Пожар

      Его руку впервые обожгло примерно в шестнадцать. У кого-то это случалось позже, у кого-то раньше. А значило лишь одно – на ладони появились инициалы чужого имени.       L.W.       Заветные буквы Джером боялся увидеть – рефлекторно натянул рукав до самых кончиков пальцев и только спустя час обнаружил изящные, будто пером выведенные символы. Слишком красивые для его худых рук со сбитыми костяшками.       Никого с такими инициалами он не знал и, откровенно говоря, не хотел знать. Только в самом детстве, когда мама и папа были живы, Батлер верил во что-то волшебное, таинственно-манящее в сказках о соулмейтах. А теперь он совсем один и пусть так будет всегда. Родственная душа – ну уж нет! Не для мальчишки, который живёт на улицах Запретных Земель и наверняка только чудом дотянет до тридцати.       После каждой тренировки у него горели мышцы. Преподаватели не щадили, несмотря на то, что почти все обучающиеся в Пажеском корпусе были здесь не во имя защиты Октавии и её ценностей, а для получения высокого статуса и в идеале уютного кабинета где-то подальше от битв. Преподаватели особенно не щадили тех, кто каждую неделю устраивал дуэли, поэтому Люмьер свыкся с болью в мышцах.       Он настолько привык к этому, что игнорировал обжигающее чувство рядом с шеей, тянущееся вдоль позвоночника, пару дней. Может потянул что-то, когда падал на тренировке – не так важно.       Было.       J.B.       Инициалы заметил его однокурсник, когда они переодевались после тренировки. Он спутал их с чьей-то издёвкой – будто кто-то криво наспех написал чёрным маркером оскорбление так, чтобы Уолдин не обратил внимания сразу. Потом парень уже рассмотрел буквы, сначала искренне удивляясь тому, что у Люмьера они появились только сейчас, а потом начав стебать за это.       Джером не знал, были ли у Скэриэла на коже инициалы. Тот их не боялся, не ждал – тем более. Скорее считал ещё одной слабостью человеческой натуры, лишней болевой точкой, которая ему не нужна. Даже если бы под футболкой у него находились заветные буквы, он бы никогда их не показал. И они бы точно никогда не принадлежали Джерому.       Батлер, пусть и не верил в сказки, а всё равно надеялся, что неизвестное L.W. преобразуется в Scariel Law.       Хотя бы отзовётся жаром на близость полукровки.       Но Лоу холодными пальцами вёл по изящным буквам на ладони, не обжигал нисколько, только раздражал своим любопытством. Впрочем, низший его любил. Глупо, безнадёжно. А потому не отдёрнул руку даже когда услышал, что инициалы могут принадлежать чистокровке.       «Слишком изящные, – объяснял Скэр, – я видел такие в Центральном районе».       Джером хотел в тот день срезать кожу, навсегда избавившись от букв, но его остановила неожиданно приятная мысль: не одному ему страдать с клеймом от чистокровного.       Может, где-то в вычурном особняке какая-то высокомерная особа разносила свою комнату от негодования и искала врачей, чтобы избавиться от позорных, низших букв.       Люмьер разнёс на дуэли своего одногруппника, насмехающегося над «кривыми буквами», который, впрочем, поделился с ним, что инициалы принадлежат далеко не полукровке, как Уолдин полагал изначально, а низшему. Буквы шли резче, были толще, походя на граффити в бедных районах.       Он благополучно отбыл своё наказание за дуэль и при первой же возможности сфотографировал инициалы на шее в отражении зеркала. Где-то в глубине души парень жалел, что никогда не сможет увидеть их напрямую, не на снимке или с описания других людей.       Отчасти это пугало его.       Плохой знак.       Когда Уолдин, уже патриций Соларуса в Академии Святых и Великих, на Рождественском балу зажимался с Гедеоном в библиотеке, шею совсем слегка обожгло. На секунду, незначительно. Он даже не подал вида, потому что знал – метка не изменилась никак, но определённо отреагировала на человека рядом, скрывающегося среди полок и нагло подслушивающего. Инициалы постарались привлечь его внимание и лишь заставить искать, чему он воспротивился.       Тем не менее в уборной Люмьер оттянул ворот своего костюма, сделал новую фотографию лишь для того, чтобы убедиться, что всё осталось прежним. До сих пор резкое J.B., о котором пока даже Хитклиф не знал. Личное – это личное.       Но какой низший вообще смог забраться в самую глубь Центрального района?       Джером никогда не занимался коллекционированием. Ни времени, ни желания не находилось, а лишний хлам ему, человеку, который привык в стрессовой ситуации расправляться с мусором, был не нужен. Однако у него за два года появилось несколько пар перчаток: тканевые, из кожзама, без пальцев – их большинство. Всё для того, чтобы скрыть изящную метку. Сначала перчатки неприятные и инородные, но со временем они становились более привычными и даже полезными – защищали от грязи, которой в Запретных Землях много.       Кажется, у Батлера начала развиваться мизофобия.       Он даже запомнил это слово, однажды сказанное Скэриэлом между делом.       За ним – беглецом – установили слежку в надежде, что он выведет на Лоу. По пятам шёл крупный мужчина, от которого Джером прятался в стрип-баре, где его руку тут же обдало жаром, как тогда. В библиотеке. Там он старательно сдерживал неожиданный, почти инстинктивный порыв выйти.       Скэриэл был прав: родственная душа – это болевая точка, которая потянет на дно. Судьбе плевать на обстоятельства, законы и готовящиеся восстания. Настоящий костыль.       В толпе пьяных низших и полукровок ни намёка на чистокровного на первый взгляд. У Джерома не было возможности рассмотреть улюлюкающую толпу, но подсознательно он надеялся, что Скэр просто ошибся, а инициалы принадлежат кому-то из присутствующих в баре, НЕ чистокровному.       Но ебаная судьба.       И ебаный, появившийся словно из воздуха, Люмьер Уолдин, с которым Скэриэл просил быть осторожнее.       Его касание словно на секунду погрузило в пламя не руку, а всего Батлера. Буквально несколько мгновений – и тепло снова кололо лишь ладонь. Царапало раскалённой иголкой. Низший знал, что это значило. И знал, что опять будет бояться взглянуть на свою руку. Возможно, уже всегда, потому что, пока они с Люмьером обменивались колкостями, сердце стучало бешено.       Нетнетнетнетнетнетнетнетнет.       «Да, – думает Люмьер, сидя за письменным столом и рассматривая фотографию своей шеи с выведенным вместо привычных инициалов именем – Jerome Butler, – вот ты и нашёлся».       Уолдин наблюдателен. Достаточно наблюдателен, чтобы отвлечься от обожжённой шеи и понять, что его флирт и желания касаться часто-часто не от волнения и страха быть пойманными. Это почти инстинктивно.       Он понял всё, когда встревоженный низший только ворвался в бар, горячей вспышкой. Потом неосознанно запустил фейерверк из предрассудков и сомнений. Но его тёмные глаза были самыми честными.       Кажется, он и Батлер могли сгореть в тот же день.       Люмьер читал, что это нормально и больше ему не было страшно. Даже когда в их вторую встречу Джером предсказуемо притащил Скэриэла и приготовился стрелять в грудь Уолдина. Тот хитро улыбался ему и видел в тёмных глазах вопрос: «Каково это, убивать человека, которого судьба назвала твоим истинным»?       Где-то писали, что так же страшно как самоубийство.       Впрочем, Люмьер впервые ощущал себя настолько живым.       Джером ощущал себя загнанным в угол зверьком, которого гнало в могилу собственное тело. Он так и не взглянул на ладонь после первой их встречи – лишь мельком видел, что инициалы сменились чьим-то витиеватым, хитрым именем, и быстро прятал его за плотным материалом перчатки.       Только она не спасала от правды – а правда была известна им двоим. Она снова жгла ладонь и шею.       Мысленно Джером благодарил Люмьера, что он не давал даже намёка при Скэриэле. Смог унять любопытство и сдержать град неуместных подкатов.       Но лишь для того, чтобы при третьей их встрече за барной стойкой в одном из клубов Запретных Земель увлечь в игривый спор, сбить с толку и предложить бартер. И что-то тянуло Джерома в этом участвовать.       Скэриэл был прав.       – Думаю, – начал Люмьер, – так забавно, но мы знаем друг о друге нечто личное, но игнорируем это.       Джером сразу же весь напрягся. Он молчал упрямо, пока Уолдин сверлил его взглядом. Его глаза серые, словно свинцовые тучи, в приглушённом свете совсем потемнели и стали походить на угольки. Кажется, даже слегка грели.       Или это опять от руки? Но приятно и почти не больно.       И Люмьер словно мысли читал:       – Мы стали привыкать друг к другу. Уже почти не жжёт. – Он поднял уголки губ в улыбке.       И он был абсолютно прав, потому что оставляемые ими двоими невидимые, случайные ожоги превратились в приятное, будто ласкающее тепло. Но Джером ненавидит чистокровок, а в особенности Люмьера, который бы точно вызывал у него лишь подозрение и тревогу в любой другой ситуации. И сейчас он поспешно прятал левую ладонь и без того скрытую под перчаткой.       Но Уолдин и не тянулся к его руке, хотя давно понял, где искать собственное имя. Вместо этого чистокровный скинул капюшон – Джером чуть не закашлялся от страха, но на голове оказалась ещё и серая шапка, удачно скрывшая волосы, – и повернулся спиной к низшему.       Надпись на его шее скрывалась наполовину, и Джером легко мог прочесть лишь Butler.       Когда Люмьер чуть опустил ворот, парень увидел своё имя полностью.       А потом сбежал.       Батлер никогда никому не показывал новую метку на руке. Да и знал – только знал, не видел – о ней лишь Люмьер. Скэриэл не понял, привык к тому, что Джером чуть ли не моется в перчатках, был уверен в собачьей преданности низшего и его подозрительности по отношению к Уолдину.       У того не было чувства, что он предавал Лоу. Только чувство предательства самого себя, но казалось оно не таким противным, как ожидал Батлер, а всё его сопротивление походило на излишнюю гордость. У него параноидальный страх перемен, которые приближались снежной лавиной.       Люмьер впервые увидел изящные буквы своего имени, когда Джерому было всё равно. Когда он слишком устал и не знал, куда двигаться дальше. И Уолдин читал в его глазах: «А стоит ли вообще сопротивляться, скрывать очевидные вещи и просто существовать?»       А потом находил ответ там же – «Нет».       Поэтому Джером не сопротивлялся больше и не прятал левую руку. Лишь вздрогнул один раз, когда касание чистокровного отдалось теплом, и второй – когда он, уже сняв перчатку, поцеловал дрожащие пальцы и потом аккуратно поместил ладонь на свою шею.       На ощупь кожа была обычной, гладкой и горячей, но Джером знал, что там его имя.

***

      Джером продолжает вести счётчик встреч, и сегодня их десятая. Ему уже не совсем всё равно, хотя он старательно притворяется смиренно спокойным, когда Люмьер целует его или приобнимает. Ему совсем не всё равно, когда он гладит его ладонь или даже просто сжимает её в своих пальцах – там не просто тепло, а приятно до дрожи.       Джером слишком поздно понимает, что это входит в привычку.       Их встречи с исключительным обменом информацией из машины, углов клубов и баров перетекли на съёмные квартиры – каждый раз новый адрес. Уолдин каждый раз видит напряжение низшего и с усмешкой слушает его бурчание из угла гостиной, мол, зачем снимать помещение на час, если разговор занимает не более десяти минут. Джером ждёт... чего-то плохого.       Люмьер не даёт и повода даже когда Батлер доверчиво проходит дальше коридора и устраивается в кресле. Люмьер всегда позволяет себе максимум один поцелуй и Джером делает вид, что ему всё равно.       – Не думал, что тебя наёбывают на пару сотен данар? – Сегодня он сидит на диване.       Люмьер занимает один из стульев на объединённой с гостиной кухонкой. Перед ним на столе тонкая папка, в которую он так и не заглянул. Сейчас только и может бороться с болью в голове, которая пришла вместе с сессией.       – С чего бы?       – Чистокровным завышают цены на всё.       Уолдин об этом, конечно, прекрасно знает, но задаёт вопрос лишь потому, что Джером не только неожиданно сам начинает разговор, но и произносит примерно на четырнадцать слов больше, чем обычно. Боль сразу отходит на второй план.       – Я заказываю через сайт. Там у меня аккаунт полукровки.       – На сайте уже изначально всё завышено. – Парирует Батлер. – Радуйся, что камеры ни разу не стояли.       И Люмьер невольно улыбается, подперев подбородок кулаком:       – Может, ты тогда будешь снимать квартиры?       – Может. – Джером неопределённо жмёт плечами и отворачивается к стене.       Уолдин почти мирится с тем, что разговор на этом может быть закончен, но продолжает спустя пару минут:       – Я тогда при встрече буду отдавать.       – Не надо. – Тут же противится Батлер, нахмурив брови.       – Могу тогда привозить еду.       – Ничего не надо.       – В Центральном районе есть несколько неплохих кафешек. – Не отступает Люмьер.       – Я не хочу чувствовать, будто обязан тебе чем-то. – Джером повышает голос и возвращает раздражённый взгляд на Люмьера.       Видит, как тот весь напрягается, становится непривычно серьёзным и пытается спокойно объяснить:       – Ты обязан только приносить мне информацию, которую я прошу.       – Не притворяйся хорошим. – Джером резко поднимается с дивана, но будто теряется в пространстве и остаётся на месте.       – Я не притворяюсь ни каким. Я – это я. Ты это знаешь. – И кивает на его левую руку, которую низший тут же прячет в кармане толстовки.       Слова в горле сами застревают, потому что Люмьер прав. Как бы Батлеру ни хотелось противиться их связи, он чувствовал настроение Уолдина, а иногда и его приближение. Не по жжению в руке – оно давно прошло, потому что они и правда привыкли друг к другу. Это что-то сложное, какие-то химические процессы в организме, с которыми низший до сих пор боролся.       – Я не хочу причинять тебе боли. – Люмьер тихо поднимается, однако к Джерому приближаться не смеет. – И тем более к чему-то принуждать.       – Ты постоянно меня целуешь. И касаешься. – Низший понимает, что это по-детски, но не находит, что ещё может ответить.       – Я спрашивал разрешения. – Правда, и Джером не был против, потому что ему всё равно. Только ему не всё равно совсем. – Ты всегда можешь меня попросить остановиться.       Джером сдаётся, опускаясь обратно на диван.       – Как хочешь.       Он слышит, как Люмьер вздыхает, и весь сжимается, готовясь к злости или раздражению. Вот сейчас запустит что-то тяжёлое тёмной материей. Или сам Джером полетит в стену.       – Я могу подойти? – Удивительно спокойно спрашивает и по интонации будто даже улыбается.       – Как хочешь.       – Нет. – Посмеивается Уолдин. – Ты говорил это, когда я спрашивал про поцелуи и касания.       Джером давит на плотно сомкнутые веки пальцами, старательно игнорируя Люмьера.       – Я много чего хочу. – Тише добавляет он. – Но мне нужно, чтобы хотел и ты. Я могу подойти? – Снова спрашивает и терпеливо ждёт.       У них впереди чуть меньше часа, но этого вполне хватит, чтобы получить ответ. Джерому нужно несколько минут, чтобы сдаться воле судьбы – он резко кивает, и Уолдин аккуратно подходит, присаживаясь на журнальный столик напротив.       – Могу коснуться?       Снова кивает, а Люмьер гладит красные волосы и медленно опускается к левой руке, отнимая её от лица.       – Поцеловать?       Сомневается с минуту, но в итоге опять кивает и, приоткрыв глаз, пристально наблюдает за тем, как Уолдин стягивает его перчатку и целует пальцы. Каждый, потом ладонь, отчего всё тело вновь словно тает под действием приятного тепла. Батлер ждёт ещё вопросы, но чистокровный замолкает и лишь гладит метку на горячей коже.       Тогда Джером, ведомый, вероятно, полным хаосом в своей голове, спрашивает сам:       – Что ты ещё хочешь?       – А ты готов услышать? – Нежно улыбается Люмьер.       – Если спросил, то да.       Но ответа сразу он не получает. Вместо этого Люмьер перестаёт гладить его ладонь и полностью погружается в себя, взглядом проходится по рукам, коленям, лицу – всему Джерому. Теперь очередь низшего быть терпеливым, но тот с удивительной лёгкостью справляется.       Если бы сомневался – уже бы сказал.       – Хочу приезжать к тебе не за информацией, а просто появляться, когда меня тянет желание тебя обнять. Или тревога. Вообще, тревога чаще... Почти всегда. И, когда я приезжаю, узнаю, что не просто так – ты всегда после каких-то передряг. И я хочу, чтобы ты был осторожнее.       – Я не про это... – Тихо перебивает Джером. – Ты притворяешься.       – Я могу сказать и то, что ты хочешь услышать. Потому что ты во многом прав насчёт меня. – Он улыбается так легко, будто не признал секунду назад все грехи, которые ему навязал Джером. – Сначала я хочу увидеть всего тебя, каждый участок кожи, чтобы найти случайно разбросанные по ней самые чувствительные точки. Я не представляю, как много времени это займёт, но в моих фантазиях я словно с каждым касанием снимаю с тебя напряжение. – Он опускает голос до приятного шёпота, который действует на Джерома гипнотически. – Словно раздеваю всего тебя и нахожу свободного от предрассудков, страхов и сомнений. И тогда ты не говоришь мне поступить так, как я этого хочу, а требуешь того, чего хочешь ты.       Батлер забывает дышать, пытается безуспешно слиться со спинкой дивана и пробить грудную клетку собственным сердцем – самое опасное оружие. Люмьер снова гладит руку и, как и говорил, каждым касанием снимает с Джерома мысли о том, что нужно остановиться. Он только может закрыть глаза в надежде, что так будет лучше, но обманывает сам себя, ведь так чувства обострены. Так фантазия чистокровного распространяется на них двоих.       – Хочу твои руки на шее, – Уолдин правда заставляет Джерома поместить пальцы на надпись, но в ту же секунду ведёт выше, – и будет прикольно, если ты сожмёшь волосы. – Тут ведётся Джером и совсем слегка сжимает, путая пальцы в гладких прядках. Он не знает как, но ощущает Люмьеровское ликование. – Не важно, будешь ты доминировать или я, или мы вообще никогда не дойдём до такого, главное – это будешь ты. И я хочу, чтобы тебе стало хорошо.       У Джерома сбивается таймер, и кажется, будто они лишние часа три здесь сидят. Но, будь оно так, хозяин квартиры их бы вышвырнул или потребовал бы оплату, как за весь день.       Надо будет снять на сутки, – думает Люмьер. Или Джером. Они не особо поняли.       Им жарко не от меток и это походит на болезнь.       У Джерома полная уверенность, что он умрёт от неё, поэтому спросить уже на так страшно:       – Ты меня правда любишь? – Всё ещё не открывая глаз – он и без этого чувствует, как Уолдин уверенно кивает. – Слишком быстро...       – Некоторые люди просто не позволяют себе влюбляться. – Люмьер находит объяснение чересчур легко. – Я к ним не отношусь.       – В чём тогда ценность такой любви?       – А в чём ценность задушенных чувств? – Вопросом на вопрос, но так метко, что Джером не находится с ответом и всё же открывает глаза.       Люмьер достаточно далеко, чтобы чувствовать себя в безопасности, но достаточно близко, чтобы желать надавить на его затылок, сведя расстояние к минимуму. И бороться с этим почти физически больно.       Джером умрёт от жара – он уверен. Так почему бы и нет? Почему бы не перестать бороться с судьбой хотя бы в этом?       – Если я соглашусь сделать то, что ты хочешь, ты потеряешь ко мне интерес? – Спрашивает с опаской и подсознательно торгует сам с собой.       – Это не рынок. – Снова читает мысли Люмьер и отвечает на вопрос вместе с тем. – Я назвал небольшую часть того, чего хочу, и моих желаний точно станет ещё больше. Не уверен, что нам хватит всей жизни. Как минимум, «раздеть» тебя от сомнений простыми касаниями не выйдет.       Джером поджимает губы и хмурится, будто злится на самодовольную ухмылку Люмьера и его излишнюю уверенность в себе. Но на самом деле решается. Повторяет, что умрёт сегодня, потому что жарко. Жарко. ЖАРКО.       – Ты хочешь проверить? – Спрашивает он спустя долгую паузу и ощущает, как диван рядом с ним по обе стороны прогибается.       – Очень. – Люмьер шепчет в самые губы. – Разрешишь?       Батлер разрешает.       Разрешает вообще всё, а Люмьер не понимает – или намеренно уточняет каждый свой шаг, пока не склоняет всё к игре, походящей на «Горячо-Холодно». Только «Больше-Меньше». Для Джерома почти всегда – «больше». Люмьер вынуждает его повторять почти каждую секунду, зацикливаясь на одном месте. По шее мажет губами долго-долго, исследует и, когда Джерома вдруг будто током пробивает, прикусывает кожу там же, срывая первый удивлённый стон.       Батлер не сразу понимает, что на нём красными пятнами рисуют карту, по которой Люмьер потом будет ориентироваться и одними нежными касаниями доводить до иступления.       Люмьер останавливается на груди, когда его телефон начинает вибрировать. Подбородком он упирается в солнечное сплетение, словно не хочет отстраняться от краснеющего и задыхающегося Джерома, и разговаривает с разгневанным хозяином квартиры. Терпит все его крики и вежливо уточняет, сколько будет стоить дополнительные пару часов.       Ему точно завышают, но кто он такой, чтобы торговаться?       Телефон небрежно кидает прямо на старый ковёр перед диваном и хитро улыбается, наблюдая за тем, как Батлер жмурится, плотно сжимает губы и готовится снова сдерживать стоны. Только Люмьер не торопится. Лишь поправляет красные волосы.       – Больше. – Наконец хрипит Джером.       Чистокровный медлит, нарушая собственные правила – за это мысленно Батлер материт его всеми известными ему эпитетами. И даже ёрзает, разочарованно вздыхая.       – У нас достаточно времени. – Объясняет Уолдин. – И у нас не выйдет с проникновением. А значит я могу быть более... размеренным.       – С чего? – Почти возмущается низший.       – Не знаю, какого ты обо мне мнения, – на самом деле знает, просто веселится, – но я не таскаю с собой презервативы и смазку.       И не ухмыляется он только потому, что Джером его одаривает взглядом, который даже чистокровный пятилетка с гиперопекающими родителями расценил бы как: «Ты долбоёб».       – Ты вообще в курсе, для чего большинство таких квартир сдаётся? – удивительно спокойно, без категоричности интересуется Батлер.       – Чтобы жить?       Уолдин знает, что это, вероятно, неправильный ответ, но неожиданный смешок, сорвавшийся с губ Джерома, дорогого стоит.       – Ага, без плиты, нормального холодильника, но поближе ко всяким клубам? – Продолжает словно насмехаться Джером, нерешительно зарываясь пальцами в светлые волосы. – Чистокровные снимают такие квартиры, чтобы встречаться с полукровками-любовниками тайно от семьи. – А затем задирает голову, демонстрируя удивлённому Люмьеру шею с парой красных отметок, и находит дверь в ванную. – Там есть маленький шкафчик или полка. В них смазка и презервативы. Не думаю, что сильно хорошие, но... лучше об этом не думать.       Люмьер, конечно, думает. Он предлагает не торопиться и снова возвращается к ласкам, из которых Батлер ловко выпутывается, чтобы попасть в ванную.       Ему почти необходимо. Ему надо всё и сейчас, потому что потом он умрёт от жары – хотя ему уже не так жарко, но он не хочет признать, что просто оправдывает свою импульсивность.       Люмьер его ждёт на диване и с недоверием улыбается, смотря на пачку презервативов и смазку, которые низший оставляет на журнальном столике. Не спрашивает, что же случилось, и послушно подаётся вперёд, когда Джером, удивлённый его бездействием, сам тянется за поцелуем.       – Больше. – Повторяет более требовательно и злится с умиления, с которым чистокровный на него смотрит.       Но эта злость уходит напряжением вниз, когда Люмьер ловко возвращает парня обратно на диван, подминая под себя, чтобы продолжить выискивать на нём координаты эрогенных зон.       Немного на животе и боках.       Почти везде на бёдрах.       Точно было бы несколько на спине, если бы Джером не прекратил ленивые ласки, неловко отпихнув от себя Люмьера.       У него стоит. У них обоих. Но Джером лишь чудом не теряет рассудок, пока Люмьер выглядит вполне собранным. Лишь немного растрёпаны волосы и рубашка помялась.       Уолдин понимает, что правда может зайти дальше.       Сделать больше. Больше. Больше.       Раздевая с каждым касанием, как в фантазиях. Он понимает, что это осуществимо, когда поддаются и хотят быть раздетыми. Люмьер тоже хочет, и как только Батлер проявляет инициативу, он помогает ему стянуть с себя рубашку. Замирает над ним, давая быстро провести пальцами по оставленному в далёком детстве шраме на боку. Люмьер позволяет себя раздеть, изучив касаниями спину и торс, перебраться руками на шею, как он хотел.       Пока Джером давит на его затылок, заставляя опереться одной рукой справа от его головы, быть ближе к лицу и даже не целовать, а просто смотреть – в ответ на воинственный взгляд смотреть с любовью, как, вероятно, на низшего никогда не смотрели, – пальцами Уолдин аккуратно забирается под резинку трусов – последнего куска ткани на теле Батлера – и быстро избавляется от них. Низший помогает, неловко ёрзая и спинывая боксеры со своих ног. А потом задерживает дыхание, прислушиваясь к себе. Каково это – чужая ладонь на члене? Звучит непредсказуемо и опасно. Для Люмьера это очевидно, поэтому все его действия самые предсказуемые и осторожные: погладить, растереть выступивший предэякулят, немного сжать у основания и позволить толкнуться в ладонь, когда появляется привычка. Он медленно опускается к шее, чтобы осыпать её поцелуями и укусить ещё несколько раз по чувствительным местам, сорвав больше тихих, сдержанных стонов.       – Больше.       Люмьер резко, несдержанно выдыхает в чужое плечо и ладонь быстро перемещает на ягодицы, давит средним пальцем на анус. Не намеревается проникнуть, просто показывает и будто разрешения спрашивает на то, чтобы правда это сделать.       Джером разрешает и, ёрзая на подложенной под поясницу декоративной подушке, долгие минут двадцать терпит подготовку – ни на какие «больше» Люмьер не реагирует, размеренно толкаясь пальцами, надавливая на стенки и зацеловывая плечи, смешивая нежность с откровенными комплиментами. Джером горячий, такой желанный и неожиданно страстный, глупенький, но совсем не в плохом смысле – только в самом нежном. Слишком торопится. Слишком боится, что всё прекратится, и Уолдин поэтому ему несколько раз повторяет, что он здесь и совсем не сомневается, чтобы целовать в губы.       Душно и от смазки пахнет химозной клубникой, которая не раздражает лишь потому, что в неё подмешано что-то вводящее в возбуждающий транс. Он окутывает их двоих, но Люмьер за всё обучение в Пажеском корпусе сформировал невероятную выдержку.       Он ждёт, когда Батлер полностью расслабится, чтобы сразу толкнуться в податливое тело на половину под удивлённый вздох. Без сопротивления и боли. Парень под ним снова задерживает дыхание, не двигается, прислушивается к себе, а Люмьер следит внимательно, улавливая каждую его эмоцию. Ждёт согласного кивка, чтобы медленно войти до самого основания и оставить короткий поцелуй на губах, на щеке, подбородке. Свободной рукой огладив впалый живот, он сжимает пульсирующий член, упирающийся в живот и слышит тихое шипение под собой, скрывающее стон.       Ему приходится отстраниться от горячего тела и притянуть ближе, заставить бёдра чуть съехать с подушки, чтобы толкаться под нужным углом. Так, чтобы каждое движение ощущалось, как фейерверк, заставляло задыхаться от удовольствия и желания.       Люмьер берёт медленный темп, слушая протяжное мычание и редкие несдержанные стоны, которые низший тут же пытается заглушить укусами на собственных губах и пальцах. Он сам немного задыхается от переполняющего его чувства удовольствия и ни с чем не сравнимой страсти. Слишком ярко, как в книгах для взрослых.       Джером часто дёргается бёдрами невпопад, сбивая ритм. Намеренно – Люмьер это чувствует, но не ведётся, ускоряя темп почти незаметно, потихоньку, в какой-то момент начиная вбиваться глубоко и часто. Тогда выдержка почти что выпускника Пажеского корпусе даёт критические ошибки: он изучает губами и руками чужое тело, выделяющиеся из-за прогиба в спине рёбра и рельеф мышц, шепчет глупости, ощущая, как Джером сжимается от простых разговоров во время секса. Уолдин называет его милым, подмечает, что он весь дрожит, так сладко стонет, горит. Это всё абсолютно сбивает с толку Батлера, который не знает, как ответить.       «Молчи» и «хватит».       Люмьер ничего не может с собой поделать – слушается совсем недолго, снова описывая свои ощущения: «Ты такой нетерпеливый, уйми немного свои бёдра».       И он уверен, что у Джерома от таких откровенных замечаний что-то перемыкает, потому что его бёдра наоборот двигаются навстречу ещё быстрее. Колени сжимают торс – и уже не отстраниться. Только доводить до конца, ощущать руки на шее, вплетающиеся в волосы пальцы, которые оттягивают слегка болезненно, как Уолдину и хотелось.       Батлер чувствует, как Люмьер расплывается в улыбке, когда ловит губы низшего своими, увлекая в очередной поцелуй. Их хочется укусить. Потому что Джером не верит, что может быть так сахарно-нежно. Не с ним. С ним вообще никак быть не могло.       Он уверен, что Люмьеру вообще заебись – не ему замша неприятно трёт кожу на лопатках, но Джером бы соврал, если бы сказал, что сейчас ему это сильно мешает. Ему впервые так на всё плевать. Ему хочется кончить и одновременно так страшно. Страшно, что закончится и станет не всё равно. Он сдерживается, как может, но умелые руки Уолдина своего добиваются – Джером чувствует, как его волной накрывает удовольствие, словно от залпом выпитого алкоголя. Теряется на несколько секунд в пространстве и не сразу понимает, что запачкал чужую ладонь.       Мысленно Батлер благодарит Люмьера за то, что тот наконец-то заткнулся и замер, не позволяя себе двигаться. Он даёт отдышаться, а сам медленно выходит и наспех ласкает сам себя, кончая в презерватив. Тело ощущается липким от пота, но Джером не отпускает, всё так же давит на затылок и медленно кладёт вторую руку на сильную спину.       Ему вдруг невыносимо страшно оставаться одному. Всё кажется предсмертной агонией, и, когда наступает тишина, которой не мешает даже их тяжёлое дыхание, Батлер боится. Он признаётся самому себе, что ему не хочется одному. Ближайшие минут десять – минимум. Всё из-за неожиданного чувства опустошения и одиночества – старого и противного.       Люмьер пытается подняться, но Джером тут же прижимает его обратно.       – Я не хочу. – Шепчет неопределённо и плотно, до звёздочек закрывает глаза.       Уолдин тихо хмыкает, аккуратно перемещая чистой рукой ладонь низшего со своего затылка на губы. Целует метку, наблюдая за тем, как тот продолжает хмуриться и бояться.       – Посмотри на меня. – Просит тихо, невольно расплываясь в радостной улыбке, когда Батлер всё же слушается. – Я здесь. И буду ещё минут сорок точно. А в перспективе – останусь рядом навсегда. – Успокаивает, большим пальцем оглаживая контуры букв. – Сейчас надо помыться. Пойдёшь со мной?       – Нет. – Джером не думает толком и отвечает больше рефлекторно.       Лишь спустя пару секунд понимает, что лучше бы пошёл. Лучше бы не оставался в одиночестве. Хуже уже не будет.       Или лучше?       Ему пока тяжело принять тот факт, что всё хорошо и спокойно.       – Тогда я дверь оставлю открытой.       И правда оставляет. Перекрикивая шум воды, рассказывает о ерунде, о том, что гель для душа здесь такой себе и в следующий раз – следующий раз, чёрт возьми – лучше брать квартиру с кроватью. Какая-то бессмысленная чушь, которая, впрочем, хорошо отпугивает страх перед одиночеством и будущим.