или же, наоборот, дать повод для новых тревог. «Вы спрашивали, когда я поняла, что всецело принадлежу вам, месье", — произнесла она медленно. Где-то в гостиной послышался шум: на сей раз Нанетта с детьми затеяли игру в прятки. «Простите мне мою настойчивость, — голос Лу задрожал, выдавая волнение, — просто в последнее время у вас прибавилось забот. Порой мне кажется, что наша жизнь могла бы…разочаровать вас? Рене, клянусь вам, что сделаю все возможное, чтобы вы улыбались, лишь прикажите. Скажите, чего вы желаете, и я постараюсь это исполнить". Она глянула на него с изумлением. — Разочаровала? Ну что вы. Конечно, хлопот предостаточно, но разочарование… Нет, никогда. Рене шагнула к Лу и взяла его за руку. — Как только вы могли подумать такое? — произнесла она с упреком. За стеной послышались восторженные крики — кого-то из прячущихся обнаружили. — Голова идет кругом, — пробормотал он смущенно. — Простите меня. — За что вас прощать? — возразила Рене мягко. — И не нужно мне вам ничего приказывать, я всем довольна, а если иногда и хмурюсь, то вы здесь решительно ни при чем. От ее слов Лу расцвел на глазах. — Значит, все хорошо? — выдохнул он с облегчением. За стеной раздалось озабоченное «ох!» и что-то звякнуло. — Ну, за исключением вероятной порчи фамильного сервиза вашей матушки — да, — задумчиво сказала Рене. — Судя по звуку, разбилась тарелка. Кстати, именно из-за сервиза я и решила за вас выйти. Уж больно красивым он мне показался. — Ах вы! — вспыхнул Лу. — Горазды же вы издеваться надо мной, жестокая вы женщина. Рене подарила ему томный взгляд. — Как можно, месье. Он заключил ее в объятия. В гостиной раздался грохот. — А это, — со вздохом сказала Рене, — видимо, была сахарница. Вы же не очень огорчились? Лу только покачал головой и загадочно улыбнулся. — У меня как раз появилась идея к годовщине свадьбы.