Горячий завтрак

      — Горячий завтрак необходим, если не обязателен. Никогда не знаешь, когда ты поешь в следующий раз и поешь ли ты вообще, — говорит Рома, накладывая мне и себе яичницу. Я стою, прислонившись лопатками к стене и заложив руки за поясницу; пальцы зачем-то ощупывают шершавые кухонные обои. Запах жареных яиц жирный и отвратительный. Меня тошнит.       — Это ни к чему, — я смотрю в тёмные глаза Ромы, пытаясь не обращать внимание на блестящую бело-рыжую мерзость, которую он продолжает перекладывать в тарелки. — Я прихожу к тебе не затем, чтобы ты готовил мне яичницу на завтрак.       — Яичница на завтрак гарантирует, что ты придёшь ко мне ещё, а не умрёшь от голода в ближайшие пару дней.       — Ничто не гарантирует, что я приду к тебе ещё.       Рома подходит ко мне.       — О, я прекрасно знаю, что придёшь. Ты будешь приходить ко мне, пока в этом скелете, — он сжимает кости моих плечей до боли, — ещё теплится жизнь. Я тебе нужен.       Он целует меня, и я механически отвечаю, хотя уже давно не знаю, нужен ли. Удовольствия от секса теперь почти нет — я лишь чувствую что-то похожее на моральное удовлетворение, когда мне причиняют сильную боль, а с этим лучше справляются клиенты, чем любовники.       Кажется, мне уже очень давно ничего не нужно. Может быть, и боль уже не нужна, и жизни в этом скелете давно нет.       Но Рома прав, я всегда прихожу. Это, наверное, странно. Ещё более странно то, что я сажусь с ним за стол и ем его «необходимый» горячий завтрак, и даже стараюсь не давиться, хотя мне всё равно, обидится он или нет.       Возможно, так всего лишь проще. Если я откажусь, он будет долго выносить мне мозги.       В конце концов, если отвлекаться, раздирая ногтями ладонь опущенной под стол левой руки, и не дышать носом, это склизское бело-рыжее месиво вполне можно затолкать в глотку. И поцелуй масляно-жирных губ на прощание выдержать можно. И ощущение огромного давящего кома в желудке не слишком непереносимое.       Особенно если знаешь, что оно не слишком надолго. До тех пор, пока я не заверну за угол дома, где Рома уже не сможет увидеть меня из окна.