Эхо вины

Документ. Штамп. Подпись. И так день за днём, раз за разом, ты надеваешь мундир капитана пилтоверской полиции. Конечно, на личико грех жаловаться, но куда подевалась прежняя страсть? Где тот холодный металл винтовки, где адреналин, разливающийся по крови, когда мчишься в погоне, а воздух звенит от напряжения? Где эйфория, охватывающая, когда пуля попадает в цель, разрывая плоть? Одноглазый снайпер – курам на смех. Ещё двадцать минут возни с бумагами – и ты закроешь за собой металлическую дверь кабинета, этой консервной банки. Ты трешь переносицу, хмуришь ровные брови. Как странно: когда гонялась по всем заунским подворотням, купалась в дерьме канализаций и вела войну с армией Ноксуса, уставала гораздо меньше. Всего каких-то пять с лишним месяцев в этом кресле – а работа уже осточертела. Что же будет дальше? Греет душу одно: дома тебя ждут. Встретят мягкой улыбкой, удушающими объятиями, нежным касанием губ. В мыслях ты уже проводишь вечер с любимой, пока пальцы машинально сортируют стопки бумаг в алфавитном порядке. Вероятно, тебя порадует очередной кулинарный шедевр от Вай и виновато поджатые губы из-за сгоревшей сковородки. Или заботливо разомнут напряжённые плечи и спину, любовно причитая, что так и до сколиоза недалеко. Возможно, наполнят ванну, укутают в плед и сунут в руки горячую кружку чая. От такой рутины сердце ёкает. Иногда Вайолет пила. Напивалась до беспамятства, сидя в кресле, сжимая в руках стакан с виски. Вино, сидр, пиво – это не для неё. Всегда выбирала крепкие напитки: бурбон, коньяк, ром. Однажды ты нашла пустую бутылку абсента на ковре и её бесчувственную тушку в собственной рвоте. Тогда ты подняла на уши весь особняк, перевернула вверх дном весь Пилтовер в поисках врачей, чтобы вытащить её из алкогольной комы. Потом стеклянные глаза умоляли тебя о прощении, пока доктор ставил капельницу с глюкозой и всякой дрянью. Ты не злилась – лишь бесконечно тревожилась, сжимая её посиневшую руку. Прошло три месяца, и Вай трезва, как стёклышко. Любимая полностью отказалась от компании спиртных демонов, а её настроение стало заметно лучше. Она всё реже впадала в истерики по ночам, шепча имя своей сестры. Джинкс. Ты тяжело захлопываешь папку и поднимаешься с насиженного места. Жива ли она? Этот вопрос мучает тебя с тех самых пор, как ты увидела схемы гекстековской башни. По твоим расчётам, эта невыносимая беда вполне могла выбраться целой и невредимой, проигнорировав эпицентр взрыва. Детально изучив место происшествия, кроме обезьяньей головы и обломков здания, ничего найдено не было. Лишь догадки без весомых доказательств – не более. Ты крутишь в руках ключи, запирая кабинет. Давать ложную надежду – не в твоём стиле. // — Добрый вечер, госпожа Кирамман. Позвольте. Ты даешь дворецкому снять с тебя командирский жакет, разминая затекшие плечи. Усталость давит, словно тиски, а видеть старческую физиономию Терри после бесконечных отчётов и бумажных пыток — последнее, чего хочется. — Мисс Вайолет просила передать, что немного устала и желает отдохнуть. Думаю, она сейчас в вашей спальне, — отрапортовал он, как и подобает дворецкому, принимая из твоих рук портфель с документами. Кажется, от бумаг не сбежать даже дома. — Спасибо, Терри. Ужин подайте через час, — должность капитана обязывает чётко отдавать приказы. Возможно, это единственное, что приносит тебе удовольствие в твоём новом статусе. Мысль о горячем душе и тёплой воде манит сильнее, чем крепкий чай. Но ещё сильнее хочется ощутить мягкость губ любимой женщины. Беспокоить её сон сейчас не стоит, но взглянуть одним глазком, убедиться, что всё в порядке, — разве это такая уж наглость? Направляясь по особняку к спальне, ты невольно задерживаешь взгляд на семейном портрете Кирамманов. Когда-нибудь там будет и Вайолет. Она станет частью династии. Эта мысль кажется настолько естественной, что в неё даже трудно поверить. Дверь в спальню приоткрыта, и ты тихо заходишь. Полумрак окутывает комнату, догорающий камин лениво потрескивает углями. Надо будет напомнить Терри почаще за ним следить — холодные ночи Пилтовера сейчас в разгаре. Вайолет лежит на животе, зарывшись лицом в дорогой шёлк простыней. Одеяло и подушки одиноко валяются на полу. Очевидно, сильно вымоталась — обычно она спит чутко и наверняка бы заметила твоё присутствие. Нужно укрыть её потеплее. Но как только ты подходишь ближе, ощущаешь резкий запах. Едкий, словно дым, он пронизывает ноздри, вызывая неприятное чувство тревоги. Запах спирта. Она снова пила? Ты морщишь нос, в груди неприятно щемит от этой мысли. Осторожно касаешься её плеча, пытаясь разбудить. Ледяное. Оно настолько холодное, что хочется отдёрнуть руку. Ты хрипло выдыхаешь её имя, сильнее тряся за плечи. Наверняка отключилась после бутылки рома или виски. Но Вай не отвечает, тело остаётся таким же холодным, а в воздухе всё ещё висит густой смрад спирта. Твои пальцы мелко дрожат, страх проникает в сознание всё глубже. Мысли путаются. Как только ты её разбудишь, ты хорошенько ей всыплешь — нельзя так пугать. — Вайолет, проснись! — твой голос срывается в крик, ты резко переворачиваешь её на спину. Но почему она такая тяжёлая? Будто окаменела… как мертвец. Тебя охватывает ужас, как только ты всматриваешься в её лицо. Глаза распахнуты, но зрачки мутные и пустые, склеры покрыты желтизной. Губы обескровлены, синие, а в уголках рта застыла тёмная, засохшая масса, похожая на кровь. Её грудь не поднимается, ноздри не раздуваются. Она не дышит. Ты подносишь пальцы к её шее, чуть ниже челюсти. Не до конца осознавая, давишь на кожу в поисках пульса. Сердце бешено грохочет в ушах, но её… нет. Вайолет мертва. Ты не помнишь, как оказалась на полу. Судорожно пытаешься вдохнуть, но лёгкие сдавлены паникой, и каждый вздох режет изнутри. Кашель пронзает грудь, ты хватаешь себя за горло, будто это может вернуть контроль. Озноб трясёт тело, тебя скручивает пополам. Желудок выворачивается, ты блюешь желудочным соком. Всё перед глазами застилает мутная пелена, но ты видишь её — её мёртвые глаза. — Вай… — шепчешь, повторяя её имя, словно мантру. Звуки глохнут, остаётся только напряжение в голосовых связках. Ты хватаешь её за руку — холодную, мёртвую, неподвижную. Ещё вчера она была живой, тёплой, обнимала тебя. Это сон. Кошмар. Дурной, жестокий сон. Завтра ты проснёшься, и всё будет хорошо. Завтра ты расскажешь ей, как сильно испугалась. Ты сжимаешь её руку крепче, зажмуриваешься изо всех сил, будто можешь проснуться прямо сейчас. "Я как грязь под твоими ногтями, кексик." /// — Что же ты натворила?.. — шепчешь ты в пустоту. Никто не ответит. Да и некому. Прошло восемь часов, может, десять. А может, и целые сутки с того момента, как ты вошла в спальню. Время растекалось липкой массой: где-то тянулось бесконечно, а где-то просто исчезало. Сколько именно ты лежишь так, в одной постели с Вайолет, уже не имеет значения. Её голова покоится на твоей груди, а твои пальцы механически вырисовывают узоры на её посиневших скулах. Резкий запах спирта выедает нос, но сквозь него пробивается что-то другое. Родное. Её. Тёплый аромат боя, бегства, жизни. Ты наклоняешься, прижимаешься к её волосам. Вдыхаешь. Она пахнет, как пахла всегда. Как пахнет только Вайолет. Тело охватывает новая волна истерики, но руки сжимают её ещё крепче, будто ты можешь отдать своё тепло, согреть её ледяную кожу. Будто способна удержать хоть что-то. Кто-то тянет тебя за плечи. Чьи-то руки пытаются вытащить тебя в реальность. Но зачем? Ты не одна здесь, здесь твоя Вай. Какая разница, что мёртвая. Но этот кто-то не отступает. Ты щуришь глаза и тупо смотришь на силуэт, пытаясь разглядеть. Через мгновение очертания становятся чётче. Терри. — Госпожа Кирамман, вы в порядке? Прошу, опомнитесь, — дворецкий говорит торопливо, нервно, так что его голос звучит, будто во рту не хватает пары зубов. — Прочь, — шепчешь ты. Хрипло, устало. Резкий вдох — Пошел вон. Но он не исчезает, стоит, как упрямый баран. Всё так же не оставляет своих глупых попыток объяснить что-то, что уже не имеет смысла. — Госпожа Кирамман, прошу… вы должны покинуть комнату. Её нужно… — Заткни пасть! — крик вырывается из горла, разрывая пространство. Ты резко поднимаешься, и что-то щёлкает — возможно, внутри тебя. А может, это пистолет, который ты уже сняла с предохранителя. Металл в руке — такой знакомый, почти родной. Пистолет наводится, словно сам по себе. Палец на спусковом крючке. Цель. Его лоб. Один выстрел — и всё. Его вонючая рожа искажается страхом. — Она мертва! Как ты мог допустить это?! — голос срывается. Отчаяние и гнев бурлят в крови. Руки дрожат, но этого достаточно, чтобы удерживать оружие. Один выстрел. Убить. Уничтожить. Раздавить. Даже с одним глазом попасть в цель с трёх метров — не проблема. — Госпожа Кирамман, я… — У тебя было одно задание, Терри. Одно грёбаное задание. Ты должен был уберечь её… — слёзы снова текут, горячие, как в первый раз. Ты захлёбываешься. Если бы только смерть этого выблядка могла вернуть её… Если бы только… Ты со всей силы швыряешь пистолет в стену. С глухим ударом он падает на пол, отлетая куда-то в сторону. А смысл? Ещё одно мёртвое тело не вернёт Вайолет. Ничто не вернёт. На шум сбегается прислуга. Ты чувствуешь их взгляды — липкие, жадные, полные жалости. Тебя тошнит. — Подготовьте всё для церемонии, — произносишь ты ровно, отдаёшь приказ, как привыкла. — Будем хоронить здесь, в Пилтовере. В семейном склепе Кирамманов. К завтрашнему дню всё должно быть готово. Ты замолкаешь, будто ожидая, что кто-то осмелится возразить. Никто не осмеливается. — А теперь пошли вон. Все. Комната стремительно пустеет. Ты снова опускаешься на кровать, её голова покоится на твоей груди. Теперь вокруг только тишина. Но эта тишина — глухая, страшная, словно сама смерть вплелась в ткань этого дома. //// — Как вы себя чувствуете, мисс Кирамман? Дежурный вопрос. Словно пуля в висок, это вечное начало. Ты автоматически трешь лоб, чтобы сдержать раздражение. Всё это уже было. Сотни раз. — Без изменений, док, — бросаешь ты, как заученный рефрен. Доктор Харрис, этот величественный петух в регалиях, едва заметно хмурится, поправляя очки. Его имя гремит по всему Пилтоверу. Исследователь мозга, психиатр от бога. Но почему-то кажется, что для него ты всего лишь ещё одна галочка в блокноте. — Как с вашими базовыми потребностями? Сон, аппетит? Чувствуете прогресс? Прогресс. Слово звучит как насмешка. Если прогресс — это медленно превращаться в изношенный, бездушный хлам, тогда да, ты делаешь успехи. Вес тает, как лёд. Суставы хрустят и выворачиваются. Винтовка, когда-то продолжение твоей руки, теперь кажется неподъёмной ношей. — Аппетит без изменений, — отвечаешь ты, уже не особо вникая в собственные слова. Доктор что-то нацарапал в своём блокноте, скрипя пером по бумаге. Ещё один звук, который ты ненавидишь. — А сон? Ты молчишь. Слова не идут, и ты пытаешься найти правильные. Не для него — для себя. Наконец, отвечаешь: — Я почти не сплю. Не спать легче. Стоит закрыть глаза — она приходит. Он поджимает губы, постукивая пером по краю блокнота, будто хочет дать себе время переварить услышанное. — Отказ от сна в вашем состоянии опасен, мисс Кирамман. Я настоятельно рекомендую вернуться к снотворному. Его голос слишком мягкий. Слишком заботливый. Он хочет казаться надёжным, безопасным. Но на тебя это действует наоборот. Хочется вскочить и уйти, громко хлопнув дверью. — Может, хотите поговорить о ваших кошмарах? Говорить? О чём? Сколько раз ты уже выливала ему свои сны, словно грязь в помойное ведро? Разбирала их на куски, до мельчайших деталей. Но в этот раз нечто изменилось. — Всё как всегда, док. Иногда я вижу её мёртвой. Иногда живой. Иногда… что-то среднее. — Ты трешь глаза, будто это может снять накопленный зуд от недосыпа. — Только теперь, иногда, я вижу её сестру. Лицо Харриса меняется. Едва заметная тень удивления — словно он нашёл в твоих словах что-то новое, достойное внимания. — Её сестра обвиняет меня в смерти. Просто смотрит. Или смеётся. Этот смех… — ты замираешь, вздрагивая. Он резкий, как нож. Или как бомба в истории с Джинкс. Как будто эта полоумная могла смеяться иначе. — Чувство вины — это естественная реакция, — начинает Харрис. Его голос ровный, как вода в вонючей луже. — Ваше подсознание просто проецирует образ сестры Вайолет. Её имя звучит, как удар хлыста. Хочется выстрелить в его мерзкую рожу прямо сейчас за то, что он так буднично его произносит. — Потеря близкого человека неизбежно проходит через стадии принятия. Чувство вины — одна из них. Прошло всего два года, это иррациональное ощущение со временем утихнет. Иррациональное? Нет, доктор, это не так. Это не иррационально. Это твоё лицо в зеркале. Это твои руки, которые её не удержали. Это твоё сердце, которое никогда не билось в такт с её. Если бы ты заметила. Если бы ты спросила. Если бы ты любила её так, как она любила тебя. Зачем говорить? Зачем пить таблетки? Неважно, сколько ты их примешь — это ничего не изменит. Вина не уйдёт. Харрис что-то пишет, делает пометку, а затем протягивает тебе рецепт. — Новый курс антидепрессантов и снотворного. Надеюсь на вашу рассудительность, мисс Кирамман. Ты берёшь листок, не глядя на него. — Вам обязательно станет лучше, Кейтлин, — добавляет он. Станет лучше? Ты знаешь ответ. Легче не станет. Никогда. ///// Стук. Ты не поднимаешь головы от документов, машинально бросаешь: — Входи. Груда бумаг разбросана по столу, часть валяется на полу. Кабинета в полицейском участке ты давно начала избегать — слишком тесно, слишком шумно, слишком душно. Теперь ты заперлась в особняке, словно крыса в канализации, обустроив здесь свой угол для работы. Если это вообще можно назвать работой. Ты водишь пером, слова расплываются, а сосредоточиться — всё равно что пытаться схватить воздух. Веки тяжёлые, глаза жжёт. Ты сжимаешь перо крепче, выдавливаешь из себя строчки. Шкряб. Шкряб. — Что, кусок в горло не лезет, пилтовка? Время замирает. Будто застряли старые часы. — Что, прости? — твой голос звучит резко, почти агрессивно. — Вы плохо питаетесь, госпожа Кирамман. Я принесла вам чай и немного еды. Этот голос. Его ни с чем не спутать. Тонкий, сломанный, безумный. Ты поднимаешь взгляд и смотришь прямо на служанку. Она держит поднос. Чай. Еда. Всё на месте. Но голос... Нет. Нет. Нет. Ты не сошла с ума. Может, это побочный эффект антидепрессантов? Переутомление? Харрис говорил о таком. Кошмары могут проникать в реальность. Хроническое бессонница стирает границы. Это нормально. Это просто усталость. Или тебе попросту показалось. Ты трёшь лицо, будто пытаясь стереть этот момент, вернуть себе контроль. Но поднос остаётся. Служанка остаётся. — Госопожа Кирамман, вы в порядке? Вопрос звучит слишком мягко, почти интимно. Ты напрягаешь горло, чтобы вытолкнуть ответ. — В полном. Можешь идти. Она колеблется, секунду топчется на месте, наконец ставит поднос на столик и исчезает за дверью. Ты смотришь на еду. Она кажется такой далёкой, будто находится на другом конце света, а не прямо перед тобой. Желудок молчит. Он давно сдался. Взгляд возвращается к бумагам. И всё внутри тебя сжимается. Чернила. Только чернила. Линии рваные, размытые, будто ты билась в приступе. Каракули вместо текста. Всё, над чем ты работала, уничтожено. — Чёрт возьми! Ты швыряешь перо, не думая, куда оно летит. Звук удара о стену и звон падения на пол смешиваются с твоим стоном. Ты бессильно падаешь на стол, уткнувшись лбом в холодную поверхность. Закрываешь глаза, но голос продолжает звучать в твоей голове. Её голос. Ты знаешь, что это было. И боишься. Потому что одна мысль не даёт покоя: "А что, если не показалось?" ////// — Я выгляжу как пират, — бросаешь ты, критически оглядывая себя в зеркало. Чужая, но уже не настолько. Повязка на глазу приковывает взгляд, заставляет задерживаться на ней дольше, чем нужно, но ты уже не отталкиваешь свою новую версию. Наверное, ко всему можно привыкнуть, если попытаться. Но пытаешься ли ты? — Самый сексуальный пират на свете, — звучит позади, и знакомые ладони мягко обхватывают твою талию, притягивая к себе. Её губы нежно касаются затылка, оставляя влажные следы на коже. Пальцы скользят по твоим бокам. Вай всегда знала, как тебя утешить. — Посмотри на меня, кексик, — шепчет она, её голос окутывает, манит. Ты разворачиваешься и ловишь её взгляд. Эти глаза — родные, любимые. Она смотрит на тебя так, словно ничего больше не существует, только вы вдвоём. Ты тянешься к ней, целуешь. Твои пальцы очерчивают её лицо, гладят острые скулы, подбородок. Она улыбается, её прикосновения такие тёплые, такие живые. Холод. Лёд проступает там, где секунду назад было тепло. Её губы застывают. Руки становятся жёсткими, словно каменные. Ты распахиваешь глаза. Она изменилась. Её кожа теперь серая, лишённая цвета. Губы синие. Глаза — мёртвое стекло. Зрачки больше ничего не видят. И этот запах. Этот проклятый запах спирта. — Вай?! — ты хватаешь её за плечи, трясёшь, твои пальцы сами растирают её конечности, пытаясь согреть. — Ты в порядке? Что с тобой?! Её рот кривится от боли. Шёпот — глухой, могильный — пронизывает твои кости: — Под землёй холодно. Ты просыпаешься. Резкий вдох. Воздух сухой и тяжёлый, комната наполнена тишиной. Ты всё ещё сидишь в кресле. Ноги бессильно вытянуты, шея затекла. На столике перед тобой стоит чай, давно остывший. Бумаги разбросаны, как и были. Пальцы судорожно сжимают подлокотники. Ты поднимаешь дрожащую руку к лицу, вытираешь пот со лба. Это был сон. Всего лишь сон. Ты знала, что нельзя засыпать. Знала, что это закончится кошмаром .Но усталость взяла своё. Теперь ты сидишь, вглядываясь в пустоту, и не знаешь, что страшнее — этот кошмар или тот факт, что ты хотела остаться в нём. — Это ты должна была сейчас кормить червей в земле! Ты вздрагиваешь, резко вскакиваешь с кресла, которое с грохотом падает назад. Нет. Это она. Снова она. Кошмар ещё не закончился? Или, может быть… — Только посмотри на себя, ничтожество, — насмешка разносится в воздухе, полная яда и садистского удовольствия. Она звучит отовсюду — из углов комнаты, из стен, из самой пустоты. В висках пульсирует боль. Кажется, они вот-вот взорвутся. Ты сжимаешь голову руками, но это не помогает. Ничего не помогает. Легче было бы застрелиться. — Может, тебе лучше последовать вслед за сестричкой? — смех звучит хрипло и тягуче, словно издеваясь над твоим страхом. Ты трясёшь головой, пытаясь вытеснить это безумие изнутри, но оно лишь усиливается, становится оглушительным. — Ах, да. Смелости ведь не хватит, правда? Жалкая, жалкая свинья. — Заткнись! — твой голос ломается, срывается в крик. Ты качаешься, как пьяная, ноги подкашиваются, и ты хватаешься за стол, чтобы не упасть. — Убирайся из моей головы! Но в ответ — только смех. Пронзительный. Пропитанный ненавистью. Чистое, безудержное безумие. Так могла смеяться только она. Только Джинкс. — Ха! А что ты будешь делать, если я исчезну, ммм? — шёпот липкий и сладкий, как мёд. — Кто будет напоминать тебе, какое ты ничтожество? Кто будет терзать тебя за твои грехи, пилтовка? Что-то касается твоей спины. Это невозможно. Это уже переходит все границы. Но ты это чувствуешь. Ты оборачиваешься. Пусто. Абсолютно пусто. Сердце грохочет так сильно, какой уже раз за сегодня? Может, оно наконец остановится? — Я всегда буду с тобой, Кейти, — шёпот скользит мягко, почти ласково. — И ты никогда от меня не убежишь. Ноги подкашиваются, ты оседаешь на пол, сползаешь к стене. И тогда слёзы вырываются сами. Тяжёлые капли падают на дрожащие ладони, впитываются в кожу, оставляя липкий след бессилия. — О, тебе так идут слёзы, Кейти, — мурлычет она неожиданно нежно. — Ты такая красивая, когда плачешь. — Прости… прости… пожалуйста… — шепчешь ты, слова срываются сами собой. Ты даже не знаешь, у кого просишь прощения. Смех становится тише. Почти ласковым. Будто ты сказала что-то действительно забавное. Рыдания разрывают грудь, но она всё ещё здесь. Её присутствие. Её слова. Её голос. — Ты моя, Кейти. Навсегда. Ты зажмуриваешься, прячешь лицо в ладонях, но даже в темноте под веками она не исчезает. Она останется. Твоя расплата. Твоё проклятие. /////// Ты судорожно вертишь в руках таблетки, раз за разом перечитывая этикетку. Слова расплываются в бессмысленный бред, словно ты впервые видишь буквы. Побочные эффекты. Противопоказания. В каком пункте написано, что ты начнёшь слышать голос, как последняя сумасшедшая? Вода в стакане колышется, когда ты поспешно пьёшь, захлёбываясь, будто пытаешься утопить собственный страх. Но он только разрастается. Холодный пот стекает по вискам, застывает в уголках губ. — Чего ж ты так дёргаешься, Кейти? Подумаешь, один голос в голове. У меня там целый хор был. Стакан выскальзывает из рук, разбивается о раковину. Острый осколок врезается в ладонь, кровь капает на белый фарфор. Боль глухая, едва ощутимая на фоне паники, что звенит в голове. Ты хватаешься за уши, надеясь заглушить этот голос, но он смеётся — тонко, пронзительно, как стекло. Точно. Харрис. Доктор Харрис. Он должен знать, что делать. Мысль цепляется за него, как палец за спусковой крючок. Телефон в кабинете. Ты сбиваешь стул, врываясь в затхлую комнату. Пальцы промахиваются по клавишам, трубка угрожающе скользит в сторону. Четыре утра. Всё равно. Он должен ответить. Немедленно. — Мисс Кирамман, у вас что-то… — Мне кажется, я схожу с ума, — перебиваешь, не давая договорить. Истерика дышит в спину. — Я слышу голос… И он не замолкает… не исчезает. Джинкс. Она как будто здесь. Я чувствую её. Я не знаю, что мне делать… Язык заплетается, слова теряют смысл, всё сливается в какой-то бред. Молчание затягивается. Тиканье часов бьёт по нервам. — Это нормально, — наконец звучит буднично, сухо, словно разговор идёт о новой моде в Пилтовере. — Нормально?! Да вы, блядь, издеваетесь?! — кулак с размаху грохочет по столу, разрывая рану на ладони. Кровь пачкает документы. — Как это может быть нормальным?! Скажите честно, мне уже вещи в дурку собирать?! — Прекратите панику, — отрезает он. — Побочный эффект. Временный. Перетерпите. Голос исчезнет через пару недель. Джинкс смеётся. Так же, как если бы только что взорвала твой особняк. — Перетерпеть… — ты повторяешь это слово, как самую большую околесицу в жизни. Будто речь идёт о комарином укусе. — Именно так. Но ситуация может стать критической, если вы резко прекратите принимать лекарства. Настоятельно рекомендую этого не делать, — ты буквально чувствуешь, как он раздражённо трёт переносицу. — Позвоните ещё раз, если голос не исчезнет. Рассмотрим транквилизаторы. Твой гнев достигает предела. — Засуньте свои транквилизаторы знаете куда?! — трубка летит в стену вместе с проводом. Аппарат падает на пол, разлетаясь на части. Это не помогает ни на каплю, хочется ломать дальше. В кабинете царит тишина, нарушаемая только твоим собственным дыханием — резким, хриплым, неуместно громким. — О, какой темперамент! — голос в голове снова оживает, звучит высокомерно, с оттенком веселья. — Ну давай, Кейти, разнеси всё, что осталось. Покажи, на что способна. Твои руки дрожат. Зрение застилает красная пелена, и ты больше не думаешь, что делаешь. Стул падает на бок от твоего толчка, за ним — лампа, разлетающаяся, как конструктор. Книги с глухим стуком валятся с полки, туда же летит вся твоя тщательно составленная работа. Ты громишь всё, как сумасшедшая, в приступе бессмысленной ярости. — Да! — она заливается истерическим смехом, звонким, как пушечный выстрел. — Разнеси здесь всё! Разбей! Сожги дотла! Стол, не выдержав твоего удара, дрожит, бумаги взлетают в воздух. Чашка, стоявшая на краю, падает, разбивается, разливая остатки давно остывшего чая. Твои ноги скользят по разбросанным листам, а пальцы нащупывают что-то твёрдое, холодное. Металл. Пистолет. Он лежит на полу, среди всего этого хлама, как золотая монета, манит своим блеском. Просто инструмент. Механизм, состоящий из деталей, каждая из которых идеально выполняет свою функцию. В отличие от тебя. Твоя рука сама тянется к нему, но голос в голове опережает тебя: — Да, именно это, Кейти, — сладко, как обещание освобождения. — Ты знаешь, куда его приложить. Прямо туда, где бьётся твоя никчёмная совесть. Рука сжимает пистолет. Сердце грохочет, кровь шумит в ушах, перекрывая даже её слова. Значит, это твоё спасение? — Но знаешь? — голос растекается мягкостью, но в этой мягкости — сталь, ржавая и ядовитая. — Ты не заслуживаешь такой роскоши. Пистолет в твоей руке дрожит, становится тяжёлым, словно весь твой стыд нашёл воплощение в этом металле. Ты моргаешь раз, другой. Взгляд не фокусируется, но в размытом пятне проступает чёткий образ: каша из костей и крови. — Умереть я недостойна, — срывается с груди, хрипло, надломленно. — Тогда что ты предлагаешь? Как сделка с дьяволом, исход не в твою пользу. — Ты должна вечно гнить в этом безумии. Вместе со мной… — щелчок языком, как снятый с предохранителя курок. Щелчок в твоей голове. Смех вырывается откуда-то из глубины грудной клетки, пробиваясь сквозь боль и отчаяние. Ты смеёшься — сначала тихо, хрипло, потом громче, непрерывно, словно этот звук — единственное, что осталось в тебе. Он вырывается наружу, прерывисто, перемешиваясь с рыданиями, превращаясь в безумный хор разорванных эмоций. — Гнить, — захлёбываясь, бормочешь ты. Пистолет выскальзывает из твоей руки, глухо падает на пол, как последние нервные импульсы. — Гнить, — твой голос становится выше, почти переходит в шипение. — Это… идеально. Ты обхватываешь себя руками, будто пытаясь удержать собственное тело от распада. Голова откидывается назад, словно сорванная с петель, волосы спутанные, влажные, липнут к вискам, к шее. Смех сменяется срывающимся хрипом и дрожащей вибрацией лихорадки. Кажется, органы больше не способны выдерживать твою агонию. Ты делаешь шаг назад, спотыкаясь о собственные ноги. Мир вращается, словно земля под тобой — это барабан револьвера. Зрение мутнеет, и в каждом тёмном всплеске проступает её силуэт — Джинкс. Она улыбается, размывается в твоих глазах, но остаётся, как незваный гость на грани сознания. Рука тянется к краю стола, ищет опору, но пальцы скользят по гладкой поверхности, как по зеркалу, не находя ничего, кроме пустоты. Колени подгибаются, и ты падаешь — сначала тяжело на них, а потом всем телом на холодный пол. Воздух вырывается из лёгких болезненным стоном. Тишина. Только твоё сердце, бьющееся, как мышь в ловушке, заполняет кабинет. Одежда липнет к коже, холод проникает в тело, но ты больше ничего не чувствуешь. Веки тяжелеют, глаза закрываются, и мир исчезает, словно тебя накрыли плотным саваном. — Моя милая Кейти. Мы только начинаем. //////// Последние две недели кабинет больше напоминал поле битвы, чем рабочее место. Разбросанные бумаги, осколки мебели, остатки чашек и пролитого чая — напоминание о той ночи, когда ты дала себе волю. Теперь снаружи порядок. Ровные стопки отчётов. Чистый стол. Новая лампа. Ни единого следа твоей слабости. Ни одной зацепки, которая могла бы выдать твоё безумие. Служанки заходили редко.Короткие, точные движения, без лишних взглядов. Их глаза были прикованы к полу.Они молча собирали мусор, стирали кровавые пятна, но не спрашивали. Избегали. И это к лучшему. Прибирать кабинет стало почти терапией. Вместо того чтобы терять контроль, ты заново училась его держать. Постепенно. Медленно. И это работало. Относительно. Ты сидишь ровно, перо в руке. Всё на своих местах: отчёты, бумаги, папки и чёрный чай. И голос. Но теперь ты, кажется, смирилась. Должность капитана обязывает. Ты должна соответствовать. — Забавно, как ты всё ещё делаешь вид, будто можешь быть полезной, — раздаётся знакомое, ленивое. Текст перед глазами расплывается, но ты продолжаешь читать. Молча. Игнорируя. Игнорировать — единственный способ удержаться на грани здравого смысла. Заговорить с ней — значит признать, что ты окончательно сошла с ума. На улицах орудует подрывник. Пол предположительно мужской. Возраст — около двадцати пяти. Два разрушенных здания. Семь пострадавших. Трое погибших. — Всего трое? — она разражается истерическим смехом, чуть ли не давясь от восторга. — Ха, этот тупица мог бы дать тебе фору в никчёмности! Видишь? Конкуренция! Дыхание тяжелеет. Губы сжаты до боли. Ты вцепляешься в строки отчёта, как утопающий за спасательный жилет. Не отвечать. Не поддаваться. Ты тянешься за чашкой. Глоток горячего чая. Смыть её голос. Стереть его. Хотя бы на мгновение. Но пальцы дрожат, и чашка выскальзывает из рук. Кипяток разлетается брызгами, заливая бумаги и обжигая кожу. Боль пронзает руку, а тёмные пятна расползаются по столу, словно кляксы позора. — О, Кейти, ну ты как всегда, — голос звучит почти с сочувствием, но в этом сочувствии больше яда, чем искренности. — Бездарность. Даже чашку удержать не можешь. Надо бы завести счётчик вещей, которые ты испортила. Горло перехватывает. Ты задыхаешься от сдержанной ярости. Нет. Ты не дашь ей этого удовольствия. Ты смотришь на свою руку, покрасневшую от ожога. На документы, испорченные тёмными разводами. Это временно. Это просто побочный эффект лекарств. Всё должно пройти. — У тебя рука опухла, — её голос вдруг становится мягким, почти заботливым. — Надо бы чем-то обработать. А то как я буду тебя доставать, если ты так быстро подохнешь? Ты хмыкаешь, сама не понимая почему. Забота? От неё? Джинкс, которая разрушала всё, к чему только прикасалась, внезапно проявляет нечто похожее на беспокойство? — Ты ведь не хочешь снова её увидеть, правда? — продолжает она, тёплее, почти успокаивающе. — Вот я и держу тебя на ногах, пилтовка. Сестричка наверняка соскучилась за твоей унылой рожей. И в этом правда. Как бы это ни было абсурдно, её слова не дают тебе упасть. Они, как тяжёлые гири, удерживают тебя в реальности, не дают утонуть в очередном кошмаре. Голос, который ты ненавидишь, стал твоим спасением. Пусть и временным. Ты тянешься за мазью, осторожно наносишь её на ожог. Взгляд падает на телефон. Позвонить Харрису? Мелькает мысль. Ты могла бы. Но что он может? Накачает транквилизаторами? Или, что ещё лучше, выпишет билет прямо в дурку? Позже, — убеждаешь себя. Когда-нибудь. Но не сегодня. Сегодня ты остаёшься с ней. ///////// Сегодня — тот самый день. День, что тянет за собой тянущее, тошнотворное чувство в суставах, холодный озноб в костях. Встреча с отцом. Карета прибудет в три. Стол накрыт безупречно. Выпечка, десерты, отполированные до блеска чашки. Каждая деталь — как на параде. Белая рубашка свободно свисает с плеч, чёрные брюки подчёркивают строгий силуэт. Низкий хвост, несколько прядей обрамляют лицо. Грубый слой тонального крема под глазами, повязка на лице. Ты смотришь в зеркало. Глаза задерживаются на щеках, врезавшихся в кости. Раньше это были скулы. Теперь — острые линии, словно кто-то пытался вырезать из тебя всё лишнее. Служанки — как призраки. Они почти не издают звуков. Это твой приказ. Каждый шаг, каждый шорох — словно отвёртка в висок. Ты бы не вынесла ещё больше шума. — Господин Кирамман уже прибыл. Провести его или вы встретите сами? — голос одной из них звучит тихо, сдержанно. Она стоит за гранью твоего взгляда, словно боится встретиться глазами. — Сама, — киваешь ты, не поднимая головы. Она исчезает почти сразу. Ты проводишь рукой по рубашке, разглаживая складки. Один глубокий вдох. Потом шаги. Размеренные. Уверенные. Ноги, как заведённый механизм, направляют тебя в прихожую. — Ой, да я просто в восторге! — лепечет Джинкс, её голос бодрый, контрастирует с твоим состоянием. — Кейти, а познакомь меня с папочкой, а? Она не замолкает ни на минуту, щебечет о всём и ни о чём, словно в тон твоему напряжению. Прихожая пуста. Ты опираешься на стену. Глаза закрыты, дыхание сбивчивое. Где-то вдалеке скрипят двери. Дворецкий отворяет вход, и в дом заходит отец. Его шаги быстрые, взгляд моментально находит тебя. Он видит всё. Всегда видел. — Кейтлин, — Тобиас тяжело вздыхает, словно несёт на груди груз всего мира, и резко обнимает тебя. Руки крепкие, но не давят. Ты отвечаешь лёгким движением, чуть сильнее прижимаясь. Этот момент — родной, но до боли ненавистный. Четыре месяца. Четыре месяца ты избегала этой встречи. Лучше бы ещё столько же. — Ты совсем исхудала, — его пальцы мягко касаются твоих волос. Конечно, он заметил. Какая рубашка, какие брюки спрячут то, что ты и так видишь в зеркале? — В последнее время много работы, — отвечаешь автоматически. Дежурная фраза без капли смысла. Очередной защитный механизм, трещащий по швам. Ты отстраняешься, киваешь в сторону гостиной. Коридор кажется длиннее, чем обычно. Ладонь отца мягко ложится тебе на спину. Незаметная поддержка. Но оттого ещё более ощутимая. Он не давит. Никогда не давил. Даже когда настаивал на переезде в семейное поместье. Но ты отказалась. Он не должен видеть тебя такой. — Некрасиво врать папочке, Кейти, — Джинкс вклиниваеться, как наточенное лезвие. Ты чувствуешь вспышку раздражения, но сдерживаешь её, как задержанный на вдохе воздух. Вы садитесь на диван. Всё идеально выверено: чашки, белоснежная скатерть. Пар от горячего чая. Контраст слишком резкий с хаосом внутри тебя. — Как ты себя чувствуешь? — вопрос простой, но ответ слишком сложный. Его голос, мягкое давление, не оставляет выбора. Что ж, пора включить актёрское мастерство Кирамманов. — Всё в порядке, — ложь снова соскальзывает с губ, как заученная реплика. Попытка уйти, сменить тему. — Работаю над делом подрывника. Что-то слышал? — Я не об этом, Кейтлин, — его взгляд становится строже, нос морщится от неодобрения. Ты не смогла перевести разговор. Он всегда знал, когда ты уклоняешься. — Как твой сон? Секунда молчания. Вопрос, от которого стынет кровь. Ты должна ответить. Пора сменить тактику. — Мы работаем над этим. Доктор Харрис говорит, что я иду на поправку, — голос ровный, привычный. Слова падают между вами, как барьер. Ты видишь, как отец пытается их осмыслить, но его взгляд тяжёлый, полный сомнений. Но что тебе остаётся? Сказать правду? Признаться, что утонула с головой в дерьме? Тишина разрастается, заполняя гостиную. Ты тянешься за чашкой, подносишь её к губам. Горячий чай обжигает язык, но ты глотаешь, стараясь держать себя в руках. — Я слышал, ты разгромила свой кабинет, — вдруг бросает он. Сухо, без эмоций. Констатирует факт. Как будто читает лекцию по учебнику. Ты давишься. Чай резко попадает не в то горло, кашель сгибает тебя вперёд .Чашка дрожит в руках, горячие капли оставляют тёмные пятна на штанах. — Служанки настучали? — Джинкс. Её "поддержка" как всегда незаменима. — Словно малые дети. Их надо как следует воспитать. Зрачки расширяются, пальцы белеют от напряжения. Ты ловишь взглядом предметы в комнате. — Отец, я… — слова застревают в горле. Ты открываешь рот, но не можешь выдавить ни звука. Не знаешь, что сказать. Не можешь. — Посмотри на меня, Кейтлин, — голос Тобиаса деликатный, но настойчивый. Его рука ложится тебе на щёку, мягко поворачивает лицо. Ты отводишь взгляд, но он не отпускает. Ты смотришь на него. Его лицо спокойное, но в глазах… Там не только боль. Там немой вопрос. — Ты дала волю чувствам. Это нормально, — пауза, он ищет слова. Голос дрожит, но он продолжает. — Я тоже через это проходил… и порой до сих пор прохожу. Ты сжимаешь пальцы в кулаки, ногти врезаются в ладони. Как объяснить ему, что это не просто боль? Что это затягивает тебя на дно, отбирает воздух? Что внутри тебя живёт что-то чужое? Что оно шепчет, смеётся, приказывает? — Но, прошу… если станет плохо, не забывай обо мне, — его голос срывается, едва слышно. Он наклоняется ближе, обнимает твои плечи. Крепко. Почти до боли. Держит, будто боится, что ты исчезнешь. — Я так боюсь… боюсь потерять и тебя… Что-то трескается внутри тебя. Лицо остается холодным, но в уголках глаз уже жжёт. Одна слеза срывается вниз. Ты не успеваешь её стереть. Горячий ком поднимается к горлу, но ты глотаешь его, не давая себе сломаться. Ты выравниваешь дыхание, поднимаешь глаза. Твоя клетка. Твоя тюрьма. Ты должна её разорвать. Если не ради себя… То ради него. ////////// — Это ужасная идея, Кейти, — её голос звучит слишком близко, будто она сидит прямо за твоей спиной. В интонации скользит укор, раздражение, как будто ты кот, нагадивший в хозяйские тапки. — Ты хоть понимаешь? Как ты собираешься поймать этого придурка, если сама еле держишься на ногах? Ты молча проверяешь прицел винтовки. Первая вылазка за два года. Ты не позволишь ей всё испортить. Заброшенная крыша — идеальное укрытие. Капитан не должен заниматься такими мелочами. Но ты здесь. Одна. Без приказа. Без предупреждения. — Глухая, что ли, блядь? — шипит она. — Ты даже в прицел нормально не смотришь. Одноглазая Кейти. Может, сразу выбьешь себе второе? Чтобы точно обосраться. Ты делаешь глубокий вдох, сдерживая себя. Винтовка кажется тяжелее, чем должна, руки дрожат, но здание близко. Ты попадёшь. Ты должна. — Тебе настолько противно моё общество, что ты решила укоротить себе век? — насмешка с фальшивой обидой. — Ах, милая Кейти, как ты можешь так со мной поступать? Цель должна была выйти пять минут назад, но улица пуста. Ты хмуришься, сосредоточиться становится труднее. — Ну и где этот недомерок? — тянет она, почти зевая. — Неужели не появится? Или всё это спектакль, чтобы посмотреть, как ты ползаешь, пытаясь что-то доказать? Ты теряешь последние силы, но ничего не происходит. — Интересно, что бы сказала Вайолет, увидев, во что ты превратилась, — её слова как пуля, попали точно в цель. — Она бы умерла со смеху. Снова. Ты всасываешь воздух, винтовка почти выскальзывает из рук. — Захлопнись, — срывается с губ раньше, чем ты успеваешь себя остановить. — Захлопнись? — шёпот звучит слишком близко, слишком интимно. — Ты слаба, Кейти. Здесь тебя зарежут, как свинью… — А сама-то лучше?! — ты кричишь, резко оборачиваясь в пустоту. — Думаешь, кто сделал её такой? Из-за кого она спилась, Джинкс?! Но вместо злости в ответ раздается смех. Глубокий, хриплый, полный искреннего удовольствия. — Ты наконец-то полноценно говоришь со мной, — мурлычет она, довольная. — Признала, что я здесь. Видишь? Быть сумасшедшей не так уж плохо, правда? — Я не сумасшедшая, — возражаешь ты, но слова звучат тихо, совершенно неубедительно. — Правда-правда, — смеётся она, мягко, почти ласково. — Безумие тебе к лицу, Кейти. Оно делает тебя… живой. Ты уже собираешься ответить, но сзади раздаётся шорох. Слишком резкий, чтобы быть случайным. Ты оборачиваешься, но поздно. Удар в живот выбивает воздух, и ты падаешь на бетон. — Кейти, нет! — Джинкс звенит в ушах, дрожит от паники. — Вставай, немедленно! Кто-то хватает тебя за волосы, резко дёргает назад. Боль режет кожу. — Пилтоверская шмара, — рычит мужик. Жаркое, вонючее дыхание — смесь пота и перегара. — Думала, тебя не найдут? Кулак бьёт в лицо, резкий толчок откидывает голову назад. В ушах звенит, как похоронный колокол. Кровь солёным привкусом заполняет рот. — Кейти, двигайся! — её крик резонирует в твоей голове. Ещё удар. В лицо. В рёбра. Что-то внутри трещит. Грудь болит при каждом вдохе. Ты слишком слаба. Слишком устала. Может, так и должно быть. Может, так оно и закончится наконец. Пистолет. Он спрятан в твоём ботинке. Рука движется сама. Быстрее, чем мысли. Ты не выбираешь. Просто действуешь. Ты всё ещё солдат. Даже в руинах самой себя. Выстрел. Ещё один. Тушка падает на крышу. Ты остаёшься на четвереньках, кровь капает с подбородка. Ты убила его. Рефлексы. Только они. Ты не хотела. Тебе было плевать. Но тело решило за тебя. Что-то не так. Ты слушаешь. Но вместо знакомого яда слышишь ничего. Абсолютно ничего. — Джинкс? Ответа нет. Ни смеха. Ни шёпота. Ты мечтала об этом. Тишина. Спокойствие. Свобода. Ты поднимаешь голову. Перед тобой — бездыханное тело. Ты одна. И теперь ты знаешь, кто придёт. Вайолет. Ты видишь её, даже не закрывая глаз. Мёртвые глаза любимой. Ты ненавидела Джинкс. Всегда. Настоящей или голосом в голове. Но теперь её нет. И больше нечему удерживать тебя от падения. Ты снова одна. И тебе некуда бежать. /////////// Вода в ванной густа и мутна, тёмно-красная, словно кровь впиталась в каждую каплю. Она на плитке, на бортиках, на тебе — повсюду. Ты добралась сюда, скрываясь от слуг, как последняя преступница. В принципе так оно и есть. Твоё тело в синяках, как у мертвеца. И, честно говоря, ты уже недалеко от этого состояния. Веки тяжёлые, вот-вот сомкнутся. Ты приняла слишком много таблеток: снотворное, антидепрессанты. Всё смешала в одну смертельную дозу. Может, это вернёт голос. Или, наконец, убьёт тебя. На полу, рядом с кучей одежды, валяется пистолет. Может, просто застрелиться? Если таблетки вдруг подведут? Нет. Отец. Ты не хочешь, чтобы он нашёл твою разнесённую голову. Позор для рода Кирамманов. Так умереть — низко. Смех сам собой вырывается, как всхлип. Жалкая. Джинкс бы напевала одну и ту же балладу. "Ты не достойна смерти, ничтожество." Не достойна. Но всё равно. Гнить будешь в земле, а не внутри себя. И всё же... тебе сейчас спокойно. Впервые за долгое время внутри ничего не кричит. Ни вина. Ни голос. Ты цеплялась за Джинкс, за её присутствие, и когда оно исчезло — сломалась. Да, ты ещё безумнее, чем она, Кейтлин. Ты закрываешь глаза, откидываешься на край ванной. Всё закончится. Должно. Ты встретишь её. Вайолет зовёт каждую ночь. Любимая ждала слишком долго. Шорох. Ты слышишь его, но веки такие тяжёлые, что открывать глаза просто лень. — Ну и вид у тебя, Кейти… — звучит нежно, но ты знаешь этот тон. Насмешливый, жгучий. — Отвратительный. Как у побитой шлюхи. Мурашки пробегают по коже, разгораясь теплом там, где её присутствие касается твоего сознания. Ты всё же открываешь глаза. Она здесь. Голубые волосы, чуть взъерошенные, струятся, как волны. Пухлые губы, потрескавшиеся, но до абсурда притягательные. Её глаза пылают неоново-розовым светом, ненормальным и таким реальным. Глаза, совсем не похожие на Вайолет. Ты видишь её такой, как видела тогда в тюрме. Побитой, жалкой, уничтоженой. Теперь ты такая же. — Я даже скучала, знаешь? — её голос сладкий, обволакивающий, как яд, которым хочется отравиться. Она наклоняется ближе. Ты чувствуешь её дыхание — горячее, с привкусом хаоса. Её губы касаются твоей скулы, медленно скользят по щеке к уголку рта. Ты чувствуешь, как она проводит языком по коже, собирая кровь, смешанную с водой. Ты дрожишь, боже, всё твоё тело дрожит. Но совсем не от страха. — Посмотри, до чего ты себя довела, — Джинкс ведёт пальцами по животу, медленно поднимается вверх, оглаживая рёбра, будто высчитывая каждую выпирающую кость. — У тебя сломано ребро. Ладонь поднимается выше, одна обхватывает твоё горло. Лёгкое нажатие. Потом сильнее. Ты и забыла, сколько силы в этой сумасшедшей. Воздуха становится всё меньше, но почему тебе это нравится? До разорванных в кровь губ, до ломящего стона, до жажды, выворачивающей нутро. — Вот так, Кейти… — шепчет она, будто утешая, но её хватка только крепчает. Вторая рука царапает линию бёдер, касается тазовых костей. Пальцы замирают там, где её безумие смешивается с твоим. Ты приглушённо всхлипываешь в её плечо. — Твоя кровь будет на моих руках, не иначе, — это впечатывается в твоё сознание, словно вырезанная надпись. Спасение и наказание сплетаются в один конец. Зубы вгрызаются в твоё тело, оставляют следы, как клеймо. Ты уже не можешь дышать, но это не пугает. Напротив. Это захватывает. — Ты принадлежишь мне, — её слова грубые, хриплые, будто она сама едва справляется со своими чувствами. — Скажи это. Ты не можешь говорить. Воздуха нет, ком сжимает горло. Вместо слов вырывается хриплый звук, смесь стона и вздоха. — Ну же, Кейти, — она прикусывает твои пальцы, затягивает их в рот. — Скажи это. — Я… принадлежу тебе, — выдыхаешь ты, больше чувствуя слова, чем осознавая их. — Моя девочка, — Джинкс дрожит, касаясь твоего мокрого виска губами. Её поцелуй — сладкая неизбежность. Ты закрываешь глаза. И открываешь их. Вода остыла, липкая и отвратительная. Красные разводы всё ещё здесь. Ты жива. Но что это было? Кошмар? Совсем не такой, как те, к которым ты привыкла. Твои щёки пылают, тело пульсирует странной тяжестью. Твоё сознание решило мучить тебя теперь этим? — Ого, только посмотрите на неё, — саркастичный комментарий звучит снова, до тошноты знакомый. — Валяется в ванной, как в дешёвой мелодраме, ещё и слюни пускает. — Ты вернулась… — дрожь пробегает сквозь каждое слово, превращая их в хрупкое признание. Твой голос ломкий — и ты ненавидишь себя за это. — Меня не было всего несколько часов, а ты уже решила отправиться в лучший мир? — она коротко хихикает, почти добродушно, но в этом, как всегда, звучит пугающая, неуловимая нотка. — Ты же правда сходишь по мне с ума, Кейти. В самом буквальном смысле. //////////// Подрывник найден мёртв. Свидетели отсутствуют. Орудие убийства не обнаружено. Убийца не найден. Время смерти — 18:40. Офицер, составивший рапорт— Д. Колин. А ты? Ты нашлась? Или всё ещё валяешься в грязи своего позора? Ты сбежала. Просто сбежала, хромая, оставляя за собой капли крови. Как псина, которую били сапогом, пока не сорвалась с цепи. Грязь. Она впиталась в тебя тогда. Она не отмывается. Это нарушение всего, что ты защищала: устава, закона, этики. Не хватает только серенады Джинкс, о твоей бездарности. Сейчас она почему-то молчит. Перо в твоей руке ставит подпись. Лаконично. Бездушно. "Дело закрыто. Не в приоритете." Ты капитан, у тебя есть полномочия. Себя убить у тебя не получилось, но размазать свой профессионализм, как дерьмо по сортиру, вполне себе. Можешь покрывать свои грехи, маскировать их под рабочие моменты. Но запах крови ещё с тобой. Воняет. Проникает в ноздри, въедается в кожу. В моменте тебя это не волновало, да и сейчас не особо волнует. Кажется, весь возможный лимит твоей совести исчерпан. Давно. Голова гудит, будто её окунули в ведро грязной воды. Ты пытаешься сосредоточиться, но перед глазами она. Не мёртвый подрывник, нет. Она. Голубые вихри волос. Глаза, наполненные безумием, таким же острым, как её когтистые пальцы. Они сжимали твоё горло с силой, которая должна была пугать. Но ты вспоминаешь тепло её дыхания, вкус соли и металла, её губы. Губы. Ты резко выдыхаешь. — Блядь, — ругательство срывается само собой. Ладонь ложится на лицо, пальцы касаются висков. Слишком жарко. Слишком тесно. Воздух будто сдавливает. Следующий отчет. Следующий пункт. Следующий шаг. Но ощущение ее рук все еще тянуло за собой, как цепь, обвивалась вокруг горла, размывала границы между "тогда" и "сейчас". Что это было? Психоз? Конская доза препаратов? Или ты настолько прогнила, что твоё тело хочет её? Бред. Полнейший бред. Предсмертное помутнение рассудка. Не более. Не менее. Этого не должно повториться. Никогда. ///////////// Ты открываешь дверь, как всегда, колеблясь на секунду перед порогом. Спальня встречает тебя привычной застывшей тишиной. Это место, которого ты стараешься избегать. Это место сна, который ты себе не позволяешь. И место смерти, которую ты не предотвартила. Кровать ровно застелена, словно её никогда не касалась рука. Окна закрыты, шторы плотно опущены. Ты делаешь несколько шагов, но что-то останавливает тебя на полпути. Воздух тяжёлый, насыщенный чем-то неуловимым, словно кто-то только что покинул эту комнату. На полу, у зеркала, ты замечаешь что-то странное. Прядь волос. Голубая. Ослепительно голубая. Ты поднимаешь её, рассматриваешь. Её не должно здесь быть. Но разве в твоей жизни теперь хоть что-то имеет смысл? Ты задерживаешь её на ладони, но твои мысли даже не пытаются искать объяснений. Ты бросаешь волосы в сторону, и начинаешь раздеваться. Рубашка, прилипшая к вспотевшему телу, соскальзывает вниз. Ты кидаешь её на стул и подходишь к зеркалу. Лунный свет пробивается сквозь шторы, вырывая из темноты твоё отражение. Худая. Слишком худая. В каждой черте проступает сломленность. Твоё тело выглядит, как учебник по анатомии: каждая кость проступает под кожей, каждый изгиб становится понятным до абсурда. Проводишь пальцами по рёбрам, касаешься ключиц, таких острых, что они почти режут пальцы. Лицо усталое, серое, под глазами — тёмные тени. Волосы длинные, но лишённые блеска. Ниже рёбер глубокий шрам. — Прямо как после бомбёжки, — звучит Джинкс, её слова полны знакомой иронии. — Вообще-то, я бы сказала катастрофа, но это даже мило. — Как всегда, тактичность на высоте, — ты отвечаешь автоматически, руки касаются живота, проверяя выступающие тазовые кости. — Наверное, поэтому тебя все так обожают. Она щёлкает зубами рядом с твоим ухом. — О, Кейти, ты ведь не можешь не согласиться. Сколько ты сейчас весишь? Двадцать килограммов с натяжкой? — Кто знает, — ты поднимаешь бровь, всматриваясь в своё истощённое лицо в зеркале. — Но если ты уже думаешь, как скоро я сдохну, можешь заказать мне гроб по размеру. Она хихикает, но теперь её тон меняется. Он становится мягче, почти обволакивающим. — Мне нравится то, что я вижу. Это заставляет тебя замереть. Ты снова смотришь на своё отражение, словно пытаясь понять, что именно ей нравится. — А вот этого я не ожидала, — говоришь ты саркастично, но в голосе звучит едва заметное удивление. — Никогда бы не подумала, что торчащие кости — твой фетиш. — Я вижу больше, чем просто тело. Это не только кости, — она будто дышит прямо тебе в затылок. — Это история. Каждая твоя рана, каждый твой надлом. Это… прекрасно. Она издевается? Смешно, хоть плачь. Кем ты была и в кого превратилась. Жалкий осколок сломанного человека. В этом нет ничего прекрасного. — Ты меня пугаешь, — бормочешь ты, делая вид, что говоришь со своим отражением. — Хотя, кажется, это уже не новость. — Да неужели? И что, я тебя только пугаю? —тон звучит мягко, уютно, почти бархатисто. — Мне кажется, ты испытываешь кое-что куда более интересное. Страсть, например, м? — Чушь. Тебя не существует. Я сумасшедшая, а ты — просто больная проекция моей вины, — отрезаешь ты, но внутри что-то скручивается. — Кейти, Кейти, — её голос растягивается в сладком упрёке, от которого по спине пробегает дрожь. — А почему же тогда твоя больная проекция так мило поиграла с тобой в ванной? Теперь ты чувствуешь её губы — нежные, обжигающие. Они касаются твоей шеи так явственно, что на секунду ты забываешь, что всё это не настоящее. Твоё тело реагирует — предательски, без разрешения. — Прекрати, — выдыхаешь ты, но глухо, словно твоя воля потерялась где-то между презрением и возбуждением. — Ты такая упрямая, как баран. И знаешь, это меня влечет, — ты почти видишь её хищную улыбку. Призрачные руки обнимают тебя сзади, их прикосновение едва ощутимо, как зуд от укуса насекомого. Но от этого только сильнее хочется снести себе мозги. — Ты ненормальная, — цедишь, пытаясь убедить хоть кого-то из вас. — Я? — Джинкс безумно хохочет, но в этом нет злости, только чистое, искреннее удовольствие. — А кто тогда позволяет мне быть здесь, в твоей голове? Ты не находишь, что ответить. Она права. Ты сама держишь её здесь, как иглу в сердце. — Я покажу тебе, дорогая Кейти, — её пальцы лениво скользят по твоей спине, рисуя круги. — Как сильно ты меня хочешь… Её дыхание томное, ласкает ухо перед тем, как она слегка прикусывает мочку. Почему твоё тело откликается, будто это не просто твоя болезненная фантазия? — И как же? — бросаешь равнодушно, но скептицизм звучит слишком натянуто для дрожащих колен. — Устроим свидание! Что? Ты не выдерживаешь. В животе скручивается, ноги подкашиваются. Ты смеёшься так безумно, так отчаянно, совсем как Джинкс. — Ох, боже, какой абсурд, — наконец выдыхаешь, вытирая слёзы. — Давно так не смеялась. Это самая идиотская вещь, которую я слышала за всю жизнь. Может, мне сразу надеть смирительную рубашку? Для полного антуража. — Можешь вообще ничего не надевать, — парирует она тоном героини дешёвого любовного романа. Но чёрт возьми, почему эта мысль звучит так… грязно-сексуально? — И как ты это себе представляешь? — спрашиваешь скорее риторически. Ведь это тебе придётся представлять, а не ей. — Всё просто, — Джинкс цокает языком, словно говорит с пятилетним ребёнком. — Ты засыпаешь, а я прихожу за тобой. Сон. Одна лишь мысль сжимает твоё сердце. — Нет. Этого не будет. — Это не тебе решать, — тон нетерпимый к возражениям, будто ты её подчинённая. Хотя так оно и есть. — Ты не можешь вечно прятаться, как размазня. Рано или поздно твоё тело сдастся. И тогда… Она резко сжимает твою ягодицу. Грубо, с напором. Нахальная стерва. Можешь поспорить, она слышит, как скрипят твои зубы. Что она себе думает? Что ты со скачка прыгнешь в постель, в мир снов, только помани пальцем? Ха! Сейчас же! Уже бежишь, снимая трусики. Твоя зависимость от неё не делает тебя безвольной овечкой. Ты не заснёшь. Только не с её прихоти. — Я буду ждать, дорогая, — Джинкс словно ставит точку, напоследок легонько царапнув вену на шее. — И не переживай, я позабочусь о том, чтобы сестричка нам не мешала… пока. Ты больше не чувствуешь её присутствия. Диалог завершён. На сегодня. Ты садишься на кровать, будто подкошенная, закрываешь лицо руками. Холодный рассудок подсказывает: желать близости с кем-то, кого даже не существует, — это край милый твоего безумия. Но твоё сердце... Сердце помнит. Оно до сих пор отзывается, жаждет её прикосновений, её слов. Тот момент в ванной выходит за рамки минутной слабости или предсмертного затмения. — Будь ты проклята. Кого ты проклинаешь? Её? Себя? Или это странное, необъяснимое влечение? ////////////// — Здравствуйте, капитан Кирамман. Перед тобой стоит щенок лет семнадцати, совсем кадет. Кулак у груди, взгляд преданно-собачий. Он вытягивается, как по уставу, отдает честь. Забавно. Ты всё ещё держишь марку. Сколько времени прошло, если участок теперь заполонили такие? — Вольно, — звучит чётко, резко. Щенок вздрагивает, пятится. Уходит, почти убегает. Правильно. Новенькие уже слышали о твоём характере. Строгая, педантичная, безжалостная. Поблажек никому. Они могут спать спокойно — ты здесь редко. Брифинги, семинары, критические ситуации. Только если без тебя никак. И то, что участок ещё держится в относительном порядке, — результат твоей изломанной, но всё ещё исполнительной воли. Вены пульсируют кофеином. Терпеть его не можешь, но иначе не выстоишь. Сегодня — исключение. В конференц-зале постепенно собираются люди. Ты листаешь отчёты, проверяешь каждую страницу. Чёрные брюки, идеально выглаженные, рубашка накрахмаленная до звона. Мундир висит на худых плечах, словно не твоё, а чужое, из театрального реквизита. Повязка прикрывает пустую глазницу, волосы собраны. Всё должно быть безупречно. Ни трещин, ни пробоин. Маска держится, даже после того, как ты почти вышла за пределы. Твоя "твердость" — фикция. Коридоры давят. Знакомые лица мелькают, одобрительно кивают, но глаза не поднимают. Эти взгляды — они знают, что ты потухла. Вайолет мертва. И ты — вместе с ней. Все в курсе твоего "физического" восстановления. Травма глаза, селезёнка, временная отсрочка. Удобная ложь. Никто не должен знать настоящей причины. Капитан не имеет права на психические отколонения. Устав не позволяет. Даже если внутри давно всё сгнило. — О, смотри-ка, какая красота, — знакомый голос раздаётся в голове, с лёгкой насмешкой и всё той же ненавистной игривостью. — Легендарная железная леди в своём царстве. Как вам тут, мисс Кирамман? Тесновато? — Помолчи. Хотя бы сегодня, — шепчешь себе под нос, даже не пытаясь скрыть раздражение. Бесполезно. Надеяться, что Джинкс притихнет, — как ждать, что дерьмо вдруг перестанет вонять. Но хотя бы попытка сделана. Шум стихает, как только ты заходишь в конференц-зал. Залитый светом кабинет, десятки глаз смотрят на тебя. Точно в сердце, прямо вглубь. Ты садишься за стол, чувствуя, как от взгляда каждого человека внутри всё сильнее скручивает в пустоту. Раньше это был твой ритм. Твои люди. А сейчас… — Доброе утро, — голос звучит ровно, без колебаний. Ложь. Всё ложь. Но твоя работа — врать красиво. Ты садишься, открываешь папку с отчётами. — Близится день Пилтовера, — начинаешь ты, прохладно скользя взглядом по документам. — Нам необходимо обеспечить порядок и безопасность. Это приоритет. Праздник, который ты ненавидишь с детства. Теперь он как заусеница в заднице: раздражает, но не избавишься. Всё расписано, разложено по полочкам. Отдел должен работать безукоризнено. Голос становится жёстче, резче, словно пытаешься продавить их своей волей. — Любой, кто осмелится нарушить устав, будет наказан. Жестко. Без исключений. Неважно, кто вы и какие у вас на то причины. Ты смотришь на них, изучаешь выражения лиц. Некоторые откровенно стараются не встречаться с твоим взглядом. Правильно делают. — О, лицемерка наша! — Джинкс не упускает шанса. — Скажи это подрывнику. Ах точно, это ж его кровь на твоих руках. Не реагируешь. И так ясно, что она не замолчит. — А теперь к итогам работы за месяц, — звучит отчуждённо, будто это не ты говоришь. Ты читаешь статистику, монотонно переворачивая страницы отчёта. Всё идёт как по маслу, слаженно. На первый взгляд. До момента, пока что-то не касается тебя. Тепло. Давление. На колене. Ты стараешься не обращать внимания, списываешь на собственные нервы. Но прикосновение становится настойчивее. Ладонь движется выше. — Как и кровь Вайолет, — голос в голове шёлковый, влажный, проникающий прямо в сознание. — Я могла бы взять тебя здесь… прямо на глазах у всех этих олухов. Ты делаешь вдох. Глубокий. Рваный. Продолжаешь говорить, будто ничего не происходит. Пальцы стискивают листы отчёта. Нельзя подать виду. Глаза на тебе, все эти лица в комнате. Чужие, безучастные. Они ничего не видят. Пока. — Пора удовлетворить твои потребности, — шепот Джинкс тихий, вкрадчивый, прямо у самого уха. Пальцы скользят, чуть зацепив край брюк. — Просто отдайся, Кейти. Отдайся мне. Горячо. Слишком горячо. Ты судорожно дёргаешь коленом, пытаясь избавиться от призрачного ощущения. Бесполезно. Она остаётся. — Обратите внимание на следующий пункт: в этом месяце… Голос срывается. Её рука. Между ног. Ласкает тебя, будто знает, что делает. Тело предательски слушаеться. Ноги дрожат. Пульс где-то там, где не должен быть. Блядь. Ты ловишь на себе взгляды коллег. Некоторые слегка хмурятся, кто-то просто смотрит с замешательством. Немые вопросы. Ты их не видишь. Видишь её. Чувствуешь её. Прочищаешь горло. Соберись Кейтлин. — …количество заявлений о кражах выросло на 12%, — цедишь через плотно сжатые зубы. Давление нарастает, словно цепь затягивается всё туже. Легким взмахом обещает тебе публичное унижение. Власть бесповоротно утеряна. Ты захлопываешь папку с отчётами. Громко. Резко. — Перерыв пятнадцать минут. Без опозданий. Выходишь из зала. Нет, вырываешься как подстреленная. Сметая на пути нерасторопного архивариуса. Уборная. Раковина. Ты вцепляешься в неё, стараясь выровнять дыхание. Вода льётся, холодная, но не помогает. — Тебе весело, сволочь? — выплёскиваешь ты, когда дверь щёлкает за твоей спиной. — О, какие мы злые… — Джинкс едва заметно вздыхает, чувствуешь как ее губы кривятся в оскале. — А коленки то дрожат не от гнева, правда? Её слова остаются с тобой. Твоё отражение в зеркале больше не кажется твоим. Оно пустое. Лживое. Как ты сама. Ненависть к ней превращается в самоненависть за то, что твоё больное влечение к ней так сильно. Ты даже провести долбаный брифинг не можешь без мыслей о ней. — Просто усни, Кейти. Я позабочусь о твоей проблемке, — пальцы скользят вдоль твоей спины, вниз, так бестелесно, что от этого становится ещё хуже. Ты срываешься. — Да пошла ты, чертова сука! — горло жжет от крика. Пусть знает каждая скважина в этом проклятом Пилтовере. Твои пальцы впиваются в волосы, пытаясь выскоблить эту заразу, разъедающую череп изнутри. Но ты бессильна перед собой, всегда была. — Блядь, блядь, блядь... — Я буду ждать, милая, — проникает в уши сладкозвучный уговор, словно ласка через ножевое лезвие. Она не отступит. Ты не знаешь, сколько ещё сил осталось на сопротивлениие в истощенном бессонницей теле. Этот страх терзает сильнее, чем самые черные кошмары о Вайолет. До окончания этого проклятого брифинга остается совсем чуть-чуть. Почему, к черту, разум выбрал самую жестокую форму мазохизма? Каждая мысль – удар током, каждый вздох – сжатие в тисках. /////////////// Ты сидишь за длинным, пустым столом, освещённым тусклым светом свечей. На тарелке — порция сухой, будто давно забытой курицы, пара овощей, таких же вялых, как ты. Кусок в горло не лезет и дело тут совсем не в поваре. Ритуал, от которого ты давно привыкла увиливать, но сегодня приходится. Силы на исходе. Кажется, бессоница окончательно тебя сморит, если ты сейчас же не поешь. Ты ковыряешь вилкой тарелку, взгляд стеклянный, мысли в никуда. Джинкс молчала после брифинга. Почти молчала. Её редкие язвительные реплики прерывали тишину, как будто она проверяла, не забываешь ли ты о её присутствии. Казалось, она просто выжидала, наблюдала из темноты, оставаясь незримой, но всегда рядом. Она точно что-то замышляет. Но хватит о ней, тебе нужно закончить трапезу и вернуться к работе. Пальцы машинально накалывают на вилку кусок курицы, ты подносишь его к рту. Как подошва ботинка. Прожёвываешь через силу, запиваешь остывшим чаем, но вкус остаётся. Металлический, словно чай заварен не на воде, а на крови. Чашка дрожит, как будто ее держат неуверенные руки. Но это не ты. Ты отчетливо чувствуешь, как гравитация смещается, как что-то меняется в воздухе, делая его тяжелее. Мир вокруг замирает, а потом словно переворачивается с ног на голову. Ты моргаешь. Всё не так. Свечи на столе теперь мерцают багровым светом, отбрасывая уродливые тени на стены. Пустая столовая наполняется запахом чего-то кислого, сладковатого, гнилого. Стол ломится от блюд. Но это не то, что ты привыкла видеть. Гнилые овощи, мясо с ползающими по нему червями, супы, чья поверхность пенится от тухлого жира. Воздух густеет, и ты почти задыхаешься. Она здесь. Джинкс. Как всегда. Как никогда. Сидит в конце стола, сложив ноги так, будто это трон, а не облезлый стул. Смех, щелчок языком, и её фигура, обтянутая чёрным платьем, становится центром твоего взгляда. Гладкие изгибы тела, эти волосы, будто водопад голубого пламени, и прищур— хищный, с оттенком вызова. — А вот и моя красавица, — улыбка на её губах — это триумф, победа, — Ну здравствуй, Кейти. Но когда ты успела уснуть? Ты же совсем недавно колупалась в тарелке, а теперь по щелчку пальцев, сидишь здесь. В чёртовом сне. — Что за… — слова обрываются, когда ты смотришь на себя. На тебе фрак. Безукоризненно выглаженный, это не одежда, которую ты помнишь. На запястье белые манжеты — идеальные до абсурда. Это похоронный костюм. — Какая ирония, правда? — Джинкс кивает, как будто читает твои мысли. — Ты вся такая нарядная... как для могилы. Нет. Ты должна проснуться. Ты так просто не дашься в руки к этой стерве. Жмуришь глаза, щипаешь за руку, шлёпаешь по щеке со всей дури. Боль ощущается, но ничего не меняется. — Не надо себя калечить, — она качает головой, будто укоряет. — Это моя работа. Нужно срочно найти выход. Ты замечаешь дверь вконце зала. Она рядом, совсем рядом, но как только ты доходишь, исчезает. Вместо этого перед тобой оказывается очередной коридор, ведущий к ещё одному замкнутому пространству. Ты метаешься, пытаешься найти конец лабиринта, но всё тщетно. Зал будто играет с тобой, меняется, ломает твою логику. — Беги-беги, Кейти, — смеётся Джинкс. — Это меня только раззадоривает. Её голос раздаётся отовсюду, он заполняет каждую щель, резонирует в твоей голове. Вдох. Выдох. Ты останавливаешься, приваливаешься к столу хватаясь за сердце. Нужно отдышаться. — Сядь, — это даже не просьба, а холодное требование. — Поужинай со мной. Ты оседаешь обратно на стул, не в силах больше стоять. Смотришь на стол. Черви шевелятся в гнилостной каше. Мясо черное, смердящее, разлагаеться прямо на глазах. Прямо как твой рассудок. — К чему этот фарс,— ты плюёшься словами. — Чем ты предлагаешь мне это запить? Кровью? Вести шахматную партию с собственным сознанием заведомо проиграшная игра. — Как это чем? — её бровь изгибается в притворном удивлении. Взгляд скользит по тебе, останавливаясь на губах. Улыбка становится шире. — Мной. Её слова как плеть, бьют по нервам. Истеричный смешок слетает с уст, и ты закашливаешься в небольшом приструпе. — Тебе не надоело? Ты думаешь это смешно? — Очень даже, Кейти, — прозвучало технично, с легким металлическим звонком, как клацание патрона в магазине. — Ты заслужила все это. Боишься, что Вай расстроится, когда узнает, как ты течёшь от ёё сестрёнки? Твои руки самопроизвольно хватаются за скатерть, рвёшь её на себя вместе со всеми прилежно накрытыми приборами, соврашенным прямо на пол. Вот истеричное: — Катись к чертям! Но Джинкс лишь сидит своим студёно-удовольствующим взглядом и холодной отрешенностью, не даже вдохнув чуть быстрее. Но в этом спокойствии есть что-то, что подавляет, раздавливает. — Правда глаза колет, милая? — с нежностью приподнимается, опираясь ладонью о кромку стола, затем проскальзывая на нём на четвереньках. В движениях грация, словно на сцене большого театра. Ты затаила дыхание, совсем уже отчетливо чувствуя толчки властной злости и того, что лихорадит низ живота. Её платье задирается, открывая узкие бёдра, намек на декольте. Стиск подлокотников так силён, будто держашься за них от конца света. И этот запах. Горький, дымный, с лёгкой примесью чего-то сладкого. Он тянет тебя в её мир, где нет ни морали, ни правил, где есть только её хаос. Ты ненавидишь его, но жадно вдыхаешь. — Кейтлин… — она произносит твоё полное имя с таким сладострастным придыханием, что ты вздрагиваешь. Лёгкое движение руки — подбородок оказывается в тёплой, почти неуловимой хватке. Твои плечи опускаются, дыхание перехватывает, и ты не можешь решить, что сильнее — страх или трепет. Губы. Они касаются твоих. Сначала легко, почти невесомо, будто мажет кистью. Но затем давление усиливается. Язык, острый, как стилет, проскальзывает внутрь. Она пьёт тебя — без слов, без оправданий. Вкус крови. Жарко, жарко как в пекле. Ты отвечаешь, даже не понимая, почему. Весь твой жалкий мир сузился до её губ, её языка, её дыхания. Что-то внутри тебя еще бореться. Твои уста предательски раскрыты ей на встречу, но рука тянеться ввысь. Гнев вырвался последним импульсом — ты бьешь её. По щеке. Звонко, резко. Она лишь отклоняется, потом возвращается. Даже не вздрогнув. Кровь стекает тонкой линией с разбитой губы, язык убирает её с ленивой неторопливостью. Глаза становятся ярче, глубже, они словно требуют большего. — Очаровательная, — ты понимаешь, что завела её только больше. Прежде чем ты успеваешь что-то осознать, её руки находят твои волосы, и она вжимает твоё лицо в холодный, шершавый стол. Каждая дранная щепка будто впилась тебе в щеку. Ты брыкаешься всем телом, но что ты можешь? Костями потрусить да дряхлыми мышцами. Тебе далеко до стальной хватки этой дикарки. Она давит всем своим весом. Забавно, что даже сорок килограммов теперь невозможная тяжесть. — О такой любви ты мечтала? — шепот ластит ухо. Это звучит не как вопрос, а как истина, очевидная и неоспоримая. Как и язык Джинкс на твоем затылке. Свистишь сквозь сжатые зубы, можно подумать, что-то осталось от бывалой чести Кирамманов. Твоя нога находит её точку опоры, и вот, удар — она пошатывается, теряя равновесие. Её рука соскальзывает со стола, хватка ослабевает, и перед тобой открывается шанс. Единственный, выстраданный шанс. Разворачиваешься, одним движением ловишь её шею в замок своих рук. Твои пальцы давят глотку, и ты толкаешь её вниз. Теперь уже ты сверху, прижимаешь к столу с силой, которую раньше в себе не чувствовала. Древесина протестует, трещит от ваших кувыркакний. Дышишь скомканно, рванно. Она лежит перед тобой. Руки раскинуты. Волосы разметались по столу, будто чернильные мазки шизофреника. Платье, задралось слишком высоко, обнажая линию талии. Такая бледная кожа. Бледная, но тёплая. Живая. Но не это удерживает тебя. Это её глаза. Глаза. Они не просят, не прощают. В них нет вины. Только бездна. Бездна, в которую ты падаешь уже не в первый раз. И, как всегда, ты не хочешь спасения. — Милая… — тебя трясёт. Её пальцы накрывают твои, сжимают. Джинкс толкает тебя, просит, подталкивает. — Ну же… Не медли. Она даёт тебе выбор, которого ты боялась. Ты можешь остановить это. Можешь наконец стать свободной. Или сгореть вместе с ней. Иронично, как недавно сама задыхалась в ее руках. Как она держала тебя, отгоняя смерть. Джинкс посмела отнять у тебя даже вечный покой. Это чудовище, порождённое твоей болью. Но сердце гонет эту отраву по крови. От треска рёбер к неизбежному теплу в паху. Сейчас ты смотришь. И не можешь отделаться от одной, простой и фатальной мысли: она прекрасна. Боги, как же она прекрасна. Губы полны, треснутые, алые — богохульство. На них блеск от крови, гематома и грех. Как она может быть такой? Хватка на горле ослабевает, будто могло быть иначе. Всё внутри дрожит, ломаеться, трещит. Её лицо растворяется в дымке слез, остаются лишь блядские губы. Она нужна тебе. Нужна. И тебе ничего не остаеться, как склониться к ней. Поцелуй. Горечь ненависти и вкус соли, тянущий за собой в омут. Это отказ от себя. Это чистейшие безумие. Взгляд закрыт, мысли гаснут. Губы отвечают — так нежно, так ласково. Как давно она ждала этого? Её ладони поднимаются к лицу, лёгкое касание, словно стирает больше, чем слёзы. Не утешение, не прощение. Джинкс принимает тебя. Твою боль, твой гнев, твоё желание. Она принимает тебя всю. Бёдра находят твою хватку. Дрожь, горячее дыхание, тепло. Не страх, не отчаяние — что-то большее, животное, настоящее. Её дыхание становится рваным, хриплым, но в этом звуке больше смысла, чем во всем твоем существовании. Ты горишь. И этот огонь не погасить. Ты уже приняла своё решение. Пусть всё сгорит дотла. Ты сгоришь вместе с этим. Потому что без неё тебя больше нет.