встречная полоса

Чагатай угрожает Селиму; открыто, интеллигентно, с улыбкой, но угрожает, мало того, не только ему, но и прямо говорит о его детях. Потерять доверие ребенка — это всегда страшно, но несравнимо с потерей самого ребенка, недопустимо, и у Селима права на ошибку нет. Цугцванг — положение в шахматной партии, при котором соперник вынужден сделать невыгодный ход, ибо любой возможный ведет к поражению. Ключ не с первого раза входит в дверной замок; осеннее солнце уже давно скрыло свои лучи за полотном звездного неба, на улице стемнело. Селим цокнул ощущению слепоты, закатив глаза, и всё-таки провернул ключ, открывая кафе. Мрак окутал помещение. Мрак окутывал весь район, его семью, его жизнь. Не снимая пальто, он прошел внутрь и устало сел на стул, чувствуя, как пусты и одновременно переполнены его мысли, и уронил голову на стол. — Может, чай? Селим в одно движение срывается с места, снимая оружие с предохранителя и упираясь его холодным дулом в лоб Азера. Свет уличного фонаря едва касается его лица, но от этого его глаза кажутся только темнее. — Отлично, — Азер не отводит взгляда, лезет глазами глубже, внутрь, ищет эмоции визави, — мы квиты значит, — намекает на холодный металл, приставленный к голове. Гордо расправленные плечи, фигура не шелохнулась. Селим понимает: не боится аданец, значит; может и не один здесь, может и ему на затылок сейчас направлен пистолет, может два или пять. Кочовалы аккуратно оглядывается вокруг, обводя взглядом пустующие столы, но не снимая палец с курка. — Я один, без оружия, если будешь стрелять, то давай побыстрее, времени у меня мало. А ты думал, что только ты так можешь? — Куртулуш ухмыльнулся, прощупывая почву. Визави считал намек; обратного пути не было. Селим недовольно вздохнул, отводя взгляд, и, возвращая предохранитель ствола на место, усаживается за столик, откидывая пистолет на его край. Кто бы ему предохранитель поправил, дабы не стрельнуть ненароком куда попало. — Чего тебе надо? Скинув пальто, Азер сел напротив сложив руки в замок на столе. Накаченный торс облегал черный джемпер, глаза искрились, от него веяло терпким парфюмом и жаром, — это все было абсолютно противоположно замеревшей, точно ледяная глыба, фигуре напротив, не выдававшей ни одной эмоции больше. — Слышал, Джумали положил десяток людей Чагатая. Ямач пропал. Люди в форме каждый день оказываются на районе. — И? Ты пришел сочувствие выразить? Или ожидаешь, что я с распростёртыми объятиями встречу тебя хлебом да солью и попрошу помощи? Раздражение мужчины выдавала одна лишь приподнятая бровь и саркастичный тон. Собеседник пропустил мимо ушей. — Я помощи тебе не предложу, — Азер отрезает, играя бровями и не отводя взгляд, — я через себя переступил, пришел к тебе не с оружием, не как к брату убийц моей семьи, потому что сегодня я буду с тобой считаться, а не рассчитываться. Считаться, как с отцом моей возлюбленной. — Не смей, — Селим резко перебивает. — Это ты не смей. Не смей бросать ее в огонь. Тебе, как никому другому, известно, что если завтра по вашему следу пустят собак, то первой загрызут сестру наркоторговца Акына Кочовалы, дочь типа, лицо которого уже мелькало в криминальных хрониках. Только я смогу защитить ее. — Это ты, – акцентирует внимание, — похитил незамужнюю девочку посреди дня, спаситель ебанный, — мужчина закипает, ударяя кулаком об старый стол. — Это в твоем, — Азер пародирует манеру Кочовалы, — районе женщин похищают так, будто это обычный вторник. Селим-бей, ты человек ли? Так, если да, то почему думаешь, что у тебя дочь вдруг кошкой стала и приобрела девять жизней? Или она у тебя лишняя, может запасная есть? Я у тебя благословения просить не намерен, но действовать за спиной не буду; это вразрез принципам и моим, и Караджи. — Да что ты вообще можешь знать о моей дочери? — Ничего, — Азер пожимает уголками губ, — и при этом многое. И это все же больше, чем ты. Договорив, он поднимется и, снимая с вешалки свое пальто, накидывет себе на плечи. Коротко оповещает собеседника о том, что у него дела, намереваясь развернуться и уйти, но Селим пригвождает его к месту словами. — Моя дочь не стала бы молчать. — А ты слушал? — Куртулуш поворачивается лицом к нему, едва ли задетый высказанной мыслью. Разве можно ли полагаться фразам человека, чья семья забывает о существовании собственного ребенка. — Или, может, хотя бы спрашивал? Он предпринимает еще одну попытку уйти, но, дернув ручку задней двери, останавливается, протирая лицо руками и глубоко вдыхая. — Видит Аллах, я этого не хотел, — Азер рукой подзывает к себе Кочовалы, и тот на удивление соглашается, садясь за ним в припаркованную рядом машину.

***

— Мы приехали звездным небом любоваться? — Селим, сидя на заднем сидении автомобиля, подался вперед, насмехаясь. — Ты перешел черту. Азер промчал по встречке, нарушил все мыслимые и немыслимые правила. Все черты и границы были стерты, все дороги вели к дому Кочовалы, и другого шанса ни у кого из них могло и не быть. — Перекрестки – это возможность переоценить выбранное направление и найти новые пути, — игнорирует колкости водитель иномарки. От уверенности, с которой он взламывал задний вход старого уличного кафе, не осталось и следа. Азер впился глазами и руками в руль, словно видел его впервые в жизни и искал всевозможные микротрещинки на нем, пока его сердце, казалось, замедляло биение, покрываясь рваными ранами. Он не просто вскрыл козыри, он вручил их врагу на блюдечке с золотой каёмочкой, и вместо того, чтобы стать сильным с любимой женщиной, он был уверен уже только в том, что теперь будет загнан в угол своей единственной слабостью, которой отец Караджи не побрезгует воспользоваться. Ветер сотрясал кроны деревьев, разбрасывая по дороге листья, но едва ли они были заметны там, где не было света фар. Ни одной живой души вокруг, ровно как было продиктовано Караджой условие встреч. Пульсирующая венка на виске напоминала ему о том, что секунды не замерли. Если она не придет, его перекопают прямо здесь; не то, чтобы это имело значение в ее отсутствие. И если она придет, его все равно перекопают прямо здесь. Никогда не любить или любить, не получив счастья? — Знаешь, я тебе препятствовать не буду, если моя дочь придет сегодня сюда. Но и пособствовать тоже не собираюсь. — Когда она придет, — Азер смотрит на него в зеркало заднего вида, — когда, а не если. Кочовалы, откинув голову, усмехнулся, криво ухмыльнувшись уголком губ, словно охотничий пес, почувствовавший слабость и страх. Яма проглотит его, он уверен, проглотит и не подавится, как и всегда. Азер — огонь, Караджа — бензин. Это взрыв, пожар на его голову, который не оставит ничего живого ни от них, ни от самого Селима, выжигая все до тла. Словно в подтверждение его словам, передняя дверь открылась, впуская влетевшую вихрем девушку. Караджа, запыхавшаяся и суетливая, ярко улыбнулась, сверкая счастливыми глазами. — Прости, прости, в доме неспокойно, все смешалось, — она коротко чмокнула его в уголок губ, руками вцепившись в лацкан его пальто для опоры. Окрылённый удачей, Азер, ни в силах ничего членораздельного из себя выдавить, поднял уголки губ, глупо моргая, глядя на девушку. Что могут значить свинцовые пули в сравнении с тихим смехом любимой женщины. Он аккуратно коснулся большим пальцем щеки Караджи, неспешно проводя им с нежностью, копившейся в нем так долго. С заднего сидения раздалось покашливание, вернувшее пару из их личного мира, диалога взглядов и эмоций. — Ты хоть для приличия пока руку-то от нее убери.