Не уходи.

***

      Сону снова не танцует (сил в теле не остаётся) — только сидит перед давно не мытым зеркалом на холодном полу, подобрав под себя ноги, и рассматривает расползающуюся трещину в паркете: слишком часто танцевал здесь, пока в груди было тепло — пока горящие глаза не потухли окончательно.       Он шмыгает сопливым носом, облизывает суховатые губы и старается не думать о том, как красиво выглядит собственное отражение в лезвии ножа — от отражения в зеркале же становится невыносимо больно и плохо.       У Сону нет желания туда смотреть: всё равно найдёт там только синяки под глазами, высыпания, покраснения и прочие прелести его кожи.       У Сону нет желания существовать здесь вовсе. Зеркало даже ни при чём.       Однако одна причина не уходить всё-таки существует — эта причина лезет обниматься на ночёвках, зачем-то дурашливо целует в розоватые от мороза щёки и нос, а ещё частенько называет Сону зефиром или клубникой, всё ссылаясь на новый цвет волос.       И правда, он клубнично-зефирный.       Эта причина — едва ли не противоположность Сону: у неё тысяча и один стимул жить, полный запас сил и отсутствие лезвия в кармане. И всё у неё как будто бы даже хорошо — как будто бы у неё не существует проблем. Ещё эту причину Сону кличет хёном — уважительно, ласково. Приелось давно, конечно, но главное, что причине нравится, — главное, что причина не позволяет обращаться к себе, как к незнакомцу.       Причина, у которой имя Пак Сонхун, кажется слишком родной.       — Почему ты опять на полу сидишь? — голос спокойный, как и всегда. Сону приходится поднять голову и сквозь зеркало глянуть на сведённые к переносице брови, прячущиеся за оправой очков. — На улице не лето, между прочим.       — Знаю.       И подняться приходится — Сону соскребает себя, как намертво прилипший пластилин, с паркета, поправляя домашние шорты, давно испачканные зубной пастой, а после усаживается на не заправленную кровать — она скрипит, будто корчась от боли. Её тяжело не понять.       — Ты чего грустный такой? Что случилось? Снова думаешь?       Сону кивает — кончено, думает он чересчур много. И мысли все ненужные, они чужды ему, однако он их слишком хорошо развивает, не позволяя себе прервать далеко не счастливый конец. Да и не то чтобы он может — мысли у него слишком самостоятельные, они фоном проигрываются постоянно. И, наверное, плохо, когда они не вызывают ничего, кроме томимого ощущения ожидания и желания.       Наверное, это действительно плохо, только вот из рук Сону никто лезвие не вытаскивает.       Почему-то.       — Хён.       — М?       — Хочешь, я подарю тебе Мо?       Мо — верный плюшевый пёс, без которого Сону не может спать спокойно. Даже если он остаётся без объятий, иллюзия защиты и безопасности даёт о себе знать. Мо уже давно не новый: весь наполнитель скатался в странные шарики, забавно торчащие сквозь плюшевую шерсть; лапы висят, а на голове — вмятина. А ещё на спине у него появляется бойцовский шрам (как-то случайно порвался по шву, и Сону пару недель томит его открытой раной, всё никак не находя силы зашить).       Но Сону его всё равно любит — Сонхуна он тоже любит, поэтому желает счастья искренне любимым людям.       — Ким Сону, не начинай.       Сонхун никогда не балуется сахарными прозвищами, стоит Сону снова затронуть тему своего ухода, стоит Сону только мельком упомянуть о дорогих ему вещах, которые он не против раздарить близкому кругу друзей. Ценность этим вещам придаёт как раз мысль о том, что они будут под боком у родных людей, — и больше ничего.       — Чонвон-и я бы подарил все свои карточки с айдолами. Он, конечно, половину не знает, но…       — Сону, пожалуйста.       Сону не продолжает, иначе закопается по самое не хочу туда, откуда вроде как выбраться пытается. Но мысли так теснят черепную коробку, что держать их нет сил — они сами по себе говорят за Ким Сону, который часто молчит без повода и с. Внутри головы — война и мир. Сону борется не на жизнь — на смерть, когда речь заходит о потоке не радужных мыслей.       — Рики отдал бы другие плюшевые игрушки. В коллекцию ему, — всё-таки не затыкается Сону, отводя взгляд (за свои слова ему стыдно, честно, пусть он и продолжает об этом говорить) туда, где нет Пак Сонхуна — обеспокоенного, бледного, но от этого не менее красивого.       Сонхун осторожно берёт младшего за руку, поглаживая тёплые костяшки, и поджимает губы — Сону не видит, но почему-то уверен; эта привычка у хёна давно.       — Знаю, что больно, Сону-я. Знаю, как тебе больно, но… я рядом, слышишь? Всегда буду рядом, пока этого хочешь ты. Я всё ещё рядом с тобой.       — А ты останешься, если я буду вредным?       Сону поднимает голову — в глазах напротив читается очевидное беспокойство, а ещё что-то такое тёплое, отчего мертвенно бледные щёки наливаются румянцем. Сону всё никак привыкнуть не может, что хён вызывает в нём особенные чувства и ощущения — их так же много, как и мыслей, но выливаться за края они не спешат.       — Останусь.

***

      Сону всё говорит о том, что настоящие мужчины любят котов, и пытается привить к себе эту любовь, но как-то не выходит — собаки ему ближе (да и некогда любимый Джеюн-хён больше на щеночка похож). Поэтому когда Сонхун возится с бездомными котятами на улице и чешет каждого за ушком, Сону стоит в сторонке — и, конечно, молча завидует крошечным комочкам серой шерсти, потому что сказать хёну о том, что ему тоже хочется прикосновений, страшно и неловко.       Он ведь вечно позиционирует себя как не тактильного, не любящегося объятья и прочие милости, в которых себе не отказывает Сонхун, желающий получить крошечный кусочек внимания.       Сону (на самом деле) совершенно не будет против, если Сонхун прилипнет к нему, прикидывающемуся ненавистником всех тактильностей, и ни за что больше не отпустит — может быть, так станет легче.       Может быть, так появится желание жить.       — Сону-я, не хочешь погладить?       — Нет, хён, — Сону мотает головой и чешет макушку — кожа на ней сожжена и раздражена недавно осветлёнными корнями. — Пойдём домой, м? Холодно уже.       И Сонхун не смеет задерживаться: чужое состояние, особенно хрупкое сейчас, нужно беречь — он и сам это прекрасно понимает, поэтому прощается с новыми пушистыми знакомыми, поднимаясь на ноги.

***

      Сону сидит за столом уже битый час и смотрит на листы, разложенные по всей поверхности. На них написаны только имена родных людей, которых с каждым днём по одной и той же причине становится всё меньше и меньше.       Ну и ладно, ему же лучше: меньше писать — меньше рвать себя на куски, чтобы признаться другим людям (а не самому себе), что он слабый. Ему мало хочется так тупо падать в грязь перед людьми, которых он когда-то веселил одним своим присутствием.       Но теперь он не такой, ведь сил больше не остаётся никаких, — теперь он просто стеклянный мальчик, который разобьётся, только тронь его пальцем или скажи пару неприятных слов. Он, кажется, уже ничего не переживёт, но пока не может себе помочь.       Ручка, будто приплавленная к пальцам, падает на стол — Сону приходит в себя, а его взгляд снова падает на посвящение на листе:

«Дорогой Сонхуни-хён!»

      Восклицательный знак обещает счастливые начало, середину и конец, но увы и ах. Сону пробегается глазами по тому, что писал ранее, и поджимает губы.       Ничего весёлого там нет, кроме глупых рисунков, которые мало похожи на произведения искусства, зато радуют глаз — может быть, вряд ли порадуют Сонхуна, однако Сону сейчас глупо улыбается. Кривая ромашка, сгорбившись над краем листа, приветливо машет разнобокими лепестками, а кипа не менее кривых звёзд, увы, даже не светится, как того хотел бы Сону.       Это, к сожалению, не Аллея славы, где под натиском вспышек сияет каждая такая звезда, — это только попытка изобразить небо — попытка изобразить себя на нём в качестве крошечного небесного тела, которое (если судить написанному) обязательно подмигнёт Сонхуну, когда он посмотрит наверх.       Может быть, они смогут быть самыми счастливыми где-то в другой вселенной, где Сону живой, настоящий и несломанный — где он не живёт по принципу «как карта ляжет», где у него есть цели, мечты и мотивация к ним идти и не сдаваться; где он не игнорирует свои хотелки только потому, что мысль о смерти кажется гораздо привлекательнее.       В этой же вселенной всё ему кажется непоправимым, кривым и несуразным, будто ему одному не повезло, будто он один хочет исчезнуть (словом, раствориться, как дешёвый кофе в кипятке) и будто на него одного свалились все беды. Он понимает, что это не так, но с мыслями бороться уже не может.       Сону снова берёт ручку в руки и, перевернув листок, пытается сообразить, что ещё ему стоит написать. Но слова как-то совсем неохотно просятся наружу — им хорошо и в забитой доверху голове, которая заставляет тревожиться или грустить непозволительно много и долго. Сону бы предпочёл остаться без неё — предпочёл бы сделаться мёртвой душой, чтобы не думать совсем.       Ему больше нечего написать — он может разве что поблагодарить хёна за проведённое вместе время и извиниться за свой глупый поступок, за свой эгоизм и за то, что посмел стать его упавшей звездой.       Он всем пишет одно и то же: просит прощения, благодарит и говорит, что долго не грустить не нужно, мол, незачем лить слёзы из-за такого человека. Больше слов у него всё равно нет — они и при большом желании не найдутся.       Вместо слов у него есть только слёзы, которые оставляют мокрые пятна на листах. Не особо оригинальный, но искренний текст плывёт прямо за ними.

***

      Сону почему-то глупо верит в то, что прошлое даст ему шанс снова почувствовать себя живым, поможет залечить шрамы. Он всё ещё надеется на что-то даже после того, как ему сотню раз говорят «нет».       Но не тянуться к прошлому не получается, ведь там, несмотря на минусы, было хорошо. Конечно, и там его преследуют плохие мысли, но рядом есть Джеюн-хён — он внимательно слушает и помогает распутать связанные узлами цепочки в голове. Одно его присутствие (пусть и сообщениями) делает легче. Возможно, он волшебный, а возможно, просто слишком хорошо понимает.       Но будь он мальчиком по соседству, было бы проще. Сону бы позволил хёну обнять себя, позволил бы всё, чего обычно друзьям не позволяет. Он бы, в конце концов, не допустил ту ошибку — просто не посмел бы даже задуматься об этом.       Но вот он где: разбитый и сломанный, он может разве что гулять по закоулкам своей памяти и искать хорошие воспоминания, которые дополнят картину, которые склеят разбитую вазу из кусков, совершенно друг другу не подходящих. Словом, слепит из прошлого нечто хорошее, позабыв о проблемах.       Сону любит забывать плохое на время — любит тешить себя приятными моментами, любит ностальгию, но она, увы, не любит его. Она ранит, стоит ему только коснуться её тени, до которой дотрагиваться нельзя. Она лишний раз напоминает, что всё не так сладко, что были, есть и будут проблемы, на которые глаза закрывать точно не стоит.       Но Сону, наевшись этими проблемами, начинает тонуть и почему-то предпочитает молчать до последнего, пока спина не коснётся дна, а лёгкие не попросят воздуха.       Он тянется к прошлому не только потому, что там было хорошо, но и потому, что это протоптанная дорожка — это заранее известный путь с заранее известным концом. Он предпочитает не свободу выбора, а один узкий коридор, из которого всё равно придётся выйти, потому что прошлое не принимает его с такими же распростёртыми объятьями, с какими приняло бы раньше.       Всё не так и всё не то.       Сону не видит своё будущее, поэтому тонет в прошлом: пересматривает давно выученных наизусть фильмы, листает сотню раз перелистанные фотографии и, впрочем, придерживается старых вещей. А в будущем пусто — там нет ничего, к чему хотелось бы прийти. И когда лишний раз задают вопрос, мол, каким ты себя сидишь, Сону предпочитает отмалчиваться или переводить тему в другое русло, чтобы не напоминать себе о своём же скором уходе.

***

      В чашке плавает разбавленный молоком эспрессо — Сону к нему даже не прикасается, потому что пытается что-то черкануть в пустом документе. Но каждое слово ему кажется неправильным, косым, кривым, больным — всяким, но не нужным. Все нужные и верные слова будто перестают существовать — Сону предпочёл бы не существовать вместе с ними, но что-то постоянно его держит.       Что — неясно, Сону и сам не понимает, ведь все свои интересы он умудряется растерять.       Любимая группа больше не торкает, новые песни не привносят в голову мысли о том, как же хочется жить, а писательство (пусть какое-то время держи наплаву) почему-то и вовсе давит на грудь, погружая на дно. Это страшно — терять интерес к любимым ранее вещам.       Но ещё страшнее терять интерес к людям, которые окружают заботой, поддержкой и теплом. Страшно, что становится плевать.       Сону любит задумываться (особенно под шум прибоя или дождя, когда у мыслей есть простор, есть этакая свобода), но больше любит представлять — представлять, как острое лезвие погружается в бледную кожу, как малиновая кровь пачкает вымытую до блеска ванну, как он медленно теряет сознание и долгожданно исчезает. Так, как всегда хотел. Просто перестаёт быть существующим человеком. Это не пугает — пугает только перспектива чувствовать боль.       Не пугает и реакция друзей, родителей и просто сторонних наблюдателей, которые когда-то были близки. Сону ровным счёт всё равно, что они почувствуют или что скажут. Начнут осуждать? Плевать. Будут лить слёзы без остановки? Пожалуйста, ему плевать. Будут поминать добрым словом? Тоже приветствуется, но Сону всё ещё плевать. Может быть, он и хотел бы узнать, что о нём скажут в его отсутствии, но с пониманием невозможности такого исхода приходит и безразличие.       Возвращаясь к тексту, Сону пустым взглядом смотрит на абзацы, которым будто обломали руки и ноги: пустой каркас без дельного смысла, без чувств и эмоций, которые вообще-то должны возникать при прочтении. Сону не может ничего дать тем, кто следит за его творчеством, — он чувствует себя никчёмным. Чтобы быть популярным, нужно уметь цеплять, а он будто никогда и не умел — будто все те сотни читателей и не его вовсе. Кто-то подсунул и даже не сказал, что с этим делать.       Что делать, чтобы удержать аудиторию? Что написать этакого, чтобы запомниться?       Неясно. Сону остаётся жить в неведении, которое никогда и не любил.

***

      — Сону-я, ты принёс книгу?       — Извини, хён, я забыл.       И это, кажется, самая ходовая фраза.       Из-за неё Сону частенько ругается с родителями, ведь многие поручения (пропылесосить, помыть посуду, достать мясо из морозилки и прочее) просто вылетают из головы, будто она — ковш с дырками, а не полноценный закрытый механизм.       Сону не помнит ничего — даже то, что делал минут пять назад. Не помнит под вечер, чем завтракал или обедал, не помнит ни один билет и ни одну дату в нём, хотя экзамен незаметно подкрадывается и уже дышит в затылок; не помнит, закрыл ли дверь, хотя сделал это тридцать секунд назад, и потом его убивает тревожность, ведь кто-то обязательно должен позариться на его скромную студию-нору, в которую изредка заглядывает разве что Сонхун-хён.       Из головы вылетает и то, что лежит не на видном месте. Сону забывает, что в холодильнике лежит лоток с мясом, и покупает новый; забывает, что привёз с собой тучу ненужных бумаг, потому что они пылятся в куче таких же.       Зато зачем-то помнит глупые мелочи: помнит, что Чонсон-хён хочет купить пару книг о мифах и легендах разных стран; помнит, что Сонхун-хён не переносит лактозу и не пьёт кофе (даже больше — не терпит запах кофе, поэтому не захаживает в кофейни); помнит, какое пиво пьёт Чонвон-и, и, в конце концов, помнит, что Рики боится пауков и избегает даже паутины.       Голова хранит всё, кроме действительно важной информации.       Сону предпочёл бы действительно оказаться безголовым, лишь бы лишний раз не задумываться. Чтобы в голове оставалось либо всё, либо ничего — ещё не выветрившийся юношеский максимализм в его проявлении.

***

      Ему больно, но, кажется, недостаточно, чтобы просто взять и отпустить — Сону не готов терять близкого ему человека только потому, что ему так больно. Он готов потерпеть: ещё немного, ещё самую малость.       Сонхуни-хён ведь не со зла, правда? Он хочет, чтобы Сону стал лучше, чтобы он понял, что где-то там, за кулисами чёрной полосы, есть и белая.       Сону снова унижается перед хёном, даёт слабину и сомневается в своих убеждениях, лишь бы оставить родную душу рядом — так, чтобы по-прежнему было тепло, чтобы был хоть какой-то стимул жить. Хотя бы крошечная причина, которая не позволит взять в руки нож и испортить кожу шрамами.       — Ты снова обижаешься на ерунду.       Сону знает, потому что это его натура (или единственное наследство от любимой матушки?).       — Почему ты ревнуешь меня к ней? У тебя в моём сердце есть своё место, никто не станет тебе заменой.       Сону сомневается, потому что боится, что его недостаточно. Боится, что таких, как он, миллионы — Сонхун-хён может выбрать любого человека и выкинуть его из свой жизни, потому что никто не имеет права запрещать. Он боится, что после протянутых навстречу рук, после распахнутой нараспашку души и показанных шрамов снова будет больно, потому что Сонхун обязательно ткнёт в грудь и всем расскажет — будет использовать доверие против самого Сону.       — Ты тревожишься из-за мелочей, хватит.       И Сонхун действительно тычет в грудь — так, что забытая боль напоминает о себе, а затянувшаяся рана вдруг начинает кровоточить. Но Сону всё ещё хочет, чтобы он остался. Хочет, чтобы его щёки оставались зацелованно-розовыми, чтобы его руки были в тепле чужих рук и чтобы…       Чтобы чувствовать хоть что-то.       Но будет лучше, если он просто ударит себя током в двести двадцать Вольт. Так хотя бы не будет задето бедное сердце, которое разрезали на куски когда-то давно и смогли только развести руками, одолжив лавандовый пластырь. Что с ним делать — не сказали, но Сону и так всё ясно: помощи он не получит, ведь никто не хочет возиться с калеками.       Приходится брать всё в свои изрезанные руки.