Оральные ласки

Мрачная фигура ведущего давит на Кихуна так, словно ему на спину сбросили сизифов камень. Тело Чонбэ безмолвно лежит рядом, пока кровь непрямой дорогой достигает его колен , на которых он стоит. Маска не позволяет увидеть даже краешек рта, она полностью закрывает лицо, позволяя фронтмену скрыть своё ликование, а Кихун уверен, что именно это выражение оно — лицо — отображало. Холодный металл пистолета приятно охлаждал его лоб; Кихун сильнее прижался к нему, окончательно потеряв страх. Или рассудок, с насмешкой думает он. — Надеюсь, вы видите, чем обернулась ваша отчаянная надежда спасти всех, — холодно поговорил ведущий, выделяя последние два слова и махнув рукой в сторону Чонбэ. Кихун проглотил свой крик, оставив его где-то в горле. Он не хотел доставлять лишнее удовольствие этому мерзавцу. Фронтмен плавно спустил дуло пистолета до его подборка; Кихун затаил дыхание. Нервное ожидание развязки сгущалось в его теле, неприятным комком оседая в желудке. — Откройте рот, господин Сон, — приказал ведущий. — Иначе я убью ещё кого-нибудь. Моя рука не дрожит, как вы видите. — Ублюдок, — выплюнул Кихун, затем нешироко раскрыл губы, мысленно недоумевая, к чему весь этот фарс. Сверху раздалось разочарованное цоканье. — Когда вы играли в дальгону, вы намного шире открывали свой рот, — с мрачным весельем пробормотал ведущий, заставив Кихуна подавиться слюной. — Ну же. Я жду. Шире. Кихун повиновался; он мог быть покорным, пока это даёт возможность другим жить. Даже если внутри него медленно угасал блеск надежды, он не мог сдаться. — Закройте глаза, господин Сон, и не смейте их открывать, пока я не скажу, вам ясно? Кихун молча кивнул, стараясь держать себя в узде и не дать слететь с пересохших губ проклятиям. Он едва не вскрикнул, когда в его рот запихнули чертово дуло. Металл с характерным звуком ударился о зубы, создав тем самым ноющую боль. Кихун пытался отодвинуться, но охранники слишком крепко держали его, не позволив сдвинуться ни на дюйм. Тогда он предпринял попытку оттолкнуть пистолет языком. — Даже не старайтесь, — фыркнул фронтмен, — ваш язык, конечно, ловок, но не настолько. Стыд опалил его щеки; Кихун и до этого без особой радости вспоминал удачливый ход, который продлил ему жизнь ещё на жалкие три года, но сейчас он определённо возненавидел этот момент. Его челюсть уже начинала ныть, а он так и ничего не смог сделать с пистолетом в его рту. И вообще, какого чёрта, он думал, что только вербовщик был отбитым мудаком, однако ведущий игры его переплюнул. Вербовщик хотя бы не пихал оружие в чужие рты. Хотя то, как он засунул револьвер глубоко себе в глотку, несколько смутило Кихуна. — Мне нравится, как вы выглядите сейчас, — бархатно прошелестел ведущий. — Греховно. Жалко. Сломленно. «Это мы ещё посмотрим», — с ненавистью подумал Сон. Уж кто-то, а он точно ещё не сломлен. Он раздражённо мотнул головой, надеясь хотя бы размять челюсть, но у ведущего были свои планы. Мужчина с силой схватил его за подбородок и толкнул пистолет вглубь, почти до глотки. Кихун стал вырываться и мычать, но ведущий не унимался, напротив, он начал двигать оружие взад-вперёд, имитируя оральные ласки. Кихун ощутил влагу у себя на щеках — то были слезы горя и унижения. Он ненавидел всё то, что сейчас происходило. Момент его падения как личности. Его рот использовали для удовлетворения чужих извращённых потребностей, абсолютно больных и ненормальных. Его уши улавливали сбитое дыхание мужчины над ним, он чувствовал жар ладони, сжимавшей его подбородок. Внутри него бесновалась горячая, как эта ладонь, ярость, а вместе с тем холодная, как дуло пистолета, безысходность. Он ничего не мог сделать.