Ты разглядишь меня

      «Привет... Я никогда не писал писем, но сегодня, кажется, впервые пришло время обязательно сделать это. Ты остался на работе в ночную смену, а уснуть без тебя мне отчего-то неможется. Как только закрываю глаза, так сразу думаю о том, что пора бы мне во всём тебе признаться, выложить свои откровения и раскрыть пред тобою душу. Чувствую, что могу это сделать прямо сейчас, поэтому... Поэтому попробую начать сразу с конкретики, чтобы не ходить вокруг да около.       Мне неловко, честно говоря. Но я постараюсь осуществить задуманное.       Начну, пожалуй, с того, что как только сырая осень вступает в свои права, я уже оказываюсь обмытым апатией прямо-таки с ног до головы, и продолжается это моё состояние аж до середины весны... Дело ли в плохом качестве сна, из-за чего, очевидно, общее самочувствие имеет обычай ухудшаться, или во внутренней подавленности, обусловленной множеством деструктивных мыслей и чувств – неизвестно. Я много раз (поистине из года в год) пытался разузнать о таком себе побольше, правильно проинтерпретировать собственные, неосязаемые эдакие внутренности, но всё приходилось будто бы напрасным, будто бы заранее обречённым на провал. Я никогда не приходил к чёткому мнению, выводу, никогда не преобразовывал мало-мальски оформленные умозаключения в нечто большее, кое помогло бы мне понять себя и исцелиться от всего, что повлияло на меня в худшую сторону.       На самом деле, если посмотреть на версию Меня трёхлетней давности, к примеру, прочитав мои заметки в толстеньком ежедневнике, исписанном вдоль и поперёк, то на фоне теперь пустующего нового блокнота можно сделать хоть какой-то вполне логичный вывод: я утратил способность к рефлексии. К именно успешной, оговорюсь, потому что нынешнее мое самокопание выглядит не иначе как закапывание, кое из меня не выходит даже на бумагу. Но… Сегодня я пробую изменить и это тоже, создавая своеобразное письмо для тебя. В конце концов, я бы хотел поделиться своими мыслями, признаться в них, и в кои-то веки мне стоит позволить себе заговорить об этом действительно искренне, а не заставлять тебя вытаскивать из меня их силой, молчать и бояться...       Ох, сейчас объясню последнее слово, употреблённое мною. Имелось в виду, что раньше меня распирал страх не совсем из-за того, что с моими мыслями, в теории, могло произойти нечто специфичное. Я просто боялся именно рассказать о них и, следовательно, показаться перед людьми не тем, кем выступал всегда – добрым весельчаком, готовым на различные безобидные шалости. Почему? Дело вот в чём: мне казалось, что если вдруг я выражу своё откровение в словах, то на меня посмотрят криво-косо да неловко переведут тему на нечто более жизнерадостное. Никто не привык интересоваться чем-то хоть сколько-нибудь угнетающим и депрессивным, неоднозначным, и сейчас я то ли свыкся с данным фактом, то ли нет. Как уже было подумано ранее: не понимаю.              Тем не менее, я неоднократно замечал, что если вдруг чувствую себя как-то совсем уж плохо и ни коим образом не проявляю себя даже несколько позитивно, то никто попросту не замечает меня. Не обращает внимание, не смотрит, а если и интересуется о самочувствии, то после ответа как-то дежурно мычит да возвращается к своему прежнему делу, к примеру, к разговору с кем-то другим, более благостно настроенным на нынешний день. В разговор этот я, разумеется, не вовлекаюсь впоследствии, ну и бог со всем этим.              Зато меня не может чисто по-человечески не радовать одно: со временем такое безразличие чуточку ослабло. Вероятно, на это повлияла смена места работы, на которую я осмелился с твоим появлением в моей жизни, да и люди в окружении всё-таки с годами становились старше и мудрее. Менялись, что самое главное, но я – будто и нет. В том смысле, что со временем я как бы оказался излишне умудрён чем-то важным, однако в реальности остался всё таким же (то есть мысли мои углубились, но предмет их всё ещё один). Остался неизменным. Но это и не плохо, в принципе. В конце концов, человек всегда должен осознавать собственное "Я", идентифицировать себя с ним и действительно чувствовать неизменность в данном ключе (как я прочитал, иначе это признак патологии).              Я – это я. Но принять это не всегда могу, в чём и заключается один из главных моих жирных недостатков.              Я, не побоюсь этого слова, знаю, как правильно и легче жить, но словно постоянно ищу что-то, чтобы усложнить своё существование. Даже обременить его чем-то, словно я пережил недостаточное количество ерунды в юношестве и детстве, причём не по своей воле. И я не понимаю, для чего совершаю всё это по отношению к себе, почему всячески издеваюсь над собой, пытаю, так ещё и делаю так, что внешне этого совершенно не видно. Действительно усложняю свою жизнь, не принимая ни одно из трёх состояний "Я" и их комбинацию за чистую монету.              … … … …              Впрочем, пояснить написанное для меня затруднительно. Ну а натыкать эти точки представилось мне жизненно важным, ведь я уже сполна поделился одним из тяжёлых аспектов своей души. Мне хочется лишь обозначить текущее положение дел в данном контексте… И я буду предельно откровенен, каким и задумал быть не только в этом письме, но и пред тобой постоянно.              Мне легче, знай это. С тех пор, как мы с тобой познакомились, я уже не причиняю себе столько боли, сколько удавалось до тех пор. В первую очередь, потому что стараюсь подарить тебе много-много радости, после чего на самоуничижение не остаётся никаких сил. Твоя улыбка – лучшее ободрение для меня, и я хочу, чтобы ты знал, какое значение для меня имеешь. Но не подумай, что… Что если вдруг захочешь уйти, я не отпущу. Я не имею такого права, да и нужно мне лишь одно – чтобы ты был счастлив. Любым способом. И я заранее это обозначаю, дабы твоё мнение обо мне и моих чувствах (в том числе и к тебе) сложилось как можно более здраво.              Пожалуй, есть ещё один тяжкий аспект моей души, в который даже я самолично предпочитаю не погружаться. Но мне нужно это сделать, потому что ты заслужил искренности и откровений. Ты разглядел меня, высмотрел среди остальных людей, влюбил меня в свою честность и беззаботность, собственную искренность, и мне очень хочется, чтобы ты не обижался на меня за излишнюю скрытность. Я хочу исправиться и делаю это прямо сейчас.              В общем, как бы мне не желалось это говорить, но частенько наступают моменты в жизни, когда я себя ненавижу. Когда хочу исчезнуть, причём то ли бесследно, то ли во всеуслышание, и я нередко задумываюсь о том, что всё сложилось бы иначе, будь я, допустим, более экстравертной личностью. И пусть я причисляю себя к интровертной, всегда можно соврать и выдать себя за того, кем, по сути, не являюсь на самом деле. Если подумать, то я мог бы пойти в клуб, на какое-то людное мероприятие, к тематике которого моя душа более чем расположена, и познакомиться с каким-нибудь приятным человеком или несколькими. Но, как правило, такие мои действия не увенчивались успехом. Никогда. "Мы" общались в рамках обнаруженного совместного интереса, а далее мне либо отказывали в продолжении общения в условном "завтра", либо давали надежду на последующие разговоры, выглядя при этом позитивно настроенными, а потом постепенно переходили в позицию игнорирования спустя дай бог неделю, если не раньше. И сначала это расстраивало, потом же для меня перестал быть удивительным тот факт, что со мной отказывались встретиться, ссылаясь на внезапно возникшие дела и обстоятельства.       Для меня и не новость следующее утверждение, а, скорее, факт: мой знакомый или товарищ для встречи всегда выберет своего того, кто ближе меня. Кто предпочтительнее, веселее, интереснее и просто лучше. Всегда находятся такие, кому я уступаю по разным характеристикам или вовсе во всём. Или даже когда я оказываюсь, к примеру, наиболее подходящей кандидатурой для прогулки, как ни крути, если я предстаю на ней недостаточно весёлым и внешне дружелюбным, меня больше не выбирают.              Я думаю, неважно, что и как я говорю и делаю. Важно, как я при этом выгляжу, но мне не повезло уродиться с вечно приветливым выражением лица. Я знаю, что выгляжу холодно и несколько отталкивающе именно для незнакомцев, но со своими знакомыми и товарищами всегда стараюсь избавиться от своей особенности. К счастью, парочка человек не обращает на это внимание, а другая парочка никак не комментирует мою внешнюю отстранённость. К счастью, чувствуют, что на самом деле я очень вовлечён в их дела, проблемы и заботы и стараюсь помочь им решить их.       Мне нравится всё знать про всех. В хорошем смысле, чтобы смочь оказать помощь людям и подсказать им своё видение относительно решения некой проблемы. И я радуюсь, когда у кого-то получается это сделать, радуюсь, когда собеседнику становится легче просто от разговора со мной. От выговаривания своих тягот, точнее, но как будто в общении со мной это лучший вариант.              Я слушаю. Я вовлекаюсь. Я не обесцениваю переживания и помогаю.              Я молчу. Меня не спрашивают в ответ. Или слушают в пол уха, но не мне судить на этот счёт. Почему? Всё просто: я не приоритет. Никогда им не стану, но буду островком спокойствия для "заболевших" душ. Возможно, в свои двадцать восемь я обречён слишком рано и неуместно, однако я склонен верить только тем делам и обстоятельствам, кои преследуют меня всю жизнь. Будто бы по-другому и нельзя поступать, в таком случае.              Так почему же я себя ненавижу? Ранее из-за того, что недостаточно хорош для других, но отныне... Ох, отныне из-за того, что продолжаю думать обо всём этом рядом с тобой. Для меня те ситуации уже не важны настолько, насколько приходились таковыми до нашего знакомства, они, можно сказать, совершенно не нужны мне сейчас. Но я продолжаю обращаться к ним, случившимся однажды, продолжаю им верить, хотя знаю, что с тобой мне бояться нечего. Ты всегда обнимаешь меня в моменты той же апатии и душевной тяжести, ты целуешь и успокаиваешь меня, исцеляешь. Но всё это, прости, дерьмо так глубоко сидит, что мне попросту стыдно отнимать твоё время и силы ради попыток наладить моё "это". Наладить меня и мои мысли, правда… Правда, ты всегда говоришь, что всё в порядке. Что всегда поможешь мне, всегда будешь рядом со мной...       Ох, мне ведь, на самом деле, и не нужно становиться каким-нибудь исключительным для кого-то другого, кто не ты. Не нужно заслуживать их доверие, не нужно помогать так отчаянно, как я всегда пытался. И осознал я это приличное количество времени назад, потому что... Потому что только тебя я и люблю. Отнюдь не только за твою поддержку, а просто потому, что в мире существуешь такой прекрасный ты, заслуживающий счастья как никто другой. Я люблю тебя, и... Позволь мне привнести это самое счастье в твою жизнь. Не знаю, умею ли я любить в том смысле, в котором предполагается, но я очень-очень постараюсь! Ради тебя мне не страшно переступить через собственные переживания, хотя, признаюсь, пока пишу это письмо, то ужасно волнуюсь... Это нормально?»                     – Конечно, – на губах появилась совсем тёплая и трогательная улыбка. Сердце наиприятнейшим образом заколотилось и из-за признания, и из-за готовности стараться и меняться.       Из-за всего, что принадлежало взаимно любимому человеку, письмо которого захотелось сохранить глубоко-глубоко в душе. Письмо которого перечитывалось уже в пятый раз, отчего следующая половинка написанных чувств запомнилась прямо-таки наизусть безмерно сокровенным знанием. Любовью, коя просто-напросто не исчезнет.                     «И я изменюсь, поверь мне. Я приму себя так, как ты принял меня. Разгляжу и найду, и больше не буду думать о том, как сложилась бы моя жизнь и отношения с людьми при иных исходных данных и условиях.              Ведь, как ты говорил, на самом деле не существует проблемы в том, что я не могу быть вечно весёлым, например. Душой компании, юмористом и заводилой. Теми, кто ценятся якобы больше, чем такие, как я, но… Ты сказал однажды: "Любой человек заслуживает, чтобы его ценили". И любили. И пусть это временно не отменяет того факта, что на фоне бесконечных весельчаков я чувствую себя серым пятном и пылью в углу, я всё равно знаю, что для тебя я не такой. Понимаю, что ценен тебе, важен, что ты дорожишь мною, как и я тобою. И я… Я безмерно благодарен тебе, любовь моя, за всё хорошее в моей жизни, кое появилось исключительно с твоим приходом в неё. Ты будто бы озарил её, осветил и преобразил. Вдохновил меня на то, чтобы поменяться, чтобы принять себя и больше не унижать. И я… Я очень постараюсь.       Я задумался однажды, что мне правда стоит принять свою натуру. И сейчас, благодаря тебе, я в этом как никогда уверен. Если мне, к примеру, не нравятся компании, тусовки, не нравится выпивать пятничными вечерами после работы и ходить на перекуры с коллегами (я, вообще-то, даже не пробовал курить), почему я должен это делать, чтобы быть нужным всем? Если мне не нравится, когда обо мне забывают и когда даже из вежливости не интересуются течением моих дел, почему я обязан проглатывать это и продолжать общение с такими людьми? Конечно, можно подумать, что раз не спрашивают, значит, дело во мне. Значит, я неинтересен, скучен и сер. И тогда как будто стоит принять именно этот аспект, нежели собственное, как ты сказал, уникальное "Я", которое, вообще-то, не плохое и не бесцветное. Не пыльное и не серое, следовательно, и усложнять свою жизнь незачем. Ты отучаешь меня от этого, а научаешь наоборот думать о себе в положительном ключе, любить себя, но… Но чем больше я "обучаюсь", тем скорее и безвозвратно люблю и влюбляюсь в тебя, и мне кажется, что ты – тот, кого мне всю жизнь не хватало. Я уверен в этом. Я знаю.              В связи с этим мне становится наплевать на моё одиночество, кое я пронёс через всю свою жизнь. Пусть я не обделён социальными взаимодействиями, которые всё-таки, как правило, ситуативны и обусловлены наличием определённых обстоятельств, их глубина волнует меня всё меньше. Потому что, по большому счёту, только наши с тобой отношения и имеют огромное значение, а ситуации пусть ими и остаются, если быть честным. Например, на работе я могу пообщаться с коллегами как их товарищ по труду, в парикмахерской поболтать с мастером, в магазине с кассиром, в кофейне с бариста, ну и так далее. Так пусть же всё это таким незначительным и остаётся, а я сконцентрируюсь на том, что для меня действительно важно – на отношениях с тобой и на твоём счастье. И хоть я, так сказать, в промежутках между перечисленными местами молчу, пока блуждаю от одного к другому, в этом нет ничего страшного, пусть ещё сравнительно недавно мне так не казалось. Ты дал мне понять, что ни с кем не разговаривать в какой-то момент и даже не думать ни о ком – нормально. Но, честно говоря, о тебе я думаю абсолютно всегда.              Знаешь, ведь я всегда нуждался в человеке. Чтобы рядом был тот, с кем я мог бы идти даже бесцельно, пить кофе на ходу, гулять, выслушивать всё, что принадлежит ему, и рассказать о себе хотя бы маленькую деталь. Пожалуй, главным в жизни для меня было именно это – стать человеком для другого. Стать им в совместном пути, чтобы вместе сталкиваться с трудностями и вдвоём их решать, чтобы радоваться и грустить тоже вместе, чтобы покорять вершины и падать (увы, это неизбежно) не в одиночестве. И всё это раньше казалось мне очень нереалистичным. Чем больше и трепетнее я обо всём этом думал, тем быстрее терялся в настоящем, в котором ничего из нафантазированного нет и будто бы быть не могло. Либо не со мной. Данный вариант как будто более логичным выступал, но теперь я знаю, что это не так. Потому что ты, любовь моя, теперь есть в моей жизни, изменения в которой уподобились вечной аксиоме.»                     Раздался истинно воздушный вздох, и пальцы прикоснулись к мягчайшему лепестку фиалки, принесённым в подарок любимому. Кажется, как бы там ни было в прошлом, сегодня наступит самый счастливый день. Их день.                     «Со мной происходит солнце. Облака и тучи. Ветер, который я чувствую каждым волоском на руках, каждым миллиметром кожи. Он нагуливается между людей, которые идут со мной в одну сторону или навстречу, а в один момент решает прикоснуться и ко мне. И я благодарен за это. За возможность чувствовать, видеть, слышать, говорить. Я могу обратиться к окружающему меня миру и безмолвно пообщаться с ним. А он мне ответит, как, к примеру, древесная листва. Она ведь шелестит себе и шелестит, а я её слышу. Правда, не могу разобрать слов, но преимущество такого общения всякий раз заключается в том, что воспринимается оно целиком именно чувственно. Почему? Потому что во всём окружающем я вижу частички твоей души, любимой мне, а ветер так и вовсе посылает мне твой вздох, где бы мы оба ни находились.              Я чувствую и успокаиваюсь. Выдыхаю. Пока иду по улице, на мгновение прикрываю глаза, чтобы ни в кого не врезаться. Вчера вот я заметил, что ноги несли меня куда-то вперёд, причём донельзя машинально. Казалось, даже если я захотел бы остановиться, не смог бы – они во главе, а не мозг (он просто очень мечтательный, хоть в последнее время всё чаще бывает приземлённым, оставаясь возле тебя). Ну а вчера я посредством в один момент приоткрывшихся век замечал лишь то количество людей, кое неслось мне навстречу... Просто огромное. Торопились куда-то, но большинство из них явно были счастливы. Особенно те, которые говорили по телефону с хорошим человеком и улыбались очень уж ярко. И я почему-то искренне надеялся, что каждый из этих людей будет в порядке в завтрашнем дне и снова улыбнётся кому-то дорогому.              К чему я это пишу? Хочу обозначить, что раньше я просто фантазировал о разных приятностях, глядя на других, то есть становился воображаемым участником воображаемой милости, представляя трепетные моменты, например, с потенциальной второй половинкой. Однако теперь разные они происходили со мной наяву. Я много мечтал об этих приятностях в прошлом, однако теперь в настоящем я сладостно вспоминаю, как несколько часов назад ты не хотел отпускать меня и на крыльце больницы всё целовал, целовал, целовал с особой нежностью… Тебя, старательного врача, попросили подежурить в ночь, так что её я провожу без тебя, но… Но с мыслями только о тебе. И о признании в том, что давно лежит у меня на душе, и я очень даже рад письму, рождаемому прямо сейчас. Рад собственной наконец-таки возникшей смелости выразить на бумаге всё то, о чём ты в моём отношении, вероятно, не догадывался. Хотя, зная твою внимательность к деталям человеческой души, думать так с моей стороны по меньшей мере глупо. Ты ведь взаправду разглядел меня, увидел… Понял, кажется, всё обо мне, так что я и подавно не хочу утаивать от тебя ни единой мелочи, любовь моя.              Ох, мне просто хочется любить тебя так долго, сколько ты сам мне позволишь. И хочу тоже быть любимым. Взаимно и одинаково, если быть честным. Или можно так, чтобы один чуточку сильнее в одно время, другой в другое. Это было бы очень мило… Пишу это и улыбаюсь, что же ты со мной делаешь, Чонгук-и?..»                     Пальцы потянулись к форточке, белую раму которой недавно покрасили. Щёки зарумянились так, что стоило немедленно освежиться, но сначала требовалось обязательно дочитать письмо. Оно хоть и зналось наизусть, ненароком пропустить даже одно словечко никоим образом нельзя! Тем более, дальнейшее написалось уже с утра, так что…                     «Ах, по пробуждению я вспомнил забавную мою мысль из прошлого: написать какие-нибудь заметки и оставить их в разных местах города. Чтобы кто-нибудь их нашёл, прочитал да непременно выкинул. Ну а какое развитие событий ещё ожидается-то? Правда, мои мысли только тебе и могут откликнуться, за остальных же ручаться я не в силах. Да и делать так я тоже не буду, шалостей допускать никаких всамделишно не хочется. Всё моё останется со мной, разве что поделиться этим я готов исключительно с тобою, как и сейчас.       Позволишь мне на минутку отвлечься? Просто… Просто с самого утрища в дереве перед окном шебуршатся синички. Я отчётливо их слышу, давно прилетевших с наступлением холодов и морозов. Слышу их копошение в остатках сухой листвы и семенах клёна, похожих на вертолётики, и меня волнует одно – как за всё утро эти прыткие создания умудрились не запутаться в голых ветвях и прочем?              Возможно, таковые думы мои слишком наивные и детские, но если мне и выпадает шанс понаблюдать за каким-то чудом, я это делаю. Ты знаешь. И с удовольствием наблюдаешь вместе со мной, особенно за синичками. Прикормить бы их, только вот ничего похожего на сало дома я никогда и не держал. Надеюсь, для этих малюток кто-то другой сообразит кушанье, ведь в мире наверняка немало добрых и чистосердечных людей. Я знаю это, и ты – самый яркий пример.              Ой, они улетели! Просто вспорхнули и спрятались где-то, уж не разгляжу. Однако попискивание птичек всё равно доносится до моего слуха, и я могу сосредоточиться на нём лучше, нежели минуту назад, ведь слишком уж шумным было их проказничество на дереве! Но сейчас всё в порядке, так что я просто слушаю их и отпиваю немного компота из красной смородины. Думаю, ты понимаешь, что мы его будем пить всю зиму. Всё-таки твоя мама очень щедро нас угостила, передай ей ещё раз огромное спасибо от меня, ладно?              … … … … …              Прости за новые точки. Я всего лишь подошёл к кухонному окну и задумался. Просто из него видно многоквартирный дом на другой стороне реки, ты знаешь. Это ведь твой дом. Всем его жителям вообще повезло, я считаю, ведь он полностью обволакивается лучами закатного солнца, сразу же окрашиваясь в оранжевый цвет прямо-таки целиком. И зимой я могу видеть и думать об этом лучше всего, потому что пока тепло, пока на дереве есть листва, созерцание не представляется возможным в полной мере. А сейчас листья опали, оголив ветви, вот и мой взор опять сумел протиснуться между ними. Конечно, грустненько смотреть на обилие серых оттенков в окружающем мире, но такова уж особенность зимы. Всё исчезает.              И я исчезаю. Сначала будто замерзаю на какое-то время в ожидании Нового года, а затем бац! и застреваю во времени, словно в каждой секунде, успевая устать от прошлой, текущей и даже будущей. Настоящего будто и вовсе не существует в этот момент, и я просто начинаю исчезать. И, пожалуй, это единственная мысль, от которой я никак не отделаюсь. Даже на чуть-чуть.              Сейчас ведь первая наша зима, и мне отчего-то волнительно переживать её. Возможно, потому что нужно всё начинать заново. Хотя бы взращивать новые мысли, с которыми будет легче и мудрее прожить недавно наступивший год, и, пожалуй, это самое сложное – элементарно отличаться на один атом от той версии себя, которая...которая была лучшей буквально некоторое время назад.              Не исчезнуть. Куда сложнее, на самом деле, именно это. Ведь если так и застрять в себе, особенно в прошлом, ты "нынешний" исчезнешь. А я не хочу. Мне так хорошо с тобой, любовь моя, что я совершенно не хочу ничего портить, но… Но зиму мне всегда тяжело переживать. И грустно, хотя сейчас данное чувство я не испытываю.              Ох, возможно, я просто скучаю по тебе… Очень хочется обнять и поцеловать, сказать вслух, как же я люблю тебя. И ожидание этого, и вероятность того, что тебя напугает мой поток мыслей, ощущаются несколько мучительно. Волнительно. Ведь я не хочу тебя пугать…»                     – Ничего-ничего, – трепетно сорвалось с уст, пока руки тепло прижали несколько листов письма к сердцу. – Главное, сам не бойся, дорогой, мы это обязательно обсудим…              Чонгуку представилось, будто вместо письма он обнимал любимого Тэхёна. И он тоже безумно желал наступления момента, когда это наконец-то произойдёт взаправду. Нужно только дождаться его прихода с работы и... И подарить фиалочку, которая не лишний раз продемонстрирует Тэхёну не только верность дарителя, но и безусловные любовь и принятие.              «Возможно, я особо чувствителен ко всему окружающему и внутреннему именно зимой из-за того, что я, фактически, её ребёнок. В том смысле, что появился на свет в январе, шестнадцатого числа, и в этот день я, как правило, ещё не совсем исчез, не так, как в течение остальной зимы. Можно сказать, мой личный праздник постоянно ощущается эдаким переломным моментом, в котором мне довольно-таки тяжело жить наедине с собой. По крайней мере, так было раньше. Но в этот раз, наступивший четыре дня назад, я будто бы пробудился, словно медвежонок от спячки. И не просто я взял и проснулся, а прямо под носом увидел бочонок мёда. То есть увидел тебя прямо с утра, как только разлепил глаза. Ты трепетно, нежно обнял меня, и я почувствовал себя самым счастливым человеком на планете. Честно сказать, я даже не знал, что могу испытывать это самое счастье, но… Когда ты поднёс ко мне милый торт с фигуркой мультяшного медведя и повелел задуть свечи, я именно его и ощутил. Благодаря тебе, любовь меня, ведь каждый твой жест делает меня человеком.              У меня не особенно тёплый пуховик для текущей зимы, но мне очень комфортно в нём, потому что ты каждое утро поправляешь мой капюшон, и остаточное тепло твоих рук греет меня целый день. Не знаю, как я не околел за все прожитые года… Мне кажется, я держался только ради тебя, кого тогда ещё не успел узнать и разглядеть в ответ. Честно признаться, мне страшно представить, что было бы, не заговори ты со мной полгодика назад, пока мы оба ждали автобус на остановке. Я жил в квартире, в которой теперь живёшь и ты, но тогда тебе нужно было ехать за реку. Сейчас же ты там появляешься всё реже, разделяя со мной одну жилплощадь и жизнь, как полгода назад разделил ожидание транспорта и остановочную лавочку.              … … … ….              Знаешь, любовь моя, когда я поглядываю на твой дом, то вспоминаю, как увидел тебя на следующий день после первой встречи. Сомневаюсь, что и ты заметил меня, но… Кажется, в тот момент ты уже занял все мои мысли, вытеснив плохие и скверные.              Так случилось, что тем днём я шёл в гости к одним моим хорошим знакомым, семейной паре, квартира которых и сейчас располагается в доме напротив твоего. И вот тогда-то мы с тобой и шли вместе: я шагал чуть позади тебя, слушающего музыку в больших наушниках. Я почувствовал какой-то незнакомый ранее трепет, но окликнуть тебя постеснялся, потому что… Ну, мы фактически оставались незнакомцами, пусть и пообщавшимися на разнообразные темы прошлым вечером. Неловко мне стало, но пока я звонил в домофон… Как-то вот, знаешь, ощутил щекочущую потребность обернуться. И я сделал это. Увидел, как ты копошился в сумке в поисках, видимо, ключа, и я не смог оторваться от данного зрелища до тех пор, пока семья меня не впустила.              Распрощался я с тобою мысленно и будто бы на время, сам не поняв, чего это такое я безмолвно "сморозил". Разумеется, в ответ мне не удалось ничего получить, ведь ты меня действительно не заметил тогда. Однако с того дня, стоило мне понять, что дом на той стороне реки принадлежал тебе, как только градус за окном понижался всё сильнее, нагоняя холода на постепенно замерзающую землю, я не переставал думать о тебе. О том, тепло ли тебе, здоров ли ты, всё ли в порядке? А сердцу твоему хорошо? Я почему-то очень сильно желал, чтобы ты не знал нисколечко горестей и печалей. Но и радоваться я оказался способен: ты ведь наверняка встречал красивые закаты из окна своего дома, как я выяснил потом, излюблено высунувшись в форточку и позволяя ветру обдувать твои милые, улыбчивые щёки. И с утра тоже, ведь жил ты именно в том месте, откуда мог наблюдать за красками и запада, и востока.              В тот момент я подумал, уже решил для себя, что главное во всей моей жизни заключалось в том, чтобы тебя, тогдашнего незнакомца, радовало хоть что-то так же, как меня ежедневно радовали думы о тебе, копошащемся в сумке в целях найти ключ. Не странно ли это? Ты скажешь "нет", потому что я знаю: ты тоже думал обо мне после разговора на остановке. Сам сказал мне так однажды, а я тебе верю… Верю, любовь моя.              И ты поверь в то, что раньше я всё время думал, а сумеешь ли ты разглядеть меня ещё раз в какой-нибудь толпе или на той же остановке. И есть ли у тебя ключ не от двери подъезда и квартиры, а от чьего-нибудь сердца. У меня не было, и я сомневался, что он когда-либо появится, но…              Я правда странный, прости. Наверное, мне стоило написать что-то другое, однако всё это – то самое откровение, которым я обязан с тобою поделиться. Потому что у тебя есть ключик. Ключик от моего сердца, которое живо бьётся исключительно благодаря тебе.              Надо ли мне сказать что-нибудь ещё? Ох, возможно, позже я преподнесу тебе ещё одно своё письмо, а пока… Пока знай, что я люблю тебя, дорогой Чонгук-и. Так странно, что я всего трижды за всё письмо назвал тебя по имени… Но ты вроде и не против моих странностей, так?              Извини. Я просто очень волнуюсь. Примерно так же, как взволновался, стоило при десятой встрече с тобой понять: разглядишь.              Заканчиваю, прости за письменный сумбур (утро – не лучшее время, чтобы писать). Жду встречи с тобой, нежно целую. Твой Тэхён.»                     Чонгук трепетно выдохнул, поджав губы. Аккуратно сложил тонкие листы, исписанные мелким почерком с двух сторон, и уложил их в растянутый карман толстенного кардигана. А ладонь его уместилась прямо на собственном сердце, кое билось быстро-быстро из-за откровения Тэхёна. Ведь это… Это самое невероятное, что Чонгук когда-либо читал. И он испытывал безмерное чувство благодарности к своему любимому из-за того, что тот наконец-то решил поделиться с ним своими мыслями. Пожалуй, Чонгук более всего на свете хотел не просто разглядеть Тэхёна, а доподлинно узнать его, и… Как же ему теперь хорошо на душе оттого, что любимый открылся ему окончательно.              – У тебя тоже есть ключик, дорогой, – Чонгук заранее обратился к нему, всё сильнее предвкушая встречу с любимым.              Щеки натурально напекло из-за всех-всех чувств и желания поскорее прикоснуться к Тэхёну. Ещё больше захотелось вдохнуть свежего воздуха, чтобы сдержать себя в руках и не занежить любимого прямо-таки, фигурально выражаясь, до смерти.              Чонгук взаимно любит его. И сегодня прекрасный сине-серый вечер с бледным закатом на облачном небе, чтобы ответно признаться в этом.