Благодарность

— Я люблю тебя… Их дыхание ещё рваное. Грудная клетка Юнги высоко вздымается, а сердце громко стучит о неё, словно пытается пробиться наружу. И он молчит. Чимин ждёт. Сначала, затаив дыхание, ответного признания, а потом всё напряжённее ловя хоть какой-то звук. Но нет. Спустя время, кажущееся чёрной дырой, что засасывает в себя жизнь, он поднимает голову и смотрит в темноту, силясь поймать хотя бы взгляд. Юнги лежит, закрыв глаза и положив руку на лоб, прикрываясь от лунного света, настырно пробирающегося сквозь щели штор. Неужели спит? Взгляд Чимина медленно скользит по скуле, линии подбородка, шее, ключице… Сколько раз на репетициях он мечтал прикоснуться к нему: провести по лицу кончиками пальцев, едва ощущая тепло кожи, немного надавить на угол челюсти, царапнуть ногтем вдоль артерии на шее и почувствовать в ней толчки крови, которые будут ускоряться от его, Чиминовых, ласк… — Это не любовь, — губы Юнги капризно изгибаются. Чимин смотрит на них, пытаясь понять услышанное. Вот так просто и категорично. Не смотря и шевеля лишь губами. Слова в никуда. А на самом деле в глубину того, что Чимин назвал бы душою. — Ты не можешь… — Это простая благодарность. Снова безапелляционно и без возможности возразить. А возразить Чимину хочется. Вот только… — Контракт подписан, можешь не переживать. — Контракт? — Да, я на ближайшие три года в твоём распоряжении. — Я не понимаю… Не ответив, Юнги приподнимается и слепо шарит рукой по прикроватной тумбочке: — Бля, да что за… А, вот… Он сгребает подушку, сдвинутую их телами почти на край, и укладывает её под шею. Щелкает зажигалка. Терпкий запах табака с нотками чернослива окутывает кровать и мысли Чимина. Задавать вопросы бесполезно — Юнги скажет только то, что посчитает нужным. Но мысли, взявшие разгон, уже рвутся из Чимина никому ненужными фразами: — Ты считаешь, что я… всё это из-за… контракта? Долгий выдох — новая порция дыма, въедающегося в кожу, в лёгкие, в глаза, в мысли… — Не нужно, Чимин, мы с тобой взрослые люди и прекрасно понимаем правила этого бизнеса. Поэтому не стоит приправлять подобные отношения чем-то… Он неопределённо махнул кистью руки с зажатой между пальцами сигаретой, небрежно определяя высказанные чувства в нечто… банально-искусственное. Чимин отстранился и лёг на спину, давя в горле горький комок обиды. За последние полгода он достаточно набрался смелости, чтобы не просто приблизиться к Юнги, но даже признаться ему в своих чувствах, произнести вслух то, что даже слепой бы увидел. И Чимин был уверен, что Юнги видит. Но вот такие слова стали не просто неожиданностью, а потрясением — его считают… кем? Кем его считает Юнги??? Рядовым беспринципным айдолом, влезшим в постель к знаменитому продюсеру ради успешной карьеры? В висках больно сжало и застучало, словно часовой механизм начал отсчитывать время — ещё несколько минут и рванёт! Чимин медленно моргнул, появившаяся влага растворилась в уголках глаз, защипав где-то в горле. Он повернул голову к окну, собираясь с духом, и после минутного колебания всё же нашёл в себе силы спросить: — Тогда… почему ты… со мной сейчас, если считаешь, что всё это ради контракта? Очередной выдох, очередная горечь чернослива на языке и спазм в горле от невозможности выплеснуть всё, что накатывает волной и режет ножом внутренности. — Почему нет? Ты сам предложил. К тому же… Снова затяжка и пауза, от которой хочется закричать, но Чимин лишь сжимает зубы и поворачивает голову, силясь рассмотреть эмоции на спокойном лице. Взгляд в никуда, легкий прищур раскосых глаз, немного сведённые брови и абсолютное спокойствие — как и всегда. Чимин ловит себя на флешбэках и хмурится: может это всё он себе придумал? Горячие настойчивые губы на его теле, вздохи на грани стонов и приоткрытый от удовольствия рот… Черные блестящие глаза с поволокой желания, жадно скользящие по нему и долго любующиеся его наготой… Ловкие пальцы, гладящие, сжимающие, ласкающие, вызывающие трепет и доводящие до дрожи резкими рваными движениями… — …кто в своём уме сможет отказаться от Пак Чимина? Как пощечина. Жесткая и беспощадная. Как то, что разрывает в один момент и… больше не болит. Чимин закрывает глаза и отворачивается. Из открытого окна тянет утренним холодом, Юнги накрывает его пледом. Зря. Тому, кто оледенел изнутри, не ощутить. Уже ничего. Спустя час Чимин неслышно одевается и уходит. Юнги спит, мерно посапывая в подушку, и, наверное, в другой раз Чимин бы посмотрел на него, чтобы запомнить милое расслабленное лицо. Но сегодня он хочет забыть и Юнги, и эту ночь, и себя самого в этой квартире. Через три дня их собирает Намджун. — Друзья мои, — он улыбается, демонстрируя всем отличное настроение и предвкушая реакцию на новости. — У меня есть несколько вопросов, которые необходимо решить до начала вашего тура по Японии. — Только не говори, что мы будем давать дополнительные концерты, — простонал Джин. — Наш график поменялся? Я просил два выходных, — заволновался Чонгук. Тэхён лишь приподнял брови, изображая заинтересованность, но не отрываясь от телефона. Чимин тоже молчал, но не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что мысленно он был уже в Японии. Или в Гималаях. Или где-то на другой планете. Где нет Мин Юнги… — Шуга продлил с нами контракт, — прорезался в его сознание голос Намджуна. Ребята радостно вскинулись, а Чимин поднял на менеджера тяжёлый взгляд и поджал губы — новость, которую он уже знал, лишний раз напомнила о том, что он всеми силами старался забыть. — За эти полгода он подготовит вам по одному сольнику и пять песен для группы, поэтому не расслабляемся — после Японии приступаем к новому альбому. А теперь по туру… Когда все организационные вопросы были согласованы, а график с выходными для Чонгука всё же утверждён, Намджун ещё раз призвал всех быть собранными и не позволять себе попадать в «неловкие» ситуации. — Чимин, задержись, — окликнул его менеджер, — присядь. После новости о новом альбоме разболелась голова, и Чимин с трудом мог воспринять ещё что-то. Он не участвовал в обсуждении и только кивал на любые вопросы, соглашаясь с мнением парней, что не ускользнуло от внимания Намджуна. — Что-то случилось? Ты несколько дней сам не свой, — спросил тот, вглядываясь в осунувшееся бледное лицо. — Нет, всё нормально, — ответил Чимин, — плохо спал и много тренировался. — Не переусердствуй перед туром, — заботливо посоветовал Ким, — силы тебе нужны не на один концерт, а на все. — Да, я понимаю, — ответил Чимин. — Завтра сделаю перерыв и съезжу к родителям на пару дней, можно? Намджун нахмурился, но помолчав минуту, произнёс: — Два дня, не более. — Чимин кивнул. — А пока ты будешь отлынивать от тренировок… — Ким выудил из бумаг на своём столе тонкую синюю папку и положил перед Чимином, — посмотри эту песню. — Что это? — Сольник, — кивнул Намджун. Чимин протянул руку к папке, но в момент замер, когда услышал: — Шуга передал. Пальцы дрогнули, как и что-то внутри — словно дёрнули струну и она оборвалась с противным дребезжанием. Он нервно облизал губы и раскрыл папку. От первого, что бросилось в глаза, захотелось громко расхохотаться: Название: Lie А дальше… то, от чего захотелось взвыть. Отбросить эту злосчастную папку и не прикасаться больше. — Шуга сказал, что эта песня хорошо подойдёт именно для твоего голоса, — продолжил рассуждать Намджун. — И он как всегда прав. Я послушал её и уже вижу основной концепт клипа… — Я… — Чимин попытался сглотнуть комок в сухом горле и прохрипел: — Я могу отказаться? — Отказаться? Ты о чём? — Я не уверен, что хочу сольную песню. Ким прищурился и вгляделся в его лицо. Несколько секунд помолчал, затем откинулся на спинку дивана и совершенно спокойно произнёс: — Твой первый сольник был вполне достойным, Чимин. Все признают и ценят твой талант танцора, но сейчас самое время подтвердить ещё и статус вокалиста, и эта песня подходит лучше всего. Я поражаюсь Шуге и его чутью — он чувствует тебя на каком-то высшем уровне. Послушай и сам поймёшь, — Намджун был полон уверенности и такой энергии, что возражать ему было трудно. — Но если ты по-прежнему не уверен в себе и своих вокальных возможностях, то думаю мы сможем поработать над песней вместе. Мы уже обо всём договорились с Шугой. Встретимся после твоего возвращения из Пусана и… — Нет! — Чимин нервно замотал головой. — Не надо, я сам посмотрю. Ты прав, мне нужно работать над собой и своими перспективами. — Вот и славно, — улыбнулся Ким, — тогда отдохни и передавай моё почтение родителям. Дорога в родной город оказалась совсем не такой, как хотелось. Вместо тихих и спокойных часов, когда можно всецело отстраниться от всего мира и просто постараться себя собрать воедино, он был вынужден слушать рассказы Чонгука: о тренировках по боксу, о недавней поездке среди ночи с Тэхёном в парк развлечений, о новой игре и их соревнованиях с Джином… И прочее, и прочее, и прочее… Когда Чонгук узнал, что Чимин едет в Пусан, то вцепился в него бульдожьей хваткой: — Я еду с тобой! — Но… — Мы едем на моей машине. И всё. Никаких возражений донсен не принимал: его желание — закон для окружающих. И вот уже второй час Чимин пялится в окно и не может не слушать этого большого ребёнка — Чонгук громкий, наглый, эгоистичный и требующий внимания каждую минуту. А еще — он самый понимающий и внимательный друг. Они остановились у обочины, не доехав до родного города всего несколько километров. Между скалами был небольшой спуск, куда его и потянул Чонгук. — Там такая красота, хён… Действительно, красота. Сидя на теплом камне, спустив босые ноги вниз и едва доставая до воды, друзья наслаждались летним солнцем и просто отдыхали. Море неторопливо лизало берег и тихо шумело, убаюкивая и расслабляя. — Что у вас случилось? Вопрос застал врасплох. Чимин удивлённо приподнял брови и повернулся к другу: — С чего ты… — Ой, вот только мне не заливай, я не Намджун. Он замолчал, смотря на море и давая Чимину время. — Гуки, как ты думаешь, что люди видят, когда я выступаю? — Красивого и талантливого человека. — Враньё. Они не смотрят друг на друга, а каждое слово, каждую эмоцию выплёскивают в море. — Если ты намекаешь, что в тебе не видят личность, то я тебя разочарую — на сцене мы её должны прятать, а не показывать. Иначе… нас растащат на сувениры. Он ухмыльнулся как-то совсем грустно и всё-таки посмотрел на старшего. Чимин болтал ногами, совсем не доставая до воды и хмурился, обдумывая слова донсена. — Думаешь? — Уверен! — Я не могу так. — Учись. — А смысл? — Остаться цельным и с нетронутой душой? — И одиноким? — И одиноким. Они снова помолчали, жмурясь от яркого солнца. — Он сказал, что мои чувства — ложь. Чонгук замер на мгновение, нахмурился и произнёс: — Значит, он либо слепой, либо редкостный мудак. — Хочу думать, что первое. — Ну, тогда докажи и себе, и ему, что он ошибается. — Как? — Стань тем, кому он поверит. — Ты только что сам говорил, что нельзя обнажать душу. — Я могу ошибаться, — Чонгук хитро прищурился и улыбнулся, — да и хочется посмотреть, как ты утрёшь нос напыщенному хёну. — Он не напыщенный. — Ещё какой! Чимин толкнул его в плечо и наконец-то улыбнулся. Искренне. — Можно ещё раз последний куплет? — спросил Чимин и посмотрел на звукорежиссёра сквозь стекло. — Чимини, всё было прекрасно и в двух прошлых версиях, — мужчина поднял большие пальцы рук вверх, подтверждая свои слова. — Ты сделал прекрасную песню. Чимин вздохнул и кивнул, уговаривая самого себя остановиться. Весь прошлый месяц, после возвращения из Японии, он погружался в ненавистные строки, в ненавистную музыку и в ненавистные мысли. И чем больше он работал над этой песней, тем более полно ею пропитывался, словно она была частью его. Словно… он весь состоял из лжи. После поездки в Пусан и разговора с Чонгуком, он чувствовал прилив сил и даже азарт: создать из каждой своей песни что-то неповторимое и безукоризненное, что-то единственное в своём роде, что мог бы сделать только он. И Lie могла стать хорошим стартом для нового образа. Вот только… Именно она показывала то, что он хотел бы спрятать — ранимость, растерянность и одиночество. Полярность его сексуальности, открытости и доступности. Именно Шуга заставил его раскрыть для всех свою вторую сторону. Буквально заставил, привлекая к этому Намджуна. В студию зашёл Ким и махнул рукой, а потом сел в режиссёрское кресло и надел наушники. Чимин вышел к нему и стал ждать критического взгляда на свою работу, покусывая губу. Но на лице менеджера не отразилась ни одна эмоция. — У тебя завтра репетиция хореографии? — спросил он. — Да, в полдень. — Много ещё работы над ней? Чимин удивлённо заморгал — с чего бы такие вопросы? — Не знаю, мне кажется она готова, но у сонсеннима всегда есть замечания. — Хорошо, я сам приду завтра и решу когда приглашать оператора. — Оператора? — Клип, Чимини, пора начинать его снимать. — А как же костюмы, сценарий?.. — Уже всё готово и ждёт старта. Трель телефона прервала их. Ким встал, подхватывая брошенную папку и отвечая на звонок: — Да, хён, здравствуй… Нет, не смогу, завтра я буду в нашей репетиционной… — он отстранился от телефона и спросил: — Чимини, сколько завтра займёт твоя репетиция? — Часа три, думаю… — Смогу после трёх часов, — ответил Намджун собеседнику и нахмурился, слушая ответ, а потом сказал: — Тогда жду тебя там. — Что-то случилось? — спросил Чимин, глядя на сосредоточенное лицо менеджера. — Нет, всё нормально, — улыбнулся тот. — Шуга-хён хочет встретиться, но наши графики не совпадают, поэтому он зайдёт завтра… Остальное Чимин слышал уже в каком-то тумане — завтра они впервые увидятся с Юнги после той ночи. И Чимин к этому не готов. Первым порывом было отменить репетицию. Придумать достаточно правдивую историю и перенести на другой день. Потом просто сжульничать и притвориться больным. Но всё это не сулило ничего простого и быстро разрешимого — Намджун с некоторых пор стал слишком придирчивым к их здоровью и слишком внимательным к любым ситуациям с нарушением графиков. А тут — само его присутствие уже не давало возможности накосячить. Поэтому после долгих метаний по квартире, Чимин позвонил другу. «Абонент находится вне зоны…» — безразличный искусственный голос повторяет из раза в раз стандартную фразу, а Чимину хочется затолкать эти слова ему в глотку, но он упрямо набирает номер снова и снова… Звонок с характерным рингтоном вырывает его из короткого сна. Рядом на диване скетчбук Чонгука, забытый в один из дней. В нём исписанные неровным почерком страницы. Мысли, мысли, мысли, которые искали выход из его головы и которые вылились наружу, чтобы рассудок наконец-то смог отдохнуть. Когда он уснул уже и не понять: за окном небо, усеянное звёздами, и шоссе, с мелькающими огнями проезжающих машин. — Мини? Что случилось? Где ты? — голос Чонгука громкий, волнующийся, с прерывистым дыханием. — А? Привет, Гуки, — помотав головой и стараясь говорить уверенно и спокойно, — всё хорошо, я дома. — Тридцать восемь пропущенных! — он почти кричит, в каждом слове возмущение. — Ты представляешь себе что я подумал, когда ты не ответил? — Я не ответил? — растерянно переспросил Чимин и посмотрел на вызовы — действительно, два пропущенных от Чонгука и один от Намджуна. — Извини, я заснул и не услышал. — Позвони Монстру, он уже едет к тебе. — З-зачем? Не надо… — После того, как я тебе не дозвонился, спросил у него… и в общем… Я волновался, Мини, ты не можешь меня упрекать! — Да, Гуки, я понял, сейчас… — на кнопку дверного звонка жали настойчиво, не убирая палец. — Менеджер Ким уже тут, созвонимся. — Попробуй не ответить — я к тебе скорую пришлю и полицию, так и знай!.. На лице Намджуна беспокойство, взгляд внимательный и строгий, брови нахмурены. Менеджер осматривает Чимина с ног до головы, сосредотачивается на его глазах и, наконец, выдыхает: — Всё хорошо? — Да, менеджер, извините… — Чимин опускает виноватый взгляд. — Я просто крепко уснул. — Уснул, — повторяет Ким и кивает. Чимину на мгновение кажется, что тот хочет схватиться за что-то, чтобы устоять на ногах, и от этого чувство вины становится только сильнее. — Зайдёте? Я сварю вам кофе. — Чай, если можно. — Конечно, чай. Когда Чимин приносит чашки с чаем и несколько спрятанных когда-то во время диеты печенек, Ким сидит на диване и о чём-то думает. При появлении Чимина вскидывается и приподнимается, спешно забирая свою чашку. Несколько неловких минут молчания, запах бергамота и мелькание отблесков фар за незашторенным окном. — Мне нужно беспокоиться? — спрашивает Ким и упирается пристальным взглядом в Чимина. Тот отрицательно качает головой и поджимает губы, стараясь не смотреть в эти глаза — иначе уже не утаить сокровенное, а делиться своими глупостями с этим человеком не хочется. — Ты ведь знаешь, что можешь мне рассказать, и это останется между нами. Чимин кивает, но голову не поднимает, пряча взгляд. Намджун ставит чашку на столик между ними и берёт печенье, но не ест, а просто вертит его в пальцах, рассматривая, словно диковинку: — Знаешь, я всегда думал, что если буду вам другом, то работа будет приносить мне не только материальный доход, но и удовольствие. Чашка дрогнула в руках Чимина. Он поставил её на столик, а потом робко поднял взгляд на менеджера — Ким улыбался. Не той красивой улыбкой с ямочками, от которой всегда хотелось улыбнуться в ответ, а напряжённо, с отпечатком усталости и, возможно, разочарования. — Но только сейчас до меня дошло, что дружить односторонне — гиблое дело, — он положил печенье обратно на тарелку, встал и, не глядя на Чимина, вышел из комнаты. А спустя минуту от входной двери донеслось: — Можешь звонить мне в любое время, если будет необходимость. Замок защелкнулся автоматически, но от этого звука Чимин вздрогнул — всё идёт как-то неправильно в последние дни, как-то глупо. Домыть чашки Чимин не успел — снова позвонил Чонгук. — Ну что, как ты себя чувствуешь? Наш Монстр ел тебя по частям или заглотил целиком? — Это не смешно, Гуки! — Да какой тут смех, Мини? Я едва включил телефон после съёмки, а тут куча пропущенных от тебя и в ответ тишина. — Не начинай, я же извинился. — Но так и не сказал что случилось — такая настойчивость неспроста, я прав? — Я хотел тебя попросить прийти завтра на мою тренировку, в полдень сможешь? — Смогу где-то к половине второго, пойдёт? — Пойдёт. Глубокий вздох не ускользнул от друга: — Причина, Чимини! — Там будет Намджун и… Шуга. — Во-от как, мистер Надменная Задница снизойдёт на наш этаж? — Я не знаю когда, но он точно там будет, а я… я… не видел его с того самого дня… боюсь, что сделаю какую-то глупость. — Мы молоды, Мини, и можем делать любые глупости! — звучит в ответ на фоне льющейся воды. — Только не говори менеджеру Киму, что я тебя такому учу. — Ха-ха-ха, — язвительно отвечает Чимин. — Я буду ждать тебя… Песня на повторе звучит уже сотый раз — так Чимину кажется, потому что слышать её он уже не может. Рваные движения, рваные мысли, рваные чувства… Нет никакого освобождения от них — лишь мольба о помощи, немой крик умирающей души. — Вот теперь хорошо, теперь ты её чувствуешь, — подбадривает его тренер, вышагивая вдоль зеркала, когда Чимин без сил опускается на пол. Тихо открывается дверь, Чонгук чёрной тенью проскальзывает вглубь зала, уважительно поклонившись тренеру. Тот удивлённо отвечает, но не выгоняет, на всякий случай приложив палец к губам — Чонгук кивает с пониманием. Снова фонограмма и снова прогон движений до автоматизма, до того состояния, когда тело уже само знает куда двигаться, а в голове только музыка и на повторе «Освободи меня из этого ада…» Намджун приходит не один — с ним улыбчивый мужчина, кивающий почти каждому его слову. — Это господин Мун, — представляет его Намджун, — он оператор и будет работать с тобой над клипом. Сегодня он посмотрит танец, а потом декорации. Думаю, дня через два мы начнём работу. Мужчина кивает и с интересом смотрит на Чимина. — В жизни вы ещё красивее, господин Пак, — улыбается он, склоняя голову к плечу и без стеснения его осматривая. Чимин ёжится от такого взгляда и неуверенно посматривает на Чонгука. Намджун замечает, наклоняется к уху Чимина и шепчет едва слышно: — Сегодня ему нужно оценить, с каких сторон ставить камеры и с какого ракурса тебя снимать. Не волнуйся, он не будет мешать. Чимин кивает, становится на исходную и снова двигается. Мун действительно не мешает — ходит вокруг него на достаточном расстоянии и ловит каждое движение, а Чимин забывает о его присутствии уже после второго прогона. Появление Шуги он чувствует кожей. Ладони становятся мокрыми и липкими, а мышцы деревенеют, не давая сделать и шагу. Чимин путается, неловко машет руками и ищет взглядом того, кого бы не хотел видеть ещё лет сто. Шуга находится рядом с Намджуном. Они тихо беседуют, склонившись друг к другу и не замечают провала Чимина — его ступора и растерянного вида. Чонгук вырастает перед ним словно из-под земли: смотрит большими, распахнутыми от напряжения глазами и что-то говорит-говорит-говорит… Чимин не понимает и лишь хочет, чтобы друг отошёл — ему ведь не видно! Шуга ведь должен его увидеть… — Чим! — Чонгук хватает его за плечи и встряхивает, приводя в себя. — Это всего лишь тот мудак, который не замечает очевидного — покажи ему себя настоящего, пусть подавится пониманием. И Чимин танцует. Не для кого-то — для себя. Чтобы освободиться от того накопившегося, что уже переполняет и топит своей горечью, что отравляет каждое мгновение и не даёт снова чувствовать себя самим собой. Смотрят ли на него — неважно. Отныне для Чимина существует только он сам и его желание жить. А через неделю он снова умирает. — Новая песня! — восторг льётся из глаз Намджуна, из его улыбки, из каждого слова. — На этот раз коллаб. После пары мгновений тишины на него сыплются предположения: — Кто-то из бэнгов? — Чонгук чуть не подпрыгивает от нетерпения. — Может Аю? — улыбается Тэхён с надеждой. — Тэмин? Он давно намекал на что-то совместное, — оживляется Чимин. — Ставлю на кого-то из Red Velvet! — авторитетно заявляет Джин. — И победителем становится… — Намджун сделал театральную паузу, привлекая всё внимание к себе, — …Шуга! На этот раз паузу делают все. — Джун, ты уверен? — Сокджин скептически приподнимает бровь. — Абсолютно, — кивает всё с той же (Чимину кажется, что дебильной) улыбкой Ким. Замешательство и неловкость растворяются в тот момент, когда они слушают музыку и читают слова: — Black Swan — символично. Не зря он лучший в своём деле, — произносит Тэхён, которого сложно вывести на какие-то эмоции с первого прослушивания. — Правда, песня не для широкого круга — её нужно понять. — Я рад, что и вы это понимаете, — Намджун удовлетворённо хлопает в ладоши. — Если возражений ни у кого нет… — он осматривает ребят, кивает, — значит, работаем! Каждый получает свой экземпляр песни для разучивания и график репетиций. Чимин тупо пялится в текст, не замечая никого вокруг, пока его не дёргает за руку Чонгук: — Пойдём, поедим. И не слушая сорвавшиеся было возражения, тянет друга в ресторанчик рядом с офисом. — Ты скоро будешь похож на тень, — говорит Чонгук, читая меню. — Перед встречей с мистером Надменным надо хорошо подкрепиться. — Мне кажется, что это будет последнее, что я исполню, — медленно пережёвывая кусочек свинины, произносит Чимин. — Там… о смерти. — Не драматизируй, Мини, — отмахивается Чонгук, запихивая в рот кимчи. А на следующий день берёт свои слова обратно: — Это о смерти… — растерянно говорит он, когда хореограф рассказывает всем концепт танца и в конце выделяет соло для Чимина. С Шугой они не пересекаются до того момента, когда Намджун не решает, что можно провести совместную репетицию. Чимина потряхивает от одной мысли, что на этот раз они будут находиться рядом много часов и уйти ему просто так не удастся. Чонгук понимающе сжимает его ладонь и задвигает почти за спину, как только в репетиционной появляется маэстро. Он с улыбкой приветствует Намджуна и здоровается со всеми сразу лёгким поклоном и пожеланием плодотворной работы. Ему отвечают тем же и рассаживаются в круг, чтобы видеть друг друга и собрать в единое целое все партии. Напряжение и скованность постепенно тают, когда Чимин увлекается процессом. Может это происходит потому, что он уже действительно профессионал и может сосредоточиться на работе, откинув личные переживания. А может потому, что сейчас рядом с ним не тот холодный мудак-продюсер, выморозивший его душу, а просто рэпер Шуга, в котором сейчас бурлит жизнь, который живёт своим творчеством и согревает этим огнём всех вокруг. Тот, которого Чимин увидел на сцене ещё будучи трейни и потом с восхищением следил за каждым его выступлением… — Ну, не всё так плохо, да? — Чонгук улыбался, показывая свои белые зубки и толкая Чимина в бок. Тот с полуулыбкой отвечал ему такими же вялыми толчками, пока чуть не завалился на стол с аппаратурой, но был пойман крепкой дружеской рукой. Они дурачились весь перерыв, не обращая внимания на Шугу и Намджуна, пьющих кофе и глазеющих на них. И если бы Чимин был хоть немного внимательней, то увидел бы взгляд карих глаз, что снился ему одинокими ночами и который он старался забыть. Но сейчас он был благодарен Чонгуку, заставившему его смеяться и не думать ни о чём. Сьёмки клипа проводили в специально арендованном театре — атмосферно мрачном и словно угасающем, как и персонаж Чимина. Песенные партии были отсняты и даже утверждены; остался только его соло-танец, для которого выставили индивидуальный свет и отдали всё оставшееся время. Первые съёмки провели в белом костюме, вторые — в чёрном, под разным освещением и с разными теневыми эффектами. Чимин выкладывался в каждом танце, исполнял так, словно действительно это было последнее, что он сможет сделать на сцене, и к вечеру почти не чувствовал ступни ног. «Умирая» в четвёртый раз, он остался лежать на голых досках сцены, распластавшись и закрыв глаза. Где-то за кулисами шуршали помощники и собирали вещи, режиссёр давал последние указания заснять то занавес, то какие-то пыльные закутки, осветители убирали лампы, погружая зал и сцену в темноту. И лишь с балкона хрупкую фигуру танцора освещал одинокий прожектор, словно последний лучик света в его жизни. Чимин лежал и слушал своё сердце. Тук-тук, тук-тук — ровно и спокойно, словно не оно хотело разорвать его грудь в последнем прыжке и не оно замирало при каждом хриплом выдохе рядом в общих сценах. Глупое влюблённое сердце, которому никто не указ. Тихие шаги из глубины зрительного зала становились всё громче, пока не замерли совсем рядом, а потом Чимин почувствовал движение у своей щеки. Он повернул голову и открыл глаза, тут же упираясь взглядом в розу, которой Шуга медленно вёл по его скуле: — Я сегодня увидел как ты «умираешь» и пожалел, что написал для тебя именно эту песню. Следующая будет о фениксе, который всегда возрождается из пепла… Роза опустилась на доски рядом с его лицом, а Шуга едва заметно прикоснулся холодными пальцами к его губам. Чимин прикрыл глаза, боясь спугнуть невольную ласку, и в следующее мгновение остался один. Он ещё несколько минут пялился на цветок, не совсем понимая сон ли это или фантомная боль воспоминаний, пока его не окликнул стафф. Следующие пару дней Чимин провёл в растерянности и нежелании верить, что всё произошло именно так, как он запомнил, и что стоящую сейчас в стакане бордовую розу действительно оставил ему… Юнги. Не мудак-продюсер и не Надменная Задница Шуга, а тот Юнги, которого узнал только он, Чимин, и который подарил ему единственную и, надо признать, незабываемую ночь. Трель дверного звонка настойчиво сверлила мысли, выдергивая Чимина из мира грёз в реальность — так звонить мог только Намджун. И раз продюсер пожаловал к нему без предупреждения, то наверняка дело у него важное, и он уверен, что Чимин дома. Они снова сидели в комнате и пили чай. Вокруг витала неловкая тишина и запах бергамота. Чимин терпеливо ждал, не задавая вопросов — почему-то ему казалось, что менеджер немного нервничает и ему надо дать время. — Я должен извиниться перед тобой, — начал Ким, вертя в руках кружку и поднимая на него виноватый взгляд. — В прошлый раз я без спроса забрал твой скетчбук. — Оу, — понимающе кивнул Чимин. Он совсем забыл о нём, да и не до такой ерунды ему было. — Но он не мой — Чонгук как-то его оставил, а я всё забываю отдать. Намджун вытянул скетчбук из портфеля, в котором всегда таскал разные деловые бумаги, и протянул его Чимину. Тот взял его и привычно нажал на края, пролистывая их, пока… пока рисунки не сменили рукописные строки. Его мысли, которые разрывали его и которые он не в силах был держать в голове в прошлую их встречу здесь. — Ты их… читал, — не вопрос, просто утверждение. — Да, и ради них я и взял его, — ответил Ким, вытягивая из портфеля белые листы, в которых Чимин узнал разлинованный нотный стан. — Я понимаю, что не имел права читать их и тем более использовать, но мне показалось — тебе станет легче, если кто-то разделит твои чувства. Чимин взял протянутые ему листы и пробежался по строкам, написанным под нотами. По его строкам. По его чувствам, преображённым в песню. Эта холодная и одинокая ночь без мыслей. Я хожу по тёмной комнате в одиночестве. Я говорю, что все в порядке — Но чувствую, что медленно теряю себя. — Она твоя, и тебе решать что с ней делать, — сказал Намджун и поднялся. Чимин вскочил и встал перед ним, не давая шагнуть. А потом уткнулся лбом в его плечо и хлюпнул носом — ему так хотелось сказать этому замечательному человеку все слова благодарности, которые он по своей глупости никогда не говорил. Но всё нужно делать в своё время, и сейчас нужно найти именно подходящие. Чимин отстранился, вытер ладонями мокрые щеки и произнёс: — Я благодарен всем богам этого мира, что у меня есть такой друг. Намджун улыбнулся, показывая глубокие милейшие ямочки и притянул его к себе, крепко обнимая. Чимин готов был поклясться, что в глазах мужчины блеснула влага. Юнги устроился на кровати, опираясь на высокую подушку, и открыл ноутбук. Время было не позднее, но работа не шла, и после нескольких неудачных музыкальных отрывков, он решил, что лучше этот вечер посвятить отдыху. Разбирая почту, скопившуюся за последние сутки, он, не вчитываясь, закидывал письма от неизвестных отправителей сразу в спам, пока его взгляд не наткнулся на необычное название, заставившее руку дрогнуть: Тема: Зачем фениксу вечная жизнь, если ему не для кого возрождаться? И больше ни строчки. Лишь прикреплённый музыкальный файл с коротким и кричащим названием: Alone Спустя несколько дней они лежат в той же кровати, которая уже знает их тела и в которой так неправильно начались их отношения. Шторы всё так же неплотно сдвинуты и пропускают тонкий лунный свет. Он падает на подушку и всё так же мешает Юнги, заставляя его прикрыть глаза рукой. Чимин лежит на его плече и водит пальцами по ключицам, слушая хриплые признания: — Ты всегда был слеп и невнимателен. — Это ты всегда смотрел сквозь меня, будто я не существую. А я влюбился в тебя тогда, когда ты получил Открытие года и чуть не уронил свой приз, спускаясь со сцены, — упрямо ворчит Чимин. — Ну, раз уж мы решили высказать друг другу претензии — сделаем это полностью, чтобы уже ничего в наших душевных карманах не осталось и не тянуло на дно. Чимин согласно покивал и милостиво позволил: — Твоя очередь. — Все мои песни были написаны для тебя и о тебе. Вот так просто он смог всего одной фразой перечеркнуть прошлые обидки юного айдола. Чимин приподнялся, нахмурено и неверяще смотря ему в глаза, выискивая неправду или просто шутку: — Это… правда? — Угу, — покивал Юнги, потешаясь над его реакцией. — Я сам пришёл к Наму и предложил писать для вас песни, когда услышал твоё мурлыканье на МАМА. Ты так сосредоточенно подпевал бэнгам и тянул высокие ноты, что мне захотелось слушать тебя чаще. — Но Намджун сказал, что долго тебя уговаривал и лишь чудом подписал с тобой контракт. — Намджун? Ты называешь менеджера Кима просто по имени? Откуда такое неуважение к старшим? — Ну, мы с ним друзья, поэтому… К тому же я так говорю только в очень тесной компании и с тобой. — Ладно, забудь о Намджуне, — он нырнул пальцами в волосы на затылке Чимина и слегка помассировал, вызывая в младшем почти урчание. — Тогда ответь мне… — Чимин запнулся, подбирая слова, а Юнги замер, ожидая самого важного вопроса: — Почему ты тогда… не поверил в мои чувства? Юнги тяжело вздохнул и снова зарылся в его волосы: — Тогда мне казалось, что ты и сам в них не веришь. Я долго ждал, когда ты поймёшь и услышишь мои признания в каждой написанной мною строчке о любви, что ты так часто пел. Но вместо этого ты просто решил со мной переспать. Не сомневаясь в своей привлекательности и даже не особо интересуясь моими чувствами, предложил своё тело. Я готов был молиться на этот храм, а для тебя оно было будто ничего не значащая разменная монета. — Ты не прав, — обиженно прошептал Чимин куда-то в его шею, обдавая кожу горячим дыханием, — я никому не позволял себя касаться. До тебя — никому. — И я бы это оценил, если бы не был так зол на тебя в тот момент. — Если хорошо подумать — это ты меня затащил в постель. — Но инициатором был всё же ты. — Давай будем об этом спорить до самого утра?! — вскинулся Чимин, гневно сверкая глазами. — Нет, спорить не будем, — притянул его к себе Юнги, уложив на грудь и продолжив: — Мне было настолько больно осознавать свою никчемность в тот момент, что захотелось наказать тебя, чтобы и ты ощутил то же, что и я — что-то, кроме удовольствия. — Ты понимаешь, что признаешься сейчас в использовании моего тела в своих корыстных целях? — Полностью признаю свою вину, — подтвердил Юнги. — Но и ты признай — удовольствие было взаимным. Чимин кивнул и вздохнул: — Ты сделал мне больно своими словами. И я прошёл много кругов ада, прежде чем смог хоть немного себя собрать. — Я могу только попросить прощение за них и пообещать, что никогда больше так не сделаю. Они немного помолчали, каждый думая о своём. — Наверное, я всё же должен тебя поблагодарить, — неожиданно сказал Чимин. — Если бы не ты, я бы никогда не задумался о том, кто я и чего стою на сцене. Прыгал бы в своё удовольствие, открывал бы рот, не задумываясь о словах и, возможно, прожил бы короткую и глупую жизнь, пока меня бы не выжили более красивые и молодые соперники. Но теперь… я могу видеть то, на что раньше не обращал внимания, и показать это другим людям. Осознанно, вкладывая свою душу и находя понимание по ту сторону сцены. — Твоя жизнь на сцене не станет от этого длиннее, — сказал Юнги и погладил его по руке. — Но меня будут помнить. Пусть малая доля тех, кому я сейчас интересен, но даже так я буду знать, что сделал всё правильно и не зря. — Тогда и я хочу сказать тебе спасибо за чувства, которые теперь у нас есть и которые ещё будут. — За все чувства? Даже за плохие? — За все, которые ты отдашь — ведь они будут принадлежать только мне.