чуть-чуть правдивые сплетни

      Наташа проснулась с рассветом — старая, отработанная привычка разлеплять веки вместе с первыми лучами солнца. Лизавета, мирно свернувшись калачиком, в полудреме натянула покрывало чуть ли не до самой головы, что-то пробормотав вслед Наташиным тихим, но методичным сборам.       Кажется, что-то про то, что утро — это миф, выдуманный жаворонками, и что она их всех передушит самолично.       Ну или Наташе просто показалось: за один час она успела заправить постель, расставить все вещи по местам, забрать с собой сменный комплект, окатиться ледяной водой из ближайшей речки, выслушать сетования Андрея по поводу отсутствия банных дней на пути туда и по поводу того, что нужно чистить за ушами тщательно — обратно. Наташа согласилась: кому-то не только за ушами нужно было б начистить морду, но не сейчас: она вслепую заколола две донельзя отросшие пряди шпильками, любезно одолженными зеркальной девой, выправила чуть смявшийся воротник, застегнулась на все пуговицы — их явно не хватало, и Наташа поддерживала Катерину в вопросах пересмотра формы — правда, в обратную сторону. Ей по душе были закрытые костюмы оперативниц, и будь её воля — содрала бы с одной такой все шмотки, не будь это так палевно.       Шел седьмой с лишком час, когда она вышла из палатки, на прощание краешком рта улыбнувшись еще воркующей во снах Лизавете, и ощутила укол тревоги при виде пустующего лагеря. В непривычной тишине было что-то предостерегающее, предупреждающее, предвещающее недоброе.       К ней откуда-то с востока, видимо, тоже возвращаясь с утренних процедур, проковылял Андрей — Наташа провела рукой по лицу, задела нос, поморщилась.       Приехали. — Наташка, ты только не зачинай, но вести у меня плохие.       Наташа перевела на него каменный взгляд, через секунду вернув его обратно — туда, вдаль, на просеку меж мужской и женской частью, будто наслаждаясь спокойствием и щекочущим шею солнцем. — Я сказала, что Алексею сегодня доложу, — прошипела она, ладонью выравнивая вплотную угольно-черные волосы. — Я не собираюсь больше… — Кто-то ходил около Надьки-то, — вздохнул Андрей, подбоченившись. — Ты уж прости меня, старика, но я не разглядел, кто там побывал — ни ладу, ни складу от этих элементальных частиц. — Я тебя услышала, — едва шевеля губами, произнесла Наташа, взглядом отслеживая вышагивающего мимо Валеру — кажется, возвращается в палатку, кажется, как обычно, забыл что-то взять — вернется минут через пять, ему долго собираться не нужно — он? не он? — сомнительно, Валера, если б увидел, тотчас же освободил бы — ему не распинаться перед другими, да и найдет, как, Валера — светлая душа — нет, не он. — Я разберусь. — Ну и кашу же мы заварили, Наташка, — самоуничижительно покачал головой Андрей. — А я тебе советовал ж, ну по-человечески… — Задрал уже со своим «по-человечески», Андрей, — сорвалось у неё с губ. Страх накидывает ей на плечи свою императорскую мантию, а за страхом приходит злость, ярость и ненависть, и она не удерживает её, рвущуюся мчаться вперед тройку, за поводья. — Ты сам ко мне её притащил, и ты знаешь, почему.       Андрей все убивается — да было б, по кому, собственно говоря. — Не для того, шоб ты её до смерти застращала, Наташ, — возразил он, почесывая макушку. — Я каждый раз после тебя прихожу, так узлы завязаны так, что у неё руки отмрут раньше, чем мы спохватимся — пришлось ходить по три разу на дню, уж Алексею делов по горло и слава тебе милостивая, не приметил. Я ж не хочу ему… — В лицо врать, ага, помню, — резко оборвала его Милюкова, наблюдая: вот промаршировал, почти вприпыжку, Коля, ткнул Марину в одно плечо, пока она оборачивалась, юркнул за другое — Марина засмеялась, тембр такой же, как и обычно, не деланный — на Марину точно не похоже, если б прознала про подругу, забила б тревогу и уж точно беды не миновать — Марина не знает, доверчивая, купилась на пару-тройку скупых разъяснений, без притворства — или? или они в сговоре — нет, вряд ли, Марина бы не смогла — или смогла бы? — нет, вспоминай, как в университете признавалась, что вон ту-то статистику взяла у малоизвестного автора и забыла процитировать, и самозабвенно принялась отстаивать права первоначального источника перед лупоглазеющем на неё седовласым профессором; как честно и на весь зал на пересдаче объявила, что ей тот же вопрос попался — вряд ли, вряд ли, сомнительно — а Николай? — а Николай останавливается на ней взглядом на секунду, она кивает, он кивает в ответ.       А Николай? — Не расхлебаем, если затянем, провороним момент, — назидательно вещал под ухом Андрей, но она слышит его на фоне скрипящей поцарапанной пластинкой — проходит-пробегает-пролетает Катерина, в очередной раз тащит с собой что-то, то ли в лазарет, то ли на подрывные операции, разминается с Василисой — та на кухню, к Настёне — обе на подъёме, но Спасская на внешнем, а Вавилова на внутреннем — не похоже, нет, Катя бы тоже не смогла — вначале бы выпустила сослуживицу с плену, а потом уж им с Лизой точно бы первым делом растрезвонила, уж не знает Милюкова, что Андрей ей наплел по поводу соседки, но, видно, что-то дельное, раз чуйка Катерины не проснулась, а Василиса… — Все пойдет по плану, — отрезала Наташа, складывая руки на груди. — Если кто-то и был, но не рассказал, то и у него есть свои причины — либо не из наших, тогда и хер с ним, а если из наших — то…       Вряд ли Василиса — очень вряд ли.       Это не Василиса — точно, явно, она бы не осмелилась на такое: завидев человека в путах, Вавилова могла разве что в собственных ногах запутаться и упасть в обморок, успев перед этим предусмотрительно позвать на помощь.       Или убежала бы — да, точно, убежала бы, постояв недолго перед разыгравшейся перед ней трагедией, выносила бы её в себе и только потом бы рассказала — первым делом, наверное, Алексею — или Василию.       Шестеренки извилин крутятся без скрипа.       Наверное — наверное, все-таки младшему лейтенанту, а не старшему: он бы взял её под руку и повел бы к Короленко, чтобы ей было спокойнее, чтобы Василиса не подумала, что виновата в том, чего не совершала — просто оказалась не в том месте не в то время, такое случается, случается, мысленно повторяет Наташа. — Да кто из наших на такое способен-то? — искренне спросил её замкомвзвода, чуть оседая на землю — колени у него и правда уже подбитые. — Скоро узнаем, — бросила ему Наташа и, кивком попрощавшись, отошла поближе к частым местам общего сбора — там, в теньке небольшой рощицы, либо у палатки командира — она выверяла каждый шаг, каждое движение головы по сторонам — неторопливо, незаметно, как бы невзначай.       Добрая часть отряда в госпитале — нужно будет туда заглянуть.       Кто бы не шатался вблизи предательницы — он и сам недалеко от неё ушёл.       А если так — это по её части.       Ей муторно-тошно от навалившихся на плечи забот — были бы они в Снежной, можно было б уладить всё быстро и по-тихому, был человек и нет человека, а здесь, в узком кругу, куда собрали лишь лучшие подвзводы, слишком тесно — ей надоело до одури разбираться с этой склочной бабой — как ни придешь, норовит шикнуть или выплюнуть какое-нибудь ругательство, как только рот ей развяжешь, — Наташа заливала воду в глотку так, чтобы она потом еще долго откашливалась.       Она сказала ей, что Капитано так просто такого своеволия не оставит — она ударила её по лицу, чтобы лишний раз не раскрывала свой поганый рот.       Она точно рассказала ей не всё: утаила какие-то важные детали, а стоит её предать на общественный суд, Алексей опять поступит слишком мягко, Катерина начнет заявлять, что она — тоже часть Первого отряда, и вообще все слишком запутанно — уж Наташа не знает, что там Андрей объяснял Катерине и объяснял ли вовсе: ей дали четкую задачу, и она её была намерена выполнить.       Надьен призналась, что работает на Девятый отряд — для этого, конечно, потребовалось прибегнуть к ряду — методов — но и времени, и свободы ей давали слишком мало: дескать, посмотри-погляди, наш все-таки человек, просто оступился, надо же, сука, по-человечески, и это «по-человечески» её уже порядком заколебало. Эта мерзкая девка явно знала больше, чем рассказала: а ей все талдычат, ну все, Наташ, хватит, пора докладывать, иначе уже совсем худо — да нахер это все, почему бы просто не избавиться от проблем самым легким способом?       Скажем, что завриан сожрал.       За один укус.              Наташа выводит вокруг лагеря круг, имитируя патрулирование — она действительно глазами инспектирует активность по сторонам, но мыслями — где-то далеко.       Надо будет сходить, проверить: она была там вчера, чуть раньше заката, и ничего подозрительного не заметила — значит, кто бы это ни был, он разыскал предательницу впервые, вчера, вечером, ближе к восьми, — кто не был в лагере ближе к восьми? — а она и сама в лагере не была, поскольку возвращалась окольными путями, проверяя, не сныкались ли в близости всякие архонтовские шпионы — их не оказалось, и Наташа чувствовала себя даже, можно сказать, разочарованно.       Как-то всё это медленно, натужно, мир, дружба, жвачка — к черту, почему просто не вырвать Сердце Бога и не вернуться домой? Она одергивает себя: не имеет ни права, ни желания хоть как-либо комментировать действия командира — они всегда правильные, просто она чего-то не знает — но если эти Катины теории…       Не дай Всевышняя им сбыться.       Наташа не готова к катастрофам такого масштаба.       Сегодня — может быть, сегодня все разрешится или хотя бы сдвинется с мертвой точки: они постепенно, шажочками, качались в сторону какого-то полусоюза-полусмирения, и Наташу подобный разворот над Натланом не очень-то и устраивал. Местные жители, конечно, не вызывали у неё ничего, кроме стандартного раздражения от непривычного социума, но брататься она ни с кем не собиралась.       К Настёне заглядывать, кажется, нет смысла — она разворачивается на носках, ловит приветствие Кости, который периодически выбирается на прогулку из госпиталя — в отличие от Настёны, он выходит на свежий воздух куда чаще, не загружая себя лишними заботами, помимо череды вольных взаимных розыгрышей и учинения беспорядка — он? — нет, Костя слишком, как бы это сказать, наивно-детский для такого. Не смог бы уйти так далеко, не стал бы заглядывать в тёмные дыры — любопытство его стерегут сдержанность и легкая пугливость, а для смелости ему нужно рядом братское плечо — Вася из лазарета почти не вылезает, поэтому — нет, нет, не сюда.       И раздражение, затекая в душу, мутирует в гнев, распаляется — она всегда ведется на провокации, даже когда внешне сдерживается — видно-пронизано в тоне голоса, в сжатых челюстях, играющих на лице желваках — почему просто нельзя свернуть шею? Нахер, нахер это все — просто свернуть шею.       Любому, кто решил предать Первый отряд.       И плевать ей на причины, слезливые истории из детства — ой-да-дескать-тебе-так-плохо-было-милочка-дай-пожалею — нахер. Ты, бедная-несчастная, недолюбленная, недокормленная — да ей категорически плевать на причины: предала командира — предала доверие — какие еще к этому нужны аппеляции? Нет, давайте делать все по правилам, давайте поступать правильно, давайте по-другому: Наташа служит — теперь — в Первом отряде и не может не принимать его устои, слово командира — неписанный закон, но если он не узнает, он ничего и не скажет.              В неведенье — благо.       Первый отряд останется таким же, как и был раньше: верным, честным, справедливым, они отведут панихиду и опустят гроб в приветственно раскрывшиеся длани земли.       Наташа готова даже немного всплакнуть ради такого.       Стук каблуков ездит одиноким сухим эхом по ушам — раз-два, вымуштрованный темп, вокруг — поднадоевший однообразный пейзаж, в котором не хватает снега и прохлады, и натлановская жара разморит любого, если не убегать в затененные углы. Она оглядывается, водит головой едва-едва, бросает дежурное приветствие, от лба до подбородка рисует маску — её покоящееся, будничное лицо и так всегда называют чуть недовольным, а сейчас под кожей бугрится взвинченная стрелка плохих предчувствий.       Она своих товарищей не подозревает — просто проводит через фильтр, через рамки, ограничители — есть ряд особенностей и квалификаций, которые она ищет, как строчки в приговоре — и пока никто им не соответствует. Это логично: Первый отряд — добрые и светлые ребята, по большей части, и хорошо справляются со своей ролью. Они бы не бросили в беде товарища — а кто бы смог?       Кто-то из них смог.       Кто-то шнырял рядом с той сукой — и ушел, либо будучи настолько слеп, что не заметил ворочащееся мешком тело — нужно было связывать крепче, — либо настолько дерзок, что решил поиграть с ней в детектива.       В её голове — тонкий формуляр, и она перебирает файлы, брезгливо касаясь их пальцами.       Василисе несвойственно, Катерине нехарактерно — они все, как на подбор, идеалисты, доблестные, славные — преданные командиру, и это главное, её больше ничего не заботит — колкой иглой на задворках штопает совесть раскаяния — она обрывает её пощечиной — разберемся со второй крысой и можно будет успокоиться, вернуться в родные гавани, в тихие края — она умеет разглядывать в ближнем врага, если то требуется, и умеет держать его ближе к сердцу.       Потом — потом она выслушает лишний час Катиных рассказов, лишний раз одобрительно хмыкнет в сторону Кости, уступит Валере место в очереди за завтраком, уступит Коле в бестолковом споре, подкинет Марине пару рукодельных натлановских сувениров, Лиза поможет, Василису — если она не будет Василису трогать, она и на том ей будет безмерно благодарна.       Так и поступит — заглушит отголоски вины перезвоном добрых дел, но прошлое никогда не отцепится и не отстанет: твой худший враг всегда будет подле тебя.       И если таковых в её окружении не имеется — возможно, это лишь вопрос времени.       Она найдет их — и быстро ликвидирует.       И мир станет чище, лучше, светлее — её мир станет прежним, добрым, вечным — скалящимся ночными кошмарами и бесшумными вскриками по утрам, зерцалом, вскрывающим старые раны при появлении Настиной стряпни, подкрадывающимся из-за угла ненужной ассоциацией, когда Марина щебечет про Четвертый отряд — нет, её мир будет лучше, меньше, более контролируемым, более подвластным.       Она сожмет его в ладони и раскрутит бильярдным шаром.       И он будет вертеться так, как она скажет.       Наташа направилась к госпиталю: его палаты поприветствовали её охлажденным воздухом — невесть как Любава умудрялась поддерживать его температуру, когда в стенах лечебницы раз за разом разгорались ожесточенные баталии за единственную лишнюю подушку. — Лейтенант Милюкова, — Вася забинтованной рукой отдает ей честь, и Наташа цокает — уж избавь меня от лишних церемоний, по тебе все равно видно, что секунду назад ты пытался из капельницы сварганить лассо и выкрасть у Алексея его дневник — так, из вредности. Алексей, конечно, не пострадал — разве что морально, но голос у командира взвода был так же спокоен и размерен. — Лейтенант Милюкова, — повторил он вслед за Пиро-застрельщиком, но в его интонациях — ни знака иронии, ни подозрений — Алексей, как всегда, выдерживает любые проверки на честность однотонным баритоном и легкой улыбкой на губах. — Пришла нас навестить или отчитаться? — И то, и другое предлагаешь? — чуть вздергивает брови Наташа, усмехаясь. — Выбирай, что на первое, что на второе.       Её расслабляет белохлорковый холод больницы, её усыпляет знакомый вид — они точно в порядке. Лежат в своих койках, не двигаются, пусть и лежат себе дальше, в безопасности — от неё и её ненужных притязаний. — Давай вначале навестить, — предлагает ей Короленко, похрустывая шеей. — Могу предложить тебе уникальную выдержку из собраний сочинений одного фонтейновского поэта — признаюсь, перечитываю уже раз тридцатый, и передо мной открываются новые смыслы. — Жизни? — вопрошает у него Вася, высовываясь из-за ширмы. — Поделишься?       То ли ей кажется, то ли у Алексея глаз дергается.       Алексей слишком много пробыл в больном — больничном! — окружении.       Алексея надо спасать. — Твой фонтейновский поэт — это плагиат и пародия на сочинения Ремурии еще третьего века, — дополняет нервный срыв Владимир, которого Любава каким-то неясным образом сложила на узкую койку, не прибегая к использованию смирительных рубашек. — Если мы обратимся к трудам известного лирика…       Кажется, Алексей скоро обратится — то ли к одному из древних богов, то ли в воющего волка — ни та, ни другая трансформация Первый Отряд никак не обнадеживала.       Она слышит чьи-то шаги по ту сторону ширмы, по левую руку от Разумовского — и все мышцы рефлекторно напрягаются. — О, Наташа, — приветствует её Виктор и улыбается. — Не ожидал тебя тут встретить. — Она заглянула, — Вася кашляет, поперхнувшись собственным смешком, который зачастую опережает сами шутки, — на огонёк.       Будь тут Левитан — точно бы продолжил, откуда этот огонёк исходит — от чьего-то… — Наташа слегка щурится, нет, Николаю все шутки да расслабленный вековой бег, он слишком занят для подобных махинаций — так ведь? — заметкой на полях поставить карандашный штрих, пока не ручкой.       Славный парень, но мог и добегаться.       Она любит его, правда, даже несмотря на чувство юмора — Коля весьма полезен для отряда и никогда командира не подводил, любит издалека, скромно и даже одобрительно, но любовь не отменяет сожалений и не стирает сомнения в небытие — никогда нельзя ослаблять оборону — особенно тогда, когда сам размякаешь и расслабляешься. — Чу́дно, — вскользь замечает Виктор, мимолетом ткнув Владимира по колену — Володю они все любят, но лучше б так не любили — хорошо что ты, Володя, лежишь на этой узкой койке.       Я тебе верю.       Но не до конца — ноги-то ему не переломали, поэтому — Наташа чуть взмахивает короткими прядями, они хлестко бьют её по лицу, и за дело: Любава надзирает за пациентами трепетнее, чем курица-наседка за своими цыплятами, и строже, чем гиперопекающие родители — за подростком. — Как там дела там, на воле, Наташа? — интересуется у неё Разумовский, который, очевидно, умирает в четырех стенах — может, не мучительнее Короленко, но точно похлеще. — Скоро и ты откинешься, — парирует Милюкова, прищурившись сильнее — он отвечает ей легким подъемом бровей и полуусмешкой, оценивая выдержанность темы и настроя — как же они года четыре подряд с Лизаветой на пару душили её своими лингвистическими диспутами, убила б обоих, если бы не бдящая во все стороны света профессора. — Володя, это может быть угроза, — подмигивает ему Виктор. — Наташа намекает — ещё пару попыток вылезти на улицу — и тебе крышка. — И правильно сделает, — сдается Короленко, откидывая книгу в сторону. — Я слышу, как ты ночью пытаешься размотать бинты. — Ничего такого я не делал, — возражает Владимир, нахмурившись. — Если она с меня их уже третий день не снимает, я что, должен… — Третий день тебя с петли снимать не будут, — угрожает ему низкий женский тембр откуда-то из недр госпиталя. — Если еще хоть раз… — Караул, — тихо шепчет Василий, зачем-то сжимая и разжимая кулак с высунутым наружу большим пальцем. — Убивают.       Им всем хочется на свободу, каждому по-своему и по своей причине: вряд ли среди них есть розыск отправившегося на длительное задание сослуживца — Владимир привык уходить, если не в себя, то хотя бы на улицу, Васе просто не сидится на месте, у Алексея скоро диагностируют шизофрению — но никто из них не связан с делом, нет. — К вам хоть кто-то вообще заходил, раз вы Наташе так радуетесь? Уже начинаю каяться, что сам только третий раз заглядываю, — выдает Виктор с легким смешком, переводя на неё взгляд. — Шучу, лейтенант Милюкова, только не расстреливайте.       Она подумает. — Будто ты бы Наташе не обрадовался, — замечает Разумовский, пиная его в ответ на тычки в коленную чашечку — Наташа должна отдать должное его мобильности, учитывая количество наложенных Любавой швов. — Безусловно, был бы вне себя от счастья, — тихо подтверждает Литвиненко, рукой проходясь от спадающих на лицо прядей до загривка.       Литвиненко.       Он бы не мог — нет, обрывает она саму себя, — вон он как раз-таки и мог.       Литвиненко вечно лезет, куда не просят, не думать о последствиях — его конёк.       Он бы не стал, зачем ему-       Ты питаешь слабость, и она вырастет и сожрет тебя с головой.       Литвиненко — и не стал бы? — Много кто, — наконец сдержанно отвечает ему Владимир, неуютными поворотами плеч пытаясь вместиться в кровати. — К нам Лизавета заглядывала, — приходит к нему на помощь Алексей, вычерчивая на пальцах счёт для понятности. — Быстро ушла, однако, некоторое время не возвращалась, надеюсь, все в порядке — Валера приходил со своими новые читками, лучше б… Опустим. Коля у нас регулярный гость, Марина периодически сопровождает, дай вспомнить… — Василиса, — и голос у Пиро-застрельщика такой теплый, солнечный, что Наташа чуть ведет ухом и сдерживает улыбку. Глупышка, совсем еще малой, конечно, но — в добрый путь. — А Коля, считай, вообще с нами лежит. — Прохлаждается, — удрученно соглашается Алексей, растягивая губы в тонкую линию. — Да ему сегодня дел накидают по самое горло, — обнадеживает его Виктор, складывая ногу на ногу, расположившись на низенькой, качнувшейся табуретке. — Ему ж сегодня в Снежную.       Точно — сегодня Левитан отбывает на Родину, собирает все депеши, рапорты, письма родственникам, любимым и детям — только не вспоминай про детей и шутки про детей, Наташа, — и сегодня они должны были окончательно решить судьбу одной вертихвостки. Окончательно и, желательно, бесповоротно. — Думаю, весь отряд заглядывал, — наконец подводит итог Короленко, расслабляя пальцы. — Кто чаще, кто реже, но я на то вам задания и даю, чтоб вы делом занимались, а не по больницам расхаживали. Еще будет время поскитаться по госпитальным коридорам. — Сплюнь, — понижая голос, пародирует Вася, и Алексей лишь намеком усмехается. — Кроме Нади, наверное, — вспоминает Разумовский — не похоже, что он как-либо напряжен этими словами, мимика осталась той же, что и прежде, легкий наклон бровей — скорее признак размышлений, нежели подозрений — нет, он не причем, просто — излишне внимательный, где не надо. — Кроме Нади, — тянет Виктор, раскручивая между пальцев украденный у Алексея карандаш — командира взвода обчистили, а он и не заметил, и в этом явно замешаны Пиро-агентовские штучки.       Кроме Нади. — Удивительно, — продолжает Виктор, слегка отклоняясь назад. — Кажется, неделю назад ушла на задание — и до сих пор ни ответа, ни привета. — Коммуникация тут, знаешь ли, не самая продвинутая, — неожиданно приходит ей на выручку Владимир. — Если сегодня не появится, думаю, послезавтра можно начинать искать. Ты же знаешь Надю — вечно гуляет где-то.       Наташа суживает прищур, разглядывая пупырчатые полосы в клеенке на полу: да, кажется, один раз Фобуа где-то его опрокинула, только не вспомнить, с чем же это было связано… Просто еще один гвоздь в крышку её гроба — безответственность, безалаберность, беспринципность… — Я как-то заволновался, — внезапно слышит она голос Литвиненко.       Только в нем — нет волнения.       Наташа поднимает голову и встречается с ним взглядом. — Я думаю, все в порядке, — откликается ему Короленко, но в его интонации проскальзывает напряжение. — Наверное, — пожимает плечами Виктор. — Надя действительно девушка достаточно… Своевольная. Могла и уйти в самоволку. Мне главное — спокойствие командира — отряда и взвода.       Ах ты ж сука.       Это он — он нашел Надю. Более того, он этого не скрывает, он- — Я думаю предупредить командира, — предлагает ему Литвиненко, пригибаясь вперед, руки локтями — на раздвинутых коленях. — Мне кажется, он планировал поручить ей одну миссию — не помнишь, сгонять куда-то за родники, кажется…       …бросает ей вызов. — Я предупрежу, — проговаривает ровным тоном Наташа, продолжая смотреть на него, и он возвращает к её лицу, отнюдь не дрогнувшему, свой взгляд, — мне через час еще координировать сегодняшнюю миссию.       Она видит, как его тянет нахмуриться — мимолетное движение бровей, секундное подергивание нижних век — съешь и подавись, Литвиненко.       Она его тоже — — Сама справишься? — уточняет у неё Литвиненко, усмехаясь, чуть клоня голову в сторону — пальцы у него переплетаются между собой в замок, и если не атмосферу, то еще кого-то или что-то нужно здесь точно разрядить.       Ружье Чехова, если что, всегда неподалеку от хозяина. — Думаю, я обойдусь без протянутых рук помощи, — чуть выровняв тон, отвечает Наташа, заводя руку за спину. — Флиртуйте в другом месте, пожалуйста, — просит у них Владимир, и она сейчас съездит ему по лицу. — Завидуй молча, — с наигранной легкостью отвечает ему Виктор, и у него действительно хорошо получается — слушай, Литвиненко, может, актер из тебя вышел бы получше, чем журналист? — Я прямо сейчас тогда и отправлюсь, — рапортует Наташа, сдержанно прощаясь — Короленко кивает ей в ответ, Владимир слабо поднимает руку, а Вася интенсивно размахивает ладонью, как белым флагом —       она разворачивается и мерно уходит, и чувствует на спине его взгляд.       Чего ты добиваешься?       У неё есть час: вряд ли он выйдет сразу после неё, а если и выйдет — какая разница? — если он еще не рассказал, значит, ему что-то еще нужно.       Что он неё нужно Литвиненко?       Наткнувшись на плененного союзника, он, следуя всей логике, должен был перво-наперво освободить его, а потом привести в медчасть, Любава бы обработала стертую от веревок кожу, охая и вопрошая: кто ж тебя так, жизнь твоя неладная?       Зачем он тянет время?       Он увидел мерзавку, но не добрался с ней до лагеря, — Наташа делает плавный поворот, убираясь в тень глубокой рощи, — он с ней разговаривал? Вполне возможно, потому что сам по себе Литвиненко предпочитает вначале языком почесать, а потом действовать — находит он что-то привлекательное в вербальных провокациях, но у каждого свои фетиши, и не ей их осуждать, но — она выбирает правильный угол и спрыгивает вниз, высоты достаточно для того, чтобы вывернуть лодыжку, как минимум, но Наташа спускается подобным резким путем не впервые и умело отворачивает голову от чересчур протянутой вдоль каменного ската ветви, — но факт остается фактом: вчера вечером она пришла позаботиться — тьфу — об этой прошмандовке, потом её увидел Литвиненко, далее — ночь из неизвестной ей информации, а потом Андрей навестил свою голубушку, над которой так трясётся — тряской, Наталья, очевидно, признавала базовый запас жидкости и пищи и парочку мудрых афоризмов к виноватому разведению рук в придачу.       Что задумал Виктор?       Она перебирается через еще один перевал, осталось всего лишь несколько уровней — бедняжка Надьен Фобуа и не знает, что она всего лишь в нескольких метрах от лагеря, если не брать в учёт вертикальную плоскость. Если бы Андрей не предложил ей это место в относительно неподалёку, у Наташи появилась бы еще одна причина поскорее разделаться с оперативницей.       Наконец она на месте, привычное журчание тихого ручья твердит о постоянстве бытия, и Крио-магесса заходит в узкую природную камеру, пригибая голову.       А там — пусто.       Наташа выпускает тихий, сдавленный звук, не похожий ни на выдох, ни на шипение — так тихо свистит газ из пробитого бака, почти неслышно, протяжно, как дребезг натянутой струны. «А не пошел бы ты нахер?» — хочет поинтересоваться она, разглядывая незамысловатый ребус, выведенный золой из-под потушенного костра на блеклом известняке.       «Что будет, если совместить 9 и 1 отряды?».       Он не просто так заменил законом закрепленное написание цифрами — хочется снизу подписать главный девиз, вытащенный из прошлого.       Нет тела — нет дела.       Она вернулась вновь окольным путем, но на этот раз срезая, чтобы солнце светило в спину и длинные тени перед ней могли подсказать наличие помех сзади: в трехста метрах от лагеря неслучайно уронила ремешок с перчатки и, поднимая его, взглядом скользнула за ближайшую пальму.       Круги на воде маленького озерца расходились мерным спокойствием.       За ней следили, и она это чувствовала.       Что ты от меня хочешь?       Ждал, что она зайдет в палатку командира, как она и обещала — Наташа держит слово.       Она отдает честь расходящимся в стороны дежурным, заходит внутрь, соблюдая и размах шага, и приставляя ногу ровно, аккуратно, правильно — тут не достанешь, прости, придется довольствоваться малым. — Доброе утро, лейтенант Милюкова, — и даже так, и даже такое обращение — всегда рада слышать. Сколько бы лет ни прошло, все равно в душе неловко свербит невысказанное, но Наташа умело прячет его в самый дальний ящик.       Он объяснил ей, вкратце, детали миссии, добавив сдержанное «остановить, не убивая», хотя ей куда больше по душе «пленных не брать».       Задача ясна, цель понятна — Наташа еще один раз повторяет все инструкции, чтобы удостовериться в правильности их запоминания — и чтобы задержаться еще на чуть-чуть.       Он поправляет её намеренную оплошность, Наташа приносит заготовленные извинения, отдает честь и уходит, держа спину ровно.       Ей всегда хочется обернуться.       Им необходимо на время обезвредить, но не ликвидировать тех, чьей целью является воспрепятствовать плану: верхняя губа недовольно дергается, обнажая зубы.       Для того, чтобы никого не покалечить, Наташе еще нужно постараться.       Она собрала народ, резко и коротко жестикулируя, объяснила задание — в отсутствие командира взвода и его заместителя гласно-негласно взяла на себя долг заталдычить в чужие головы прописные истины: вреда не причинять, на время задержать.       Капитано не дал ей дополнительных пояснений: никогда и никому не дает, потому что и без них славно: всё всегда складывается так, как он запланировал, и они не ставят догматы и номоканоны его слов под укол малейшего сомнения — нет, никогда.       Она сделает то, что до́лжно, и будь, что будет. — Нас ждет тесное знакомство с великими героями Натлана, — резюмировал Левитан, заслушав инструктаж. — У меня будет время на автограф?       Наташа смерила его уничижительным взглядом. — Здесь не ценят и толики позитивного настроения, — картинно надувшись, пожаловался Пиро-Агент стоявшей близ него Катерине.       Та шумно втянула воздух через нос — до такой степени, что он смешно скуксился, — и закивала, приговаривая обреченное «тск-тск-тск». — Младший лейтенант Спасская, — оборвала её причитания Наташа, надеясь, что знакомые обращения приведут Катерину в чувство — но, по всей видимости, чем больше она пыталась походить на Алексея, тем больше из нее собирались веревки вить.       Поэтому Наташа выбрала тот разрекламированный способ, о котором трубели из всех углов: просто быть собой.       После парочки открытых проявлений Наташиной сущности все выстроились по стойке «смирно» и перестали наводить шороху. — Ох, Наташенька, ну и подсобила ты мне, — закряхтел над её ухом Андрей, который был вынужден отлучиться по какому-то делу на время инструктажа. — Просто золото. — Чистый клад, — поддакивал ему Коля, который быстро восстанавливался после любых моральных потрясений. — Я бы, правда, такой побоялся раскапывать.       Виктор ему улыбнулся — тоже явился, но всё в рамках миссии: так было запланировано, так было расписано, так было сказано поступить.       Но периодически он возвращал к ней взгляд, отрывался от смешливых перешептываний и даже когда отвечал Николаю на очередной выпад, все равно не убирал с лица насмешливого изгиба губ.       Катерина бы сказала — влюбился — и Наташа хорошенько стукнула бы её по затылку. — Ваша задача — на время нейтрализовать противника, грубую, огнестрельную, смертоносную силу не применять, — глухо донеслось издалека, и к центру собрания доковылял командир взвода.       Наташа слегка нахмурилась, поджала губы, но проглотила подобное камео: при всей своей ответственности Короленко ни-ког-да не пропускал ни единой миссии, не оставлял своих подчинённых без присмотра, даже когда однажды в результате неудачного первоапрельского розыгрыша двух близнецов заработал закрытый перелом лодыжки и громко топотал ортезом, вторя своему негодованию. — Комвзвода, я все слышала, — превентивно сдала его с потрохами Катерина, — Любава настаивала… — Еще один день отлежаться, — завершил за неё Короленко, рукой махнув в сторону любавской богодельни. — Я с ней договорился. А вот кто-то…       Алексей смерил убийственным взглядом кравшегося за ним Разумовского. Анемо-борец, объективно, попытался спрятаться за фигурой Короленко, но широких плеч комвзвода не хватало для того, чтобы покрыть сантиметров двадцать разницы в росте, и маскировочная операция Владимира провалилась с треском. — Кто-то должен еще три дня отбыть в госпитале, — укорил его Алексей, осуждающе покачав головой. — Вы сами одобрили, — парировал Разумовский. — Ты буквально не давал мне выйти из кабинета Любавы, — возмутился Алексей, слегка разведя руками. — И что мне, по-твоему, нужно было запинать тебя обратно в койку, чтобы отлеживался еще неделю? — Как вариант, — согласился с ним Владимир.       Наташа потерла переносицу и вздохнула. — Вот-те на-те, — прокряхтел рядом Андрей, пробираясь через разбегающихся в священном ужасе в разные стороны сослуживцев, — Володя, милок, объявился.       Сейчас Андрей быстро поставит разбушевавшегося офицера на место — Наташа абстрагировалась от разборок, заткнув ушные проходы несуществующими берушами. Что-то доносилось про то, что Любава их всех ушатает — и то верно, про расстановку, про группировку, про дисциплину, и чтоб никто в госпиталь снова не угодил — чур тебя, Алеша, через левое плечо давай, — и льется привычной рекой шум Первого любимого отряда.       И она открывает глаза, цепляет на себе уже раскаливший раздражение добела взгляд — не подставляй мне свою спину в битве, шепчет она одними губами, и Виктор, на удивление, ей отвечает. «Очень постараюсь», — передает её он.       И бликом молнии проходит в её голове догадка:       он, как обычно,       хочет самую бездушную и бесполезную вещь на свете —       правду.       Правда — очень горький десерт, она предпочитает подавать его только холодным.       Он разговорил Надю — или получил от неё какую-то информацию, которая его насторожила — вполне возможно, он выторговал её в обмен на свободу — или? — но Виктор все время зачем-то гоняется за истиной, возводя её в непонятный для неё абсолют.       Вырастаешь и понимаешь: меньше знаешь — крепче спишь, только детство у Литвиненко, видимо, еще не закончилось.       Они выступили в сторону скрытого в скале грота, выщербленного неизвестной ей магией, расставились по позициям: её спину прикрывали надежные товарищи, от этого — чуть теплее и спокойнее, хоть к этому привкусу и пришлось привыкать года два, постепенно вливаясь, внедряясь в суматоху общего структурированного хаоса. Наташа знала: притащится группа каких-то недорослей, прокричит пару геройственных фраз — по крайней мере, все встречавшиеся ей мимолетом воины размахивали руками чаще, чем оружием, и бросались словами раньше, чем в бой.       В укрытие запихнули брыкающегося Костю, которому и делать почти нечего: огнестрельную силу, повторяет Алексей, не применять, в голову не целиться, выступать только в самых крайних случаях, и Пиро-застрельщик послушно, но со вздохом кивает.       Молодой душе не терпится поражать мишени.       Она перебрала в голове личные заметки — Костя, кажется, еще раньше никого не убивал, командир взвода его сберег от травм, а пребывание в госпитале — от воспоминаний о прошедшем. Николая Левитана нужно записывать отдельной строчкой в рецептурный лист, как антибиотик: хорошо снимает температуру, усталость и болезненные афтершоки — но содержит список из двухсот двадцати семи побочек, в том числе и летальных.       Любава поэтому его и не гонит взашей: знает, что присутствие старшего — как капля реагента в воду, окрашивает жизнь близнецов в светлые краски, на что она, по строгости душевной, не способна. Любава — мудрая женщина, как-никак.       Они выжидали терпеливо, как-то спокойно: ничего плохого сегодня ни с кем не случится, потому что, если что, позади — командир, а значит — все в порядке.       Как и было сказано, враги явились: высокая девушка с пятнистым хвостом и надменно-уставшим взглядом, кучка её — иронично, прихвостней — и высовывавшиеся из-за высокого плеча ушки чьего-то ободка.       Наталья прищурилась, вызывая цицин и нутром ощущая, как всплесками откликается внутри чужой пробужденный элемент — Гео против Гео, интересно — не самый хороший расклад, но и не самый плачевный; яркий блик Гидро-глаза Бога, чуть несбалансированный и медлительный, но интенсивный, резонирующий с ней Крио замкомвзвода за спиной: более приглушенный и глухой, какой-то древний, но хорошо подкрепляющий её Цицин — они любят подпитываться энергией из внешнего мира.       Знакомо, любовно затрещал ледяной щит — ей так родна его мелодия, хруст льда и чужих костей всегда сливались в единую симфонию, и она разворачивает руки в привычном жесте — да, Алексей предупреждал, командир настаивал — но от пары десятков ледяных игл, вскрывающих землю осколками, никто особо не пострадает.       Мыслями она — где-то вдалеке от этого бессмысленного боя.       В нем слышатся нотки предречённости, она чуть поворачивает голову: нет, все хорошо, знакомый золотой блеск и упор на посох в землю, такой же ровный, такой же стабильный, как и обычно, слегка ворчащий на знакомство с резким, почти неоновым собратом — к атакующей обращались, как к Шилонен, и она явно не собиралась сдавать позиции.       Откуда тогда-       И ей в сердце из пещеры позади заползает тревога.       Что-то не так.       Там есть что-то — что-то древнее и спящее, что-то очень чуждое этому миру и ей самой.       Наташа щелкнула брызгом снежных кристаллов, телепортировалась за спину одному из неумех, занесла ногу в поставленном развороте, словила на себе негодующий взгляд — ладно, ладно, не буду — и лишь слегка, почти невесомо отправила одного из чересчур развопившихся воинов на лечение позвоночника.       Промелькнуло что-то яркое, раскаленное, сияющее — и она чуть не свернула себе шею в поисках источника. — Ты как Пиро Архонта упустил? — гневно шикнул в сторону товарища Разумовский, пока переводившая дух носительница Гео-глаза Бога чуть отступила. — Я дальтоник, — признался Валера, виновато склоняя голову и в очередной раз отпугивая взмахом молота одного из натлановских воинов, который уже устал пританцовывать вокруг габаритного Электро-столба. — Как это, сука, тебе помешало, — взвыл Владимир, по чьим предплечьям в очередной раз норовили проехаться роликами, — ты не дальтоник, Валера, ты просто дебил. — В одно окно смотрели двое, — прокомментировал Николай полушепотом, ловко вальсируя вокруг улыбнувшейся ему серфингистки. — Дамы, прошу, не составляйте предвзятого мнения…       Его голос затих во всплеске воды, расшатавшем землю под ногами — Наташа ловко отпрыгнула в сторону, чуть ближе к пещере. — …такое у нас происходит исключительно в новолуние, — он успел отвесить Муалани грациозный поклон и исчез, чтобы появиться за её спиной — та вначале ойкнула, а потом хихикнула, и Пиро-Агент харизматично улыбнулся ей в ответ. — Сейчас, возможно, и другая фаза, но я не эксперт в астрономии, прошу понять и — аккуратный взмах двух лезвий, парирующий высокий прыжок, — простить.       Она окидывает взглядом все столкновение — никто, похоже, не настроен на серьезную битву, так, играючи, знакомясь — дети той и другой стороны вторят своему светилу. Крио-магесса выбрасывает еще пару ледяных остриёв, выдерживает паузу, пока все сконцентрируются на иноземных чудаках и потеряют в толпе её спину.       Наташа бросает на них последний, краткий взор и исчезает в темноте каменного проема.       Ткань платья шелестит в тишине, шурша по обтянутым в полупрозрачные колготки лодыжки, каблуки выцарапывают на гравии свой след, и Наташа чувствует приближающуюся к ней из тьмы фигуру.       По тому, как она движется — с опаской, явно пригибаясь, опираясь рукой о щербатые стены — либо неизвестный ранен, либо предпочитает избегать столкновения — и Наташа почти не чувствует от него какой-то элементальной энергии.       Из темноты она вышагивает к Василисе, и та шарахается от неё — Наташа взглядом быстро улавливает, как цепляется носок туфли за пятку другой, но Василиса сохраняет равновесие: что-то мямлит ей про Пиро Архонта, про механизм — так тихо и сбиваясь, будто единолично учинила вселенский потоп и, стоя на качающемся плоту, молит Архонтов о прощении.       Наташа мало знает о Василисе: умная девчонка, которая разбирается во всякой древней чепухе, работает в Министерстве, отличается абсолютно дерьмовой боеспособностью и не годится ни на что, кроме раскопок песочниц и расшифровки найденных в них записок.       Но она полезна командиру — и славно.       Но она не делала ничего дурного — прелестно.       Наташа морщится, уловив то, как у её собеседницы заворачиваются пальцы — ей знакомо желание причинить себе физическую боль, чтобы отвлечься от моральной, — и сбавляет обороты.       У неё нет желания причинять невинным вред — просто её эмоции контролируют её, а не наоборот, распространяются, как от радиатора, флюидами угрозы, которые метят даже тех, в кого они не направлены. И так лучше — дикие звери не просто так носят шипы и иголки, потому что весь мир изначально настроен против тебя, и ты должен вырывать у него свою свободу, доказывать свою силу, отвоевывать власть.       Василиса раскланивается и уходит, и Наташа слышит, как её шаг сбивается на бег.       Нужно будет — нужно будет что-то сделать, шепчет внутри сознание, что-то хорошее — замолить свои грехи, заболтать свое молчание, — но что любит Василиса, она толком и не знает.       Нужно будет —       В коридоре ей встречается еще одна фигура, объятая спадающим эффектом свечения, который она видела на одной из воительниц, что пришли воспрепятствовать их правому делу: высокий юноша в какой-то мешковатой одежде и мутном капюшоне.       Он сталкивается с ней взглядом и здоровается, как ни в чем ни бывало.       Наташа глядит на него в ответ с неподражаемым скепсисом на лице и тот, понурившись, удаляется. «Кто это вообще такой и что он тут забыл», — хлопает глазами Милюкова, не ожидавшая встречи с таинственным незнакомцем в узком переулке. Удивление разбавляет концентрат эмоций, и она позволяет себе двигаться плавнее и мягче.       Наташа замечает, как коридор постепенно расширяется, видит разошедшуюся, свернувшуюся круглую печать и поспешно телепортируется в примеченное место, где длинные лианы с потолка достают почти до края зеленой поросли, где гранитные обломки скрывали своей толщей её пребывание. Она загасила глаз Порчи — тот послушно потух, беспрекословно подчиняясь приказу хозяйки.       Командир не должен узнать.       За четыре года она приучилась к тому, как он сдерживает следы собственной магии, мимикрировала, подделала тот же ход, толком не разобравшись в его происхождении: работает — ну и славно, но никому об этом не сказала. Для скрытных перемещений среди офицеров не зря работали Пиро-агенты, поэтому её подручная помощь была ни к чему — так, маленькая фишка для личного использования.       Когда получилось в первый раз — она было дернулась, хотела подозвать его, похвастаться, а потом вспомнилось: Наташа, ты всего лишь офицер Первого отряда — такой же, как все. — Когда сошедшие вступили в бой с драконами, — известил сильный, звучный, но спокойный женский голос, — артерии земли Натлана подверглись большому давлению. Мы должны быть благодарны Владыке Ночи за то, что она сумела использовать обрывки старых нитей для того, чтобы создать Царство. — Поэтому она проснулась в результате воздействия механизма источника, — согласился низкий, такой теплый и родной — голос Капитано. «Ему вообще не нужны твои пояснения», — мысленно фыркнула Наташа. — «Царство Ночи, царствие небесное — мне до фени, честное слово».       Их командир и Пиро Архонт Натлана тихо-мирно беседовали о чем-то возвышенном, отчего настроение Наташи чуть-чуть закипало, градус за градусом: конечно, конечно, конечно, он прав: но Капитано всегда использует какие-то чересчур, по её меркам, благородные методы. Она смотрит на них с безмерным уважением, потому что она от них далека так же, как и от любого тейватского бога, но пагубная черта вредит ему самому.       Если бы не тот мальчишка на Стадионе, о котором говорил ей Валера — Пиро Архонта давно бы раскатали в мятую тряпочку. — Хоть люди Натлана реже поклоняются мне, в древности было иначе, — прервал их беседу неземной, отдаленный звук, едва ли похожий на человеческий голос. — Раньше нас называли ангелами.       Наташа задирает голову: над потолком кружат феи, стекаясь к огромному монументу, будто лезвием воткнувшимся в сырую землю.       Ангелы? — Мавуика, Пиро Архонт Натлана, — обратилась к их смертельному врагу та, кого называли Владыкой Ночи, — мой долг — оберегать эти земли и на них живущих. Твоего слова достаточно для того, чтобы я исполнила то же, что поклялась сделать тысячу лет назад.       Быстро ты соглашаешься, ангел. Судя по всему, неизвестная натлановская сущность пробудилась считанные минуты назад, а уже хочет на покой — Наташа отчасти её понимает. — Если ты исчезнешь, исчезнет и Царство Ночи, — возразила ей Мавуика, и её огненные пряди подпрыгивают, вторя покачивающейся рыжей макушке. — А вместе с ним…       Наташа закатила глаза.       Она уже слышала эту песню, можно сказать, до дыр заслушала — и напоминание о том, кто мельком поделился с ней сведениями о трепетании Мавуики над какими-то там традициями и дряхлыми, давно ушедшими эпохами, колется в сердце.       Пиро Архонт почему-то не понимает: в памяти многих надрывно ноет то, что хочется из неё навеки стереть.       Например, детство.       Тот, кого Наташа должна была бы называть своим отцом, забрался высоко — до ежедневных сорока градусов в стопке. Шестилетняя малявка ему то ли надоела, то ли мешала ежедневным рандеву с бутылкой, и он отвёл её туда.       Туда, откуда следующие шесть лет хотелось выдрать с корнем из головы, оставив зияющую дыру в черепе.       Они называли это место домом, а высокая женщина с приклеенной на лице застывшей улыбкой приказывала называть её Матерью.       Она долгое, не сосчитать, какое время не выходила из дома после того случая — но однажды, почти шесть лет после её появления в снежнайском приюте, когда приспешники Крукабены выносили очередное маленькое тело, она вскарабкалась на подоконник и следила взглядом за их фигурами — откуда они уходят и куда они идут. Трое заходили в маленькую пристройку, так, каменный сарайчик с кирпичной рыжей крышей, возвращались оттуда с расфасованными пакетиками и относили какие-то из них в овчарню, а какие-то — в печку.       В одну из своих медитаций она разглядела в каменных стенах, окружавших Дом Очага, скромно притаившуюся там среди развесистых веточек крапивы трещину.       И когда Мама в еще один раз уехала в свою главную обитель в Фонтейне, она, позаботившись о том, чтобы дежурные отвлеклись на очередную склочку на кухне, пролезла в сад и через щель в ограде — на мягкий, пушистый, колкий снег.       Она уже несколько раз была в городе: Мать, наверное, открыла тут свое последнее пристанище только из-за того, насколько убого и неприветливо косились его улицы на каждого прохожего. Город был пронизан холодными ветрами и холодными взорами — все торопились поскорее покинуть длинные проспекты, уходящие в прекрасное и далекое напрасно.       Приметив относительно спокойный угол, она встала под желтеющим огрызком луны фонарём и стала ловить руками снежинки. Пальцы быстро покраснели, закоченели и Наташа с приятным смирением принимала, как они постепенно теряют подвижность и немеют. — Ты потерялась? — вырвал её из морозной дрёмы низкий мужской голос.       Она подняла голову — вначале недостаточно высоко, потому что в приставшем к ней прохожем было минимум два метра роста, а то и больше.       На нём было странное одеяние — черный меховой плащ спадал с плеч ровными, будто отмерянными по линейке складками, а металлические застежки-цепочки напоминали ей узоры, которые она видела когда-то очень давно и мельком.       Но самое главное: незнакомец носил непроницаемую маску. — У вас туберкулёз? — язвительно поинтересовалась в ответ Наташа. — Или проказа? В любом случае, не дышите на меня, пожалуйста.       Судя по габаритам, мужчина не отличался стремительностью передвижений — если что, убежит обратно, к Дому, который обходили за двести метров все местные, а если не добежит —       Если не добежит, что ж: разделает её какой-то маньяк в маске и скормит своим собакам.       Может, сам съест.       Несильно отличается от того, что ей заготовила в подарок судьба.       Незнакомец не отвечает, чуть опускает голову — Наташа замечает направление его взгляда и понимает, что он смотрит на её голые, красные руки.       Пока зима кружит в воздухе своими ледяными осколками, они стоят напротив друг друга в безмерно знакомом ей молчании. — Ты голодна? — спрашивает её незнакомец, и Наташа зубами сдергивает с губы отморозившийся кусочек кожи.       Она всегда может сожрать частичку себя. — А вам-то что?       Незнакомец жестом указывает ей следовать за ним и начинает идти вперед по припорошенной снегом мостовой — не оборачиваясь, но гораздо медленнее, чем предполагает размах его шага.       Наташа сверлит его спину взглядом, дергает стылыми плечами — ну, а какая разница? Она внутренне уверена в том, что успеет умереть до того, как с ней смогут сделать что-то еще более ужасное, чем то, что она уже испытала — в кармане у неё микроскопический, размером с её детскую ладонь, канцелярский нож. Мал, да удал, как говорится — однажды она вскрыла чужое горло так же быстро и гладко, как отрезают для любовного письма половину листа бумаги.       Она представляет, как кровь выбирается в рот гемоглобиновой горечью, как теплится на остывающих губах, на сбивающихся с пульса руках, как свист выбивается из горла — если она достаточно постарается, то сможет раскроить даже трахею, сопроводит бульканье пузырьков в артериальных проходах надрывным хрипом.       А может, она не успеет ничего почувствовать — мозг задохнется в ишемии, и коллапс заберет её за считанные тридцать секунд.       Она никому не сдастся в руки живой.       Но мужчина ведет её на единственную главную улицу, на которой поставили нестройным рядом ещё кой-как работающие чугунные фонари: они смотрят на неё свысока, ухмыляются несчастливой судьбе, и она показывает им язык.       Она знает этот дом из мастики: кариатиды поддерживают фасад из штукатурки и гранита — последний атлант давно сосланной на каторгу дворянской семьи, переделанный в единственный мало-мальски приличный для аристократии в их городе ресторан. Казалось бы — близ столицы живут, до Царицы рукой подать, а тишь да гладь такая, что болотные трясины милей.       Перед ней впервые раскрываются столь роскошные витражные двери, и интерьер — поистине королевский — внушает ей чувство собственной незначительности в мирском круговороте жизни одним лишь блеском паркета. Вздрогнув, человек в выглаженном костюме не задает ни одного вопроса, выдержкой руку сводит за спиной и ведет их к свободному столику.       Наташа разглядывает вычурное меню — она не знает и половины слов из тех, что взбрело кому-то в голову туда написать — оставшаяся половина на каком-то чуждом, петлистом языке, и она вытирает подтекающий соплями нос. — Я хочу апельсиновый сок и манную кашу, — требует она, раз предлагают.       Мужчина передает её ультиматум официанту.       От насыщенной кислоты чуть свербит в горле, но она смакует каждый глоток и облизывает губы. Выжатое солнце в её стакане пахнет цедрой и кожурой, но ей нравится этот горечавый аромат.       Внутри что-то закручивается: не нужно было пить сразу, на голодный желудок, но она всё равно тянется за новой порцией.       Её не проронивший ни слова боле собеседник ничего себе не заказал: официанты не рискнули подходить еще раз, и Наташа пробежалась взглядом по залу: все заинтересованно уткнулись носом в стол, кто прикрыл лицо рукой, кто рылся в набитой доверху дамской сумочке, кто молча стучал вилкой по пустеющей тарелке.       Исподлобья она скользнула глазами по мужчине, сидевшему напротив. Из-за маски было трудно понять, испытывает ли он какие-нибудь чувства по поводу отторжения со стороны окружающих, но что-то подсказывало Наташе, что с таким он встречается не впервые.       Наверное, это было из-за маски — их часто носили Фатуи, которых кто в городе чествовал, кто боялся, а кто затравленно судачил по самым темным углам о бесчинствах офицеров: но маска все-таки у незнакомца была другая, полностью скрывающая, возможно, изуродованное лицо.       Наташе по большей части было наплевать, что у него там под маской. Она вытерпела ту долгую минуту, пока официант с деланным манеризмом водружал на стол фарфоровую тарелку с золотой каймой, и начала поспешно глотать обжегшую язык манную кашу. — Не торопись, — советует ей незнакомец, и Наташа зачерпывает еще одну ложку, закидывая её в горло и почти не ощущая вкуса из-за спазма рецепторов от горячих температур.       Вкус не так важен — все равно не похож. — Я еще раз говорю, мне нечем платить, — выпаливает Наташа в промежутках между очередными подлетами ложки ко рту.       Незнакомец качает головой, подзывает официанта — тот мчится к нему чересчур усердно и, завидев непонятный ей жест, прибегает с чеком. — Ты точно не потерялась? — еще раз спрашивает её мужчина.       Наташа качает головой и вылавливает со дна последние слипшиеся крупинки манки.       Он уходит, оставляя её в давящих сводах высоких, расписанных фресками потолков — гигантская, многоярусная люстра смеётся ей в лицо, вторя стуку её ложки по фарфору переборами своих хрустальных струн.       Она удивится, когда встретит его во второй раз — но уже не будет удивляться в третий и в четвертый — и во все остальные, которые за ними последовали. Она стояла под железным фонарем, и он забирал её — чаще всего поесть, но однажды решил сменить планы. — Ты куда-нибудь хочешь? — спросил странный незнакомец. — Парк аттракционов, — выдвигает свои условия Наташа, наглея, и он вновь ведет её за собой.       И она идет за ним — всегда пойду за вами, командир.       Зачем он приходил на этот забытый всеми святыми угол в ненавидимый ими же город — совсем нечем заняться, что ли? В таком возрасте у взрослых уже должна быть работа.       Мысль стучится в голову, теплится внутри — но Наташа отмахивается от неё рукой, как от назойливой мухи: ложь и самообман, ей не пристало, не к лицу.       А парк аттракционов вальсирует с ней карнавалом ярких, блескучих огней, которые она еще никогда не видела, и вихристые горки скидывают с веселыми криками, которых она никогда еще не слышала, своих адреналинозависимых всадников, и магазины с сувенирами звенят придворными колокольчиками, как манящая пыльца фей, и карусель кружится монотонно, но так успокаивающе под ноты скрипки и фортепиано, и мелодия разгоняет кровь на её щеках, и ей хочется, хочется, хочется — остудить, отступить, отмести ненужное в сторону: это не для тебя, это не тебе.       Им — звонкость, весенняя капель, апрель — ей только тишина, январь и совершеннозимний пухлый календарь.       Её сопровождающий замечает, как она гипнотизирует взглядом накручивающиеся волокнами облака сахарной ваты.       Он подходит к разукрашенной тележке — продавец, в отличие от того, как пристало, не пугается — возможно, дело в том, что по парку ходит много людей в странных, маскарадных, как сказал ей мужчина, костюмах.       Он протягивает ей большую, розовую и сладкую подушку, взбитую на пластиковой палочке — как для принцесс. — Но я хочу голубую, — вырывается из непослушных губ, и Наташа инстинктивно сжимается. Опять закапризничала — оказывается, не забыла, как — и приподнимает руки над головой в защитный треугольник.       Сейчас ударит.       Но он просто протягивает ей её голубую сахарную вату, и Наташа поднимает глаза. Она тянет руку, вначале слегка дрожащую — а потом выхватывает угощение из его ладони и прянет назад, чуть пригибаясь, пока напрягаются икры — если передумает, можно будет убежать.       Но он не передумал.       Несколько недель проходит, и Наташа смотрит с моста вниз, на замерзшую реку — пленка льда на ней раскрошилась в центре, ползет кольцами трещина, будто кто-то с неба ударил огромным молотком, и кругом расходится свидетельство божественной кары.       Или кто-то прыгнул с моста — наверное, переломал ноги.       Она привстает на нижний край ограды и краем глаза видит, как мужчина заводит руку в ее сторону, за ее спину. — Не волнуйтесь, — фыркает Наташа. — Если и буду прыгать, то не при вас.       Он поворачивается к ней лицом, но руку не убирает. — Зрелище будет мерзкое, — Наташа облизывает леденец — липко, но сладко, морозной вишней по окрасившемуся в красный языку. — Я видела как-то, как мальчишка упал с… э-э, десятого, кажется, этажа. Долго пол отмывали — не в плане, что много времени потратили, а в плане мы обходили это место еще дня три. Не мог, что ли, в более удобном месте спрыгнуть.       Мужчина зачем-то поворачивается к ней всем телом, неуверенно и неловко раскрывает руки в стороны, будто пытается поймать огромный шар. — Прямо над коридором в столовую разбился. Люди — такие эгоисты, — добавляет Наташа, чуть хмурясь и переводя взгляд на алеющий над снегом перил леденец.       Он мягко давит ей на плечо и она делает к нему два шага навстречу, позволяя чужим рукам спрятать её от этого мира.       Там, в темноте, Наташа жмурится и сглатывает дурацкие слезы — плечи тянутся дрожать в чужом стуженом тепле, но она не будет плакать. Она прикусывает губы, пока не почувствует на кончике языка кислый привкус, отдающий железом.       Хорошо, что он не обнимает её по-настоящему — так, слегка, аккуратно дотрагивается предплечьями её спины, мимолетным касанием недолго жившего детства — и она оставляет руки висеть вдоль тела, перебирая пальцами только для того, чтобы их не обморозила бессердечная снежнайская метель.       Наташа отстраняется, резко отворачивается, рукавом растирает нос и глаза. — Как вас зовут? — буркнула она, разглядывая расходящиеся по речному лику швы.       Мужчина помедлил с ответом, будто забыл собственное имя — она бросила лишившуюся своей карамельной короны палочку вниз, с моста, проследив глазами за тем, как она несколько раз прокрутилась тройным тулупом и наконец бесшумно стукнулась о лед. — Траин, — наконец сказал он. — И не мусори. — Хочу и буду, — огрызнулась Наташа. — И имя у вас странное. — А твое? — Мое — не странное.       Траин покачал головой и оттянул её за шиворот от края изгороди. — Как тебя зовут? — Наташа, — шикнула она, пытаясь отцепить его руку от воротника. Безуспешно — Траин, по-видимому, решил, что ему можно таскать чужих детей за шкирку. Она попыталась извернуться и укусить его за руку, но её знакомый ходил, полностью закрывшись от каленой стужи — ни кусочка кожи, куда можно было бы вонзить зубы. Выругавшись от негодования, Наташа резко дернула правой рукой, и та выскользнула из рукава куртки — она была ей совсем не по размеру, поэтому освободиться было легче легкого. Оставив в кулаке у Траина только свою верхнюю одежду, Наташа победоносно показала ему клыки. — Оденься, пожалуйста. Замерзнешь. — Вам какое дело? — Наташа подумала, что пора развернуться и убежать, но что-то внутри останавливало её, шептало — подожди еще немного, еще чуть-чуть. Забавный незнакомец с чудным именем, кажется, тоже любит смотреть, как расходятся льдины по застывшей глянцем водной глади.       Кажется, ему тоже не к кому идти.       Траин потянулся руками к шее, и Наташа глазами следовала за каждым поворотом его ладони — он развязал шарф и бросил его ей в руки — она рефлекторно подняла их и вцепилась в подброшенную алую шерсть.       Потом ей в руки упала и длинная, дырявая куртка. — Оденься, — повторил Траин, и она, пробормотав пару оскорблений, закуталась в шарф — его хватило на четыре оборота, и Наташа самой себе напоминала снеговика, которого она видела в одном дворе, где в одном доме всегда горели теплым светом низкие люстры, завешанные кружевами, где одна добросердечная женщина готовила очень вкусную манную кашу — с комочками.       Комочки были особенно вкусными. Их было приятно разжевывать, во рту распадался сахар, перемешанный с манкой — её мама, наверное, готовила когда-то так же. Наташа не пробовала.       Оказалось, у Траина даже была своя квартира в этом затхлом месте — Наташа поразилась четырежды: квартира? здесь? зачем? разве ты не из столичных? — но не стала уточнять: было и так все видно по необжитости пустующих коридоров, по одиноким полкам, громоздившимися друг над другом лестничкой, по вычищенной до чуждости кухне, по паркетам, по которым давно никто не ходил.       Была только библиотека — либо Траин сам заполнил её, пытаясь создать иллюзию присутствия, либо попросил кого-то — но библиотека, библиотека выглядела живой, с креслами-подушками, которые она один раз видела в рекламе по телевизору — так давно, что казалось эфемерно-стертым-забытым-прошедшим, но все равно отпечатавшимся оттиском памяти на отмели сознания.       Он проходит вперед нее, словно намекая: дальше — безопасная зона, иди скорее, иди смелее, с полки ровным, четким движением снимает одну из книг и присаживается на пол, рядом с подушками, будто те не для него разложены.       Он смешно пытается пододвинуть свои длинные ноги в черных брюках, и он все равно прячется под маской. — Что это такое? — полюбопытствовала Наташа, заглядывая ему за плечо. — Кристальные бабочки, — отозвался Траин, возвращаясь на страницу назад и пальцем указывая ей на большую картинку, вклеенную прямо в книгу. — Они распространены по всему Тейвату, но меняют свой окрас в зависимости от элемента, которому покровительствует Архонт той или иной страны. — Архонт, — задумчиво повторяет Наташа. — Где-то слышала.       Он слегка ведет плечами — внешне не видно, но Наташа чувствует, как слегка натягиваются мышцы на его спине. — Ваш учитель часто пропускает уроки? — Я не хожу в школу, — поясняет Наташа, разглядывая крылышки на рисунке.       Прозрачные, чуть искрящиеся, красивые — может быть, если бы она родилась феей, у нее были бы такие же. — Родители учат тебя дома? — У меня нет родителей, — безэмоционально констатирует Наташа, перелистывая страницу через его плечо. — Мама умерла. При родах. — А отец? — Ушел, — она задерживает лист бумаги между пальцами. — Ну, я так говорю — ушел. Если хотите знать больше, то отвел меня в приют и ушел.       Она чувствует, как он чуть поворачивает голову. — Я пару раз возвращалась домой. Он побил меня и в первый, и во второй раз, а потом я уже и не пришла, — лжет Наташа. Она приходила еще пару раз, правда, больше не стучалась в дверь — стояла под ставнями, иногда вставала на носочки и заглядывала внутрь дома. На столе всегда стояли бутылки, в которых не бликовал свет от единственной оставшейся лампочки. — Знаете, это было давно — я уже и не вспомню, лет шесть назад? Полжизни прошло. Я думала, я приду за ним и убью.       Он смотрит ей в глаза и Наташа думает, что Траин совсем зря носит свою маску — она совсем не помогает ему скрыть тянущееся к ней сочувствие. — Не бойтесь, — лицо сводит усмешкой. — Он спился до того, как я успела это сделать.       Наташа замечает, как неловко дрогнула книга в его руках — дядя, вы совсем в другом мире живете, раз для вас такое — новость.       Наверное, Траин — сын какой-то из этих дворянских семей, родился с каким-то изъяном, который его родственники всячески хотят скрыть от общества. Потом какая-то девица из разорившихся дворян или тех, кто пониже статусом, выйдет за него замуж, пострадает с полгода, а потом окажется, что её суженый — не такой уж и плохой человек, и что нельзя по одной лишь внешности решать. А потом у них родятся дети, и они вырастят их в счастливой, полной семье, и он будет приносить по выходным им сахарную вату и закутывать их в алый шарф.       Он уйдет.       Наташа отпрыгивает от него на мягкий ковер библиотеки, разворачивается и скользит последним взглядом по книге. — Про что ты еще хочешь узнать? — спрашивает её Траин. — Я не смогу ничего взять с собой, — предупреждает Наташа, потерев ногу об ногу. — Только одну. Маленькую.       Траин точно улыбается. — Про историю. Историю Снежной, — говорит Наташа, поглаживая себя по предплечью. — Только хорошую. И чтобы без кучи дат. Нескучную.       Она хочет почитать сказки — но от них не будет никакого толку. Если она выучит историю — может, потом выучит законы, математику, физику, может, тогда — тогда она станет умнее, сильнее, свободнее. Может, если она сможет в руках удерживать тяжелый меч — такой, какой она краешком глаза видела у Траина — может, тогда она сможет стать счастливой. Может, если она — если она что-то придумает. Если она вырастет, если она доживет.       Он отдает ей самую легкую книгу из всех, что смог найти — вначале он пытается впихнуть ей ту, где на обложке написано «для детей», и Наташа шипит и пинается.       Он быстро сдается и отдает ей настоящую энциклопедию — объемную и тяжелую, поднимается, будто хочет её проводить — но Наташа убегает, не оборачиваясь на его тихий оклик.       Пожалуйста, пусть это никогда не заканчивается. — Шахматы! — говорит она в следующий раз. — Хочу про природу, — и он вкладывает ей в руки новый том. — Что-то про Инадзуму, — и она гордо выпячивает грудь, хвастаясь новым выученным словом. — Про готовку! — и раз за разом она уносит из библиотеки все новые и новые книги — тонкие, толстые, в мягком и твердом переплете, в одном томе или в нескольких, потом смелеет и, спросив разрешения, начинает делать пометки на полях — иногда рисует ему цветочки и злобные рожицы, но цветочки — чаще. — О, а про это я читала, — замечает она, и Траин морщится — книга про яды, отравления и пытки в прошлые века. Она думает, что он ей не верит, и начинает цитировать статью про яд из листочков попрыгуньи — Траин останавливает её жестом и смотрит, внимательно-внимательно. — Где твой приют? — спрашивает он, и Наташа пожимает плечами. — Где-то на улицах, — бросает она и убегает.       Если она расскажет, ему будет плохо. Когда она вернулась из того дома, Мать четко объяснила ей, что будет с ними, если она еще раз осмелится туда явиться.       Наташа помнит, что уговаривала её на коленях — если она пропадёт так внезапно, то они точно пойдут её искать, а отец у него работает в администрации, и тогда могут быть для нее, Матери, маленькие-маленькие проблемы, но лучше же без них, правда?       Мать усмехнулась. — Его отец работает не в администрации, — прошептала ей Крукабена, делая глоток из фарфоровой кружки. — Но это не проблема: его отцу и собственный сын не нужен, что уж говорить о тебе.       Она позволила ей отнести записку только для того, чтобы поиздеваться.       Чтобы она еще раз подошла к дверям, которые больше никогда не откроет.       Она не даст повторить такого же с Траином.       Наташа заглядывает к нему, когда по окнам стучит легкостью в сердце дождь, когда раскрываются первые нарциссы в их занесенной вечными снегами крепости городских стен, когда пробивается сквозь землю и сквозь кожу близость весны.       Опять весь замотанный в своё чёрное, чьи похороны, вопрошает Наташа, лаской ныряя под локоть, чтобы прокрасться дальше — Траин указывает ей на специально-мать-его-подготовленный лоток для обуви, Наташа закатывает глаза, но ставит заляпанные в — то ли кровь, то ли уличные помои — ботинки. Он, кажется, тренировался — слышен через фильтр маски чуть срывающийся вдох, и она задирает руки над головой, задирает рукава, задирает нос повыше — на, глянь, посмотри на мои бицепсы, полюбуйся.       Наташа еле сдерживает улыбку, так и косится рот гримасу на лице вывести — он тоже, тоже улыбается, она знает, она чувствует — Траин часто какой-то хмурной, чересчур серьезный — и его улыбка ей дороже самых несметных богатств, дороже тысячи признаний, дороже жизни, пусть ей и грош цена — была, пока он не забрал её с собой, не открыл перед ней те двери, не протянул ей раскрытой руки.       Она видит, как сокращаются еле сдерживаемым смешком мышцы пресса, проглядывающие из-под рубашки — где только нашел себе по размеру, шкаф этакий. — Вырастешь настоящим воином, — искренне говорит ей Траин.       И он не солгал.       Пожалуйста, пусть это никогда не заканчивается.       Однажды, когда она заглядывает к нему, из кухни вьется-тянется бьющий в нос запах чего-то горелого. Она скидывает ботинки в угол, потом все равно аккуратно ставит их на подставку, напоминающую белый алюминиевый противень, и спешит на помощь.       Вдруг Траин сгорел.       Она застает его живого и невредимого, но немного огорченного — по крайней мере, слегка опущенные плечи в черной водолазке так и трубят о маленьком горе. Она проскальзывает ему под руку, сует голову над конфоркой — в кастрюле булькает вулканическим взрывом манная каша. — Я уже включил вытяжку, — обреченно признается ей Траин.       Она сует палец в пыхтящее на плите существо, но Траин ловит её за запястье — она быстро выныривает второй рукой, старается дотянуться, пока её пытаются легонько, толчками бедра, отпихнуть от места преступления.       Наташа довоевывается тычками, пытается протаранить его макушкой, даже пускается во внезапную атаку, нацелившись защекотать его под ребрами.       От неожиданности Траин отступает, и она победоносно засовывает два пальца в кашу. — С комочками, — со знанием эксперта заявляет Наташа, облизываясь до самого кончика носа. — С комочками, — вздыхает Траин, унося кастрюлю к раковине.       Она ловит его за ногу, ощущая, как слегка сводятся мышцы под легкой тканью брюк. Наташа тянется поспешно расцепить хватку — но его свободная рука, замерев в воздухе, опускается ей на макушку.       Начинает неуверенно проводить — по шерсти, и Наташа тыкается в его потеплевшую ладонь в ответ.       Пожалуйста, пусть это никогда не заканчивается.       Когда она возвращается в Дом после еще одной дозы мимолетного счастья, её встречает Крукабена.       Тянет страхом, после него — гневом, после него — ненавистью.       Сдохни, сука, сдохни поскорее, ненавижу тебя, ненавижу, мразь, какая же ты тварь — мать? Не имеешь права, ты, сука, не имеешь ни малейшего права носить такое имя.       Это никогда не закончится.       Она стучит ногтем по фарфору — Наташа послушно подходит к ней.       Она будет бить её.       Это никогда не закончится.       Чтоб ты умерла в мучениях, тварь, чтоб тебя перекорежило и вывернуло наизнанку — я это сделаю, я это сделаю, я тебя ненавижу, ты вырастишь себе своего убийцу.       Она делает размашистый жест рукой — ей принесут плеть.       Это никогда не закончится.       Она кидает на нее взгляд из-под полуопущеных век, и ее глаза расширяются. — Что это?       Бровь слегка дергается от незнакомого ей тона.       Крукабена… Боится?       Наташа стирает с лица любые эмоции. — Простите, пожалуйста, я не понимаю… — Это!.. — повторяет она, грубо тянет её за ухо, урывками натягивает пряди у виска, и Наташа обхватывает её руку за предплечье, пытаясь отцепить холодные пальцы. — Откуда ты это взяла? — и Наташа чувствует, как в ухо вонзаются острые ногти. — Откуда? — Мне подарили, — на выдохе выплевывает она, стараясь расцарапать ей кожу.        Каплями слез стучат по полу выдранные Материнской рукой из плетения серебра камешки. Крукабена замахивается, Наташа видит, как щедрым разворотом ладони она отвесит ей пощечину.       Но впервые она останавливается. — Ты украла? — Подарили! — и Наташа вырывается, растрепавшиеся волосы лезут в глаза, и они слезятся от боли. — Подарили?.. — тянет Крукабена и смотрит на нее через узкий, едкий прищур. — Мне Траин подарил, — отпускает она и прикрывает рот, закусывая ладонь.       Нет, нет, нет!       Она же не найдет его только по имени, правда? Она же не будет?       Но Мать замолкает.       Наташа поднимает глаза и видит на её лице то, что его еще никогда на её памяти не раскрашивало.       Это страх.       Внутренности заворачиваются узлом, перемешиваются в брюшной полости, как в бульоне.       Кто такой Траин?       Он подарил ей красивую, инкрустированную драгоценными, кажется, камешками заколку — три пересекающиеся линии, наверху пригвоздили сияющие капельки чуть покрупнее — дорогой подарок, и она сказала, что продаст его, когда станет совсем худо — Траин улыбнулся и сказал, что он не против.       Кто такой Траин?       Мать оставляет её в покое на несколько недель, но за ней приставлен строгий надзор, и из-под него не сбежать, мать оставляет её наедине со своими мыслями — вертится, крутится, оборачивается и лисьим хвостом от неё ускользает изменчиво-юркое, неясное нечто.       Кто такой Траин?       А потом — а потом её выводят из комнаты, говорят — позвала.       Иди.       Что-то там додумала, мерзкая ты шваль?       Ей позволяют отмыться — это не их душевые, это роскошная ванная, в которой плавают лепестки роз, и она не видит в глуби воды шипов. Из золотого крана течет не кипяток, а брошенное в ванну полотенце не растворяется.       Ей выдают аккуратно выглаженную форму — к ней прилагается красивый алый бант. Наташа надевает белоснежные носочки, с волнистым обрамлением по концам, натягивает одежду по размеру, её короткие волосы расчесывают до блеска и заплетают маленькую косичку сбоку, закрепляя той самой заколкой. Выпавшие камни вставили на место.       Перед ней открывают двери, когда она заходит в кабинет Крукабены. — Послушай меня внимательно, — тягуче произносит Мать, гладя её по голове. — Сейчас к нам придет твой старый друг.       Она надела маску — но она боится, боится его! Наташа не знает, кто такой Траин — может, его семья настолько могущественна, что может доставить неприятности самой Матери? Может, они служат самой Царице напрямую?       Может, он заберет её с собой?       Нет, точно не заберет — в дворянских покоях нет места для безродных сироток.       Но, может, он будет приходить к ней по выходным? Может, они еще сходят в парк аттракционов — а может, даже съездят однажды в те страны, о которых он ей рассказывал, может, он покажет ей, как одуванчики колышутся на ветру в Мондштадте, может, он возьмет её с собой на Праздник морских фонарей в Ли Юэ — купит там сувенирную фигурку, и Наташа поставит её на полку, рядом с пятью такими же с прошлых годов.       Пусть никуда не возит и не забирает — может, погладит её по голове еще раз, обнимет чуть крепче, и, может—       Может, она назовет его папой? — Посмотри, — говорит Мать и протягивает ей какой-то листок.       Наташа вглядывается — кажется, это фотография.       Фотография какой-то семьи — мальчишка-подросток, класс седьмой-восьмой, может, чуть старше, две девушки, по-видимому, его сестры, пожилая женщина, усмехающаяся в камеру и женщина с теплым, как зеленый чай, взглядом.       Она рефлекторно ведет головой в сторону.       И реальность смывает с нее всё, что осталось в сердце, как осенью реки перестают выходить из берегов и возвращаются в привычную, изрытую илом обитель.       Литвиненко, семья Литвиненко — четверо женщин на одного мальчишку.       В солнечном сплетении — выскобленная дочиста пустая тарелка.       А в ней — пустота.       Наташа не поднимает голову. — Если ты скажешь ему, что с тобой плохо обращаются — мальчик не вернется сегодня домой. Знаешь, он как раз недавно принес домой пятерку по литературе — говорит, сдаст экзамены на отлично и поступит в Академию на журналистику. Иногда в жизни происходят несчастливые случайности — еще не проснувшийся пьяница только выполз из дома, а ближайший магазин оказался закрыт — и в таком плохом настроении ему повстречался вздорный мальчишка, решивший вступить с ним в перебранку.       Наташа смотрит в пол, сквозь фотографию — она не может сфокусировать взгляд. — Если ты скажешь, что Мама не отпускает тебя погулять — завтра они похоронят бабушку. Знаешь, у нее и так в последнее время шалит здоровье — недавно жаловалась соседке на боли в груди. Никто не удивится, если пожилая женщина не переживет сердечный приступ.       Из её горла вырезали какую-то важную, составную часть — или стянули лентами натуго, чтобы не раздалось ни слова. — Если ты скажешь что-то о том, чем вы здесь занимаетесь, помимо учебы — одна из девочек загуляет допоздна со своим парнем. Они не зря говорили, что он выглядит каким-то ненадежным.       Дрожь молотит по телу, а веки опускаются. — Если не скажешь, что тебе здесь хорошо и ты хочешь остаться с Мамой — эта женщина с красивыми русыми волосами… Знаешь, ей лучше было все-таки не задерживаться на работе — все-таки путь домой пролегает через не самые благополучные районы, а она так торопится домой к сыну, что предпочитает не ждать лишние пять минут на остановке. Наш общественный транспорт так часто задерживается… — Что вы от меня хотите, Мама?       Крукабена улыбается и тормошит её по голове — вроде бы легко, но Наташе кажется, что она сдирает с неё скальп. — Если он тебе не поверит, скажи следующее… — и Мать шепчет ей на ухо какие-то странные комбинации слов, которые приобретают слабый смысл.       Наташа кивает. — Мне здесь хорошо, — громко отвечает ему Наташа, отводя взгляд в угол.       Траин не уходит.       Пожалуйста, уходи, пожалуйста, поскорее.       Я не хочу повторять то, что она мне сказала.       Пожалуйста, Траин, уходи.       Но он не уходит, и Наташа сводит руки за спиной, проводя по внутренней стороне голых предплечий длинные царапины. — Мама за нами ухаживает. Я просто достаточно капризный ребенок, ты знаешь, — Наташа ловит на себе метнувшийся в её сторону взгляд Матери и быстро поправляется: — Я поссорилась с подругами, поэтому у меня не было компании. Траин, мой отец — алкоголик, я не очень хорошо научилась общаться с людьми, вот и повздорила. Это не их вина, девочки тут очень хорошие.       В её голосе есть капля искренности — в Доме есть хорошие дети — были, потому что надолго они в живых не задерживаются.       Траин все равно протягивает ей руку.       Прошу тебя, пожалуйста.       Уходи. — Я хочу остаться здесь! — и ровный, уверенный голос трескается эхом в её груди, проводит глубокие, незатянувшиеся раны на местах ноющих шрамов.       Откуда в нем эта дурацкая настойчивость — её горло саднит от вранья, а в носу едко щиплет.       Уходи быстрее, пожалуйста. — Скоро нас отведут в зоопарк, там увидимся, — добавляет Наташа, чувствуя, как дыхание начинает сбиваться.       Уходи. Пожалуйста, уходите, командир.       Я так хочу взять тебя за руку, папа.       Наташа качает головой и складывает руки на груди. — Ну все, хватит. Правда. Я дома.       «Дома» режет скальпелем сквозь виски.       Пожалуйста, уходи.       Траин делает несколько шагов ей на встречу, и Наташа выдыхает. — Я не хочу тебя больше видеть!       И он замирает на секунду.       Крукабена едва заметно кивает ей. — Ты лгал мне! Тебя зовут совсем не так!       Пожалуйста, уходи.       Скорее.       Траин замедляется, чуть склоняет голову набок — и она чувствует, что сейчас он начнет объяснять ей, в чем дело — сдержанно, немного скованно и немного виновато.       Ей это не нужно. Ей совсем все равно, кто он — и если правда Первый Предвестник, то это всего лишь объясняет, почему Крукабена его боится.       Ей совсем все равно, сколько людей он убил — она тоже уже убила несколько.       Ей совсем все равно, что он будет делать дальше и куда пойдет — она хочет пойти вместе с ним.       Ей совсем все равно, как его зовут — она знает, что Траин — добрый, и значит, Капитано — тоже.       Он не даст её в обиду.       Поэтому ей нужно причинить её в ответ. — Я не хочу общаться с тобой! Никогда больше не хочу! Ты такой же, как и мой отец — он тоже лгал мне постоянно — где, когда, с кем, я больше не могу, я больше не хочу тебя видеть!       И её голос срывается на крик — и руки у нее дрожат и, кажется, глаза уже начинают слезится — это хорошо, это ей на руку.       Он ей поверит.       Он должен ей поверить. — Я боюсь тебя, я не знаю, кто ты и почему ты со мной общался, я не знаю, может, ты делаешь что-то ужасное с маленькими детьми! Я даже не знаю, как ты выглядишь, а знаешь, почему, Траин?       Выдох.       Рваный, дерганый, вырывающийся из глотки.       Ей бесконечно больно и бесконечно не хочется говорить этих слов: почему, почему ты не ушел раньше, почему ты не развернулся, почему ты не бросил меня здесь и сейчас?       И Крукабена прижимает её к себе — потому что её трясёт.       Не от страха.       От беспомощности.       Может быть, где-то там, среди звезд, о которых ты мне говорил, есть маленькая планета, вокруг которой вращается один маленький, маленький, маленький спутник.       Может быть, где-то там, в бесконечно далекой вселенной, которую я никогда не увижу, есть место для тепла и ласки и, может быть, там у меня есть семья, может быть, там мы видимся хотя бы на выходных, может быть, там я счастлива.       Может быть, ты простишь меня? Может быть, ты забудешь?       Выбери один из этих вариантов, пожалуйста, потому что я не смогу ни забыть, ни простить себя за это. — Да ты же монстр, Траин, ты просто чудовище! Как ты вообще мог подумать о том, чтобы приблизиться к ребенку?       Выдыхает. — Ты себя видел вообще? Мне от тебя тошно, мне от тебя мерзко, не приближайся ко мне больше никогда, никогда! Я ненавижу тот день, когда я повстречалась с тобой, лучше бы его не случилось, лучше бы я тебя не знала, лучше бы…       Голова перестает слышать, что произносит её язык.       Пожалуйста, не уходи.       Но он уходит.       Прислужники кидаются к ней и закрывают ей лицо руками — бессмысленно и не нужно.       Она не скажет ему больше ни слова через свой грязный рот.       Перед тем, как закрыть за собой дверь, он извинился.       Прости, что я тебя неправильно понял.       Она всегда говорила «отец умер десять лет назад» — сколько бы лет не прошло, время застыло гелиосинхронной точкой на циферблате, всегда десять, десять, десять: её биологический отец умер, когда ей было то ли одиннадцать, то ли двенадцать.       Её отец умер для неё в другой день. Она, наверное, умерла для него тогда — и в Доме Очага не праздновали дни рождения, и она не знает, не смогла восстановить в руинах памяти, сколько—       Двенадцать лет, два месяца, девять дней, восемь часов, двадцать минут, двадцать шесть — семь — восемь — девять секунд тому назад.       Мать сажает её за украшенный вензелями из позолоченного дерева стул, вдалбливает нажимом на плечи в землю, смотрит на неё в зеркало — оттуда на Наташу зыркают два чудовища. — Теперь мы отправим тебя в другое хорошее место. На север. Отдадим в надежные руки, они тебя всему научат, поверь, мама знает, как лучше. Он тебя там не найдёт, дорогая, да и искать не будет. Таких, как ты, тысячи беспризорников на улицах, он повстречает еще парочку. Может, приголубит — кто знает, что будет, если узнают, что Первый из Одиннадцати — растлитель малолетних.       Наташа прокручивает непонятное слово в голове. Щелк, щелк, щелк.       Она чувствует его пламенное приветствие — её старый друг, её единственный и верный защитник.       Её гнев.       Она поворачивается лицом к Крукабене и смотрит на неё темными, смоляными зрачками. Расширенные, как у наркоманов после очередной дозы — два чёрных стеклышка в потрескавшихся рваными капиллярами орбитах.       Крукабена улыбается.       Почему не попытаться придушить её сейчас? Попробовать, постараться, вцепиться ладонями до упора в шею, почувствовать, как напрягаются мышцы под давлением, как сбивается чужое дыхание, как не твои руки впиваются в мертвую хватку запястий — задушить её к чертям собачьим, пусть отправляется в ад и сгорит там ко всем херам.       Тварь. — Теперь тебя будут звать Милой.       Наташа скалится зеркалу. — Хорошее имя, не находишь? Тебе очень к лицу.       Дыхание останавливается: она цедит его в легкие. — Давай попробуем. Как тебя зовут? — Наташа, — рычит она сквозь зубы, отрывая руки от колен.       Не важно, кто назвал её так — он уже давно издох, но единственный человек, который повторял её имя с заботой, еще жив. — Еще раз, — настаивает Мать, и суставы в плечах сдвигаются от её давления.       Наташа улыбается и повторяет свое имя.       Мать замирает, силой разворачивает её вместе со стулом — и Наташа проскальзывает между её каблуков, встает на ноги прыжком и переносит весь вес своего тела на одну лодыжку, правую — если я дотянусь до тебя, сволочь, хотя бы одним движением, хотя бы коснусь тебя — я почувствую запах твоей крови, я располосую тебе лицо так, что тебя мать родная не узнает.       А, Мать? Слышала?       Она отпускает пружиной сведенную в колене ногу — не попадет, точно — и слышит незнакомый свист.       На лице у Крукабены ползет кровавая царапина, и глаза у неё до краев наполняются удивлением, презрением и тихой злостью.       Наташа чувствует, как по венам течет что-то инородное, чужое — хочется выдрать его вместе с кровеносной системой, но ветер из разорвавшихся створок окна шепчет ей на ухо: это теперь твое.       Держи.       За твою волю.       Сводит челюсти до дрожи, щелчками — на кой ляд ей сейчас это дерьмо, зачем, за что — и глаз Бога виновато светится на руке, чуть выше груди.       Да пошел ты, Архонт, имя которого я даже не помню.       Над виском мелькает обломанный цветок — каждый лепесток, похоже, заместо клинка, чем-то напоминает заколку над ухом.       Боги смеются над ней, и им весело. — Если бы я мог, я бы вернулся в прошлое, — вырывает её из плена голос Первого из Одиннадцати, звучащий чуть приглушенно, чуть горько — и Наташа кусает нижнюю губу до крови и соглашается. — Я понимаю, — неожиданно вторит ей — бог — Архонт Натлана. — Я понимаю.       Мавуика опускает голову, легко вздыхает, но даже по тембру её Наташа понимает, что она будет настаивать на своём. — Я знаю, почему ты не согласен с моим планом, — наконец делится она, поднимая взгляд на Предвестника. — Но… — Но ты не можешь пожертвовать тем, что имеешь сейчас, ради того, что можешь не получить в будущем.       Мавуика медленно кивает. «Все это мы уже слышали», — рвётся изнутри, но Наташа — тоже — понимает. — Все, что произошло с нами, включая боль, потери, травмы — все это сделало нас теми, кем мы являемся сейчас, — убеждает командира Пиро Архонт, и Наташа не может не признать: она говорит искренне, но это — это ничего не должно изменить, они-       Если бы ей дали еще один шанс, она бы — она бы поступила по-другому. — Тот мир, который я люблю, существует таким, каким он сложился за всё это время, — продолжает Мавуика, и на её лице отражается невысказанное сожаление — через чуть дрогнувший изгиб губ, через чуть сжавшиеся в кулак пальцы, — я понимаю, что для тебя ситуация может отличаться.       Она прерывается, потому что Капитано отвечает на её рассказы привычно — молчанием, и Наташа знает, что оно говорит о большем, чем могут выразить любые слова.       Наташа качает головой, ногтями проводит от предплечья до ладони глубокие белые полоски.       В тишине, которая ей знакома, горечи и сожалений нестерпимо больше, чем простого понимания.       «Все могло сложиться по-другому», — читает она, — «все может сложиться по-другому», отвечают ей. — Хорошо, — наконец отвечает ей Капитано.       Нет, нет, стой… — Мы можем объединить силы — на время.       Твою мать.       Она не хочет терпеть указания от какой-то богини, неважно, для спасения её народа или чего-то еще — но она ни за что не ослушается его приказа.       А он, разумеется, последует, и струны мышц на шее натягиваются и сводятся судорогой. — Сердце Бога, — уточняет Мавуика с облегчением и легкой, но абсолютно ненужной — убери, пожалуйста, — улыбкой. — Это предложение? — прошу, нет, не улыбайся ей в ответ — хочется провыть Наташе, потому что по едва приподнявшемуся тону в конце слова она уже видит, как едва-едва мелькают на его лице поднявшиеся уголки губ. — Сожалею, но нет, — со смешком отрицает Мавуика, не отводя взгляд. — Но я бы хотела…       Владыка Ночи кашляет.       Наташа не знала, что ангелы умеют кашлять — кажется, они не болеют вовсе, и откуда такой маневр у подбожественных созданий, она без понятия. — Я бы хотела продолжить обсуждение в другом месте, — Мавуика осекается на какое-то тихое ругательство на древненатланском, цокает языком и продолжает: — Скоординировать действия против Бездны можно будет на Стадионе. При необходимости, к нам присоединятся герои и старейшины.       Капитано кивает ей, но предупреждает о том, что подойдёт к ним чуть позже.       Пиро Архонт уходит, лишь на секунду задержавшись на тропе, ведущей к выходу, слегка встряхнув алыми прядями.       Наташе кажется — кажется — что она почувствовала чье-то присутствие. Возможно, списала на недоковылявшего до выхода незнакомца, которого она повстречала до этого — выглядел так, будто мог заблудится в трех соснах и одном прямом коридоре; возможно, списала на витавших в воздухе фей.       В любом случае — проверять не стала.       Наташа облегченно выпускает воздух из реберной клетки, становится теплее, хоть единственный носитель Пиро и покинул эту ангельскую обитель — она спиной, прислоненной к граниту, ощущает знакомый и драгоценный ей холод. — Что ты хочешь от меня, наследник чужих, покинутых богами земель? — разрезает тишину Владыка ночи, и голос её далек и безразличен к человеческим мукам. — Расскажи мне о Повелительнице Смерти, — обращается к ней Капитано, и плечи у Наташи содрогаются.       Однажды она уже слышала эти интонации в его словах, и все её тело обжигает сковывающим напряжением, которое полосами стекающей по венам крови стынет под кожей. — Пиро Архонт Мавуика сражается с Бездной, задействуя силы Повелительницы Смерти, — отвечает ему беспристрастная Владычица. — Но зачем ты спрашиваешь меня о том, что тебе уже известно, дитя моё? — Она затребует плату, — отвечает ей Капитано, и цепочки на его шлеме режут слух одиноким перезвоном. — Смерть, — подтверждает Владычица таким же ровным тоном, каким заявляла о своем самопожертвовании.       Спина липнет к постаменту, а внутри закручивается волчком нервное, нехорошее, неизбежное. — Ты хочешь вернуть души давно ушедших к истокам, — бездушно откликается ангел, роняя жестокие слова. — Ты желаешь занять её место.       Наташа закрывает глаза и ждёт, что он опровергнет слова этого существа.       Она ждёт.       Ждёт.       Ждёт.       Но он соглашается.       И она выходит из этого мрачного, тусклого, безбрежного коридора — куда-то туда, на свет, которого нет, и внутри что-то, как лампочка в давно стершемся из памяти подъезда, перегорело.       Нет.       Она знает, она слышит, она понимает, что хочет командир — что хочет Траин, потому что ей только одного его слова, одного его голоса достаточно, чтобы понять, куда устремлены его надежды.       Она не хочет знать, с кем или с чем это связано, в какой мере, в какой степени — все это не имеет ни малейшего значения.       Он хочет уйти.       И он не изменит своего решения.       Никогда не менял.       Она выходит на улицу — собравшиеся там люди еще не разошлись по палаткам, и Наташа фиксирует этот факт задним мозгом, куда-то туда, в необъятное, просторное, вечное — в закладки воспоминаний о днях, которые она ценила.       Василиса, которую она встретила до этого внутри, как-то торопливо дергается и вскакивает с места, зачем-то кланяется и поспешно удаляется — Наташа провожает её взглядом в спину, но ничего не говорит ей вслед.       Они не выглядят пострадавшими, и она пытается почувствовать облегчение — но сердце отзывается пусто, глухо, эхом разбивается в равнодушных сводах ангельской колыбели.       Наташа пробегает по ним глазами — такие же непринужденные и счастливые в своем неведении, в своем счастливом настоящем — встречается взглядом с Алексеем, который улыбается ей чуть-чуть, мельком, — рад её возвращению и не собирается пока задавать ненужных вопросов.       Короленко еще не знает.       Она видит это по его расслабленным плечам, по тому сердитому, но не сердящемуся тону, с каким он рассаживает подчиненных по углам — нет, Алексей не знает.       Скажи ему сейчас, что все хорошо и так дальше и будет — поверит — привык верить на слово, какая ж все-таки глупость для командира целого взвода: смотри, Короленко, как бы твоя честь и честность не довели бы нас до могилы.       Она любит Короленко: холодно, отстраненно и сдержанно, но по-своему любит — лучшего варианта Капитано выбрать не мог — потому что он всегда выбирает лучшее.       Но не в этот раз, верно?       Короленко, Короленко — она прожевывает его фамилию между примолярами, растирает по слогам. Он исполнит любой его приказ, выполнит любую его долю — но он привязан к командиру не так, как она.       Короленко привязан к долгу, привязан честью.       Если ей придется противостоять Короленко — она выдержит?       Слишком неподходящий противник — она проигрывает его стойкости, но его защита не проигрывает её атакам.       А еще от Короленко несет знакомым запахом. Не за версту, отнюдь — только если будешь рядом лет восемь, наверное — вначале наблюдая издалека, пересекаясь волею судеб и неугомонных подружек, которым не сидится на месте — а потом подбираясь ближе, засовывая руки за шиворот, проходя холодным дыханием по шее сзади — вот тогда ты чувствуешь, что от Короленко несет знакомым запахом.       Как в Доме Очага.       Как от Капитано.       Как от неё самой.       Тайной.       Темной, мрачной, нехорошей тайной. — Наташа, — обращается к ней Алексей, и его мимика подвижно-расслаблена, как и всегда — едва сдвигающаяся в стороны, но доброжелательная улыбка, спокойные полутона в интонациях играют вязаным пледом под слоем инея, его поза — открыта, его руки — без напряжения. — Как обстановка?       Короленко ничего не знает.       И не должен узнать.       Она любит его: вежливо, уважительно, немного по-родному: Короленко действительно вывозит на себе добрую толику бед, падающих на их головы, он не раз выручал и её, и за столько лет в её сердце всё-таки закралось змеей доверие.       Она обманывает его.       И сделает это еще раз.       Алексей, прости меня, это для твоего же блага.       Для всеобщего — блага.       Для его — блага.       Мама — знает — как — лучше. — Я думаю, командир доложит нам об этом потом и поподробнее, — спокойно отвечает ему Наташа, глядя прямо в глаза и стараясь выдержать приветливость в зрачках. — Дело действительно пошло не по плану, но мы можем использовать это в свою пользу.       Алексей улыбается и кивает — какой же ты выдержанно-спокойный, непоколебимый в своем отсутствии разочарования, Алексей, тебя просто не вышколили, не научили? Он так редко выходит из себя — почти что ноль строчек в записной книге её памяти, за исключением совсем уж крайних случаев: но и там она видит не бездумно бушующее море, сокрушающее корабли и морских тварей в единое, кусочкообразное месиво, нет; он выходит из себя как коркой лед ползет по озеру.       Она любит его и за это.       Он спускает Кате с рук последние шалости — и Наташа любит его за это.       Он вздыхает, потирает спину, кряхтит, как последний дед иногда — и Наташа любит его за это.       Он всех шалопаев как-никак, но держит в узде — и Наташа любит его за это.       Он подстраивается под чужие эмоции, как золото под наковальней — встает в форму, подбирает нужные слова, никогда не говорил ей — агрессивная, Наташ, злая, ты монстр — и Наташа любит его за это.       Прости меня, пожалуйста.       Катя обхватывает её сзади руками, старается приподнять — и силушка-то у Катерины богатырская, мышцы есть — ума не надо, и Наташа надевает удрученную маску, шелестит ногами в воздухе, пока её не отпустят, пока в ушах не зазвенит наивный, светлый смех.       Она любит Катерину: нежно, скрытно, невпопад. Катя — неиссякаемый луч надежды, солнца свет в темном царстве, генератор случайных совпадений и тысячи рассказов, Катя сводит людей, как мосты сводят противоположные берега Невы — Лиза любит Неву, а Наташа любит Лизу.       Катя берет её за руку, хоть сколько раз её выдергивай — и она любит её за это.       Катя в ухо ей нашептывает, как в фильмах ужасов, о том, что ей обязательно нужно сойтись с кем-то, у кого будет Пиро-элемент — Наташа возмущается, цокает, говорит, что её не интересуют мальчики помладше — и любит её за это.       А Лиза — Лизавету она любит тоже: терпко, привязчиво, осторожно. Лизавета — такая красавица, но часто этого не замечает, и сколько они в два голоса не убеждают в обратном, она все равно не слышит, и Лизавета — настоящий гений и настоящий талант, стратег и тактик, и Лизавета не знает только одного — того, чем Катерина прожжужала ей, Наташе, все уши, — и она любит их за это.       И несчастного её Владимира она тоже любит: насмешливо, тихо, незаметно. Она про него слов слышала больше, чем от него — и за это его любит, и за то, что иногда берет и скажет какую-то замудренную вещь, а она потом будет ждать Лизиных разъяснений — они обязательно будут, потому что Лиза не может без того, чтобы его не оспорить — и за это его любит. И её любит.       И она правда, правда, правда — безумно их любит. Всех до единого.       А еще она любит командира: вечно, горько, сладко — сахарной ватой и апельсиновым соком, алым шарфом и блестящей заколкой, выглаженной формой и обнаженным клинком, стаей Цицин и улыбкой рта уголком — любит, любит, любит.       Только здесь — по-другому.       Она любит его, как отца — больше, во много раз, в тысячи раз больше собственного отца, и она не может иначе.       Он осудит её за это, и они осудят.       И будут правы.       Прости меня, моя любовь.       Наташа идет в палатку, шаг за шагом — как на плаху, она отмеряет их каждым вдохом, каждым раскрытием давно сгнившей грудной клетки, в которой что-то бьется по привычке, по уставу, по — потому что надо.       Встречает по пути Николая с кучей писем в руках — запечатанные конверты жаждут лечь в теплые руки своих адресатов, и обычно ей некому писать — но не в этот раз.       Она просит Левитана заглянуть к ней через минут десять.       Я кое-что тебе отдам.       Срочное.       Чрезвычайно — важное.              Дергает за язычок вниз, до упора, до самого конца: ноги затаскивает внутрь одну через одну, чуть ли не руками под коленом нужно подтягивать, до того противны и не милы ей её планы.       Опускает кисть внутрь скрытого кармашка походной сумки: будто в саму Бездну окунается, та отгрызает по локоть, хлюпает слюной, хрустит обломанными, обглоданными костями — высвобождает её из этого омута, но сама с головой окунается — механически, машинально, молча, — дощечку кладет на постель, на неё — пергамент, на неё — ладони, чернил пузырек, — выкручивает из флакона пробку, марая все пальцы — растекается язвами, заползая клеймом в сгиб между указательным и большим — дрожит перо в её руке — и замирает, ставя на белизне листа жирную точку.       Её голова пустеет и легчает на плечах — так происходит всегда, когда она садится писать доносы.       Сосредоточенно, безжалостно, беспристрастно.       Срочно: прошу направить в Натлан…       Цифры бегущей строкой в мыслях проносятся, как уходящий вглубь туннеля поезд, на которой не успеваешь запрыгнуть с необозримо длинного перрона.       Всегда пишешь — Первый, Первый, Первый, — не сейчас, Второй — нет, ни за что, сама себя не простит — и так не простишь — Третий? — да, Третий, Третий — она отвергает часть других вариантов и выводит твердой рукой:       …Третий и Седьмой отряды по причине невозможности выполнения…       Она все лицо сжимает в смятый клочок бумаги, жмурится, позволяет пробежать боли от висков до рта, выдерживает, настаивает воздух меж дёсен.       …командиром Первого отряда возложенного на него долга…       Тянет блевать. Прямо здесь. На кровать.       ..в силу нежелательных связей с Архонтом вышеуказанных земель признать виновным…       Чернила плывут кляксами по белоснежному озеру — она рывком сминает лист — рукавом содрать с кожи всех свидетелей горя — достать новый лист, заново, заново, заново. — Наташа, мне правда пора, — виновато зовёт её Николай из-за завесы палатки и тумана — она рявкает ему «минуту», и её каблук стучит нервной дрожью по полу.       ..клятвопреступником…       Ехидный рок своей рукой держит её за запястья, выводит мерзкие, лживые слова — кто во всей вселенной заставил её смотреть в глаза выборам без выбора? Кто ведет её по этой дороге, где только фальшзнаками указаны повороты — а впереди только петли и тупики, и возвращаться всегда к одному, к предначертанному, к неизменному —       ..настоятельная просьба немедленно…       Клятвопреступник — клятвопреступник, истерически смеётся сознание прямо в черепную коробку, ты шутишь, верно. Не слишком ли остёр и тяжёл заведенный тобой меч — но времени переписывать нет, время истекло.       Она знает: он слишком важен, слишком нужен, слишком незаменим для Царицы — последнее слово режет ей вены заточенным лезвием, — сминает, начинает заново, заново, заново. И правильно — начала смазано, дерьмово, вечно торопят лишние эмоции — и в первый раз Наташа готова Матери в ноги поклониться и плюнуть в них ядом заодно, но это не в первый: эмоции — это лишнее, лживое, ложное, холодной головой и холодными руками решай чужие судьбы и обрывай чужие жизни, запомни — запомни.       Ваше Величество, спешу доложить срочную весть…       По штырям палатки бьют резко и трижды — нет, штыри — это у неё заместо сердца, а у палатки всего лишь каркасные дуги, — да кто, сука, так торопится — и звук повторяется, настойчиво просится внутрь — Наташа рывком поднимается и расстегивает палатку взмахом, которым можно рубить головы. — Что, бл… — угрожает она, но впереди — совсем невинный и растерянный Константин, совсем опешивший от её зверски низкого тона, и Коля рядом — тычет пальцем на запястье. — Знаю! Подожди еще минуту, сука, подожди, Коль. — Может, две недели подождет? — с надеждой смотрит на неё Левитан, переминаясь с ноги на ногу, но Наташа метает в него рваное «нет!», и он отводит взгляд в сторону.       Если бы ей — о, если бы ей дали эти две недели на раздумья, две недели, плевать, в каких муках, хоть в оковах в подземельях Канцелярии, хоть на триста метров под землей в гробу, хоть в вулкане Толлане — или как его, хер поймешь, там, — она бы все сделала, она бы подождала: но если она промедлит, он может умереть.       И даже если ты хочешь, Траин, прости — я этого так не хочу.       Не пристало тебе, пойми, оставаться тут, в чужой стране, среди чужих людей — ты нужен нам там, дома, потому что без тебя возвращаться — некуда, без обратного билета мы не доберемся — ты нам — ты мне нужен, Траин.       Не стоит, ничего и никто не стоит еще одного дня твоей жизни. Если бы могла — всю свою бы распродала по кусочкам, хоть за бесценок — я так не могу. — Нат-та… Лейтенант Милюкова, — поспешно поправляется Костя, приходя в себя, выравниваясь по струнке — она резко дергает голову в сторону, ну же, быстрее, еще и заставил чуть от палатки отойти, и она нервничает, — замкомвзвода попросил передать…       Бровь дергается книзу — что еще, Андрей. Не собирается она больше разгребать это дерьмо — прикончить уже её и с концом. — Он сказал — девятка вор… Вор… — лицо у младшего лейтенанта сводится в неясную, недешифруемую гримасу — видимо, пытается что-то вспомнить. — Воротилась? — приходит ему на помощь Коля. — Вертанулась обратно. Притащилась. Вернулась, возвратилась… — Рот закрой, — рубит Наташа, и Николай слегка приподнимает брови, но беспрекословно замолкает.       Сука.       Ей сейчас не до крысы из Девятого отряда — после того, что она сделает, она в глазах однополчан станет ничем не лучше, а многим и хуже её — она их поймет, полностью, они её — возможно, нет.       Это неважно.       Она — спасёт — его. — Передай, что я поняла, разберусь, — опуская формальности, кидает Чехову Наташа и, не дожидаясь ответа, разворачивается и, преодолевая невольно покинутый метраж, обратно застегивает палатку за своей спиной.       Она еще раз закрывает глаза насилу, выдыхает — снова заново, снова опять писать одни и те же, разъедающие, разрывающие душу слова. Выбора нет, выхода нет — только если он уедет отсюда, только если его заберут — точно не в заключение, Царица не позволит, да и что она напишет — напишет про недееспособность, да, что ранили сильно — смотрите, Ваше Величество, мне очень жаль доложить — и она облегченно дышит полной грудью, точно, точно, вот же въелись в голову старые формулировки — ведь всегда можно свалить на ранение или болезнь, черт, как сразу не подумала — и слава всем семи стихиям, что подумала, матушка-Царица, благодарю, спасибо, с ним все будет хорошо, с ним все будет в порядке — она пойдет-покается потом, а что будет потом — неважно, неважно, он жив, он будет жить — да, да, точно, ранение — тяжелое ранение — она даже улыбается, всем Тейватским ветрам, всем камням, всем небесам — сердечное спасибо, и за такую судьбу — на других стучать — тоже спасибо — идет к постели, чуть подбирая мантию, выводит в мыслях правильные начала — спасибо, спасибо, — а письма нет.       А письма — нет.       И смятых комков бумаги под краями одеяла — тоже нет.       Она смотрит на сжимающуюся под её взглядом доску — а их нет. — Наташа, мне пора, — виновато-обреченно слышит она Колин голос, — я иначе до часу ночи не успею и до границы добраться, а пропускные пункты в Нод-Крае — страх и ужас, сама знаешь, прости, я метнусь кабанчиком туда-обратно и пулей твою весточку занесу.       Письма — нет, Коля.       И её попыток что-то слепить — тоже нет.       Сука, их просто нет — она наклоняется, сдирает с постели одеяло, подставка под письмо испуганно пищит, ударяясь о землю, скрипят задетые её резкостью ножки кровати, она вырывает с места подушку, пододеяльник, хоть и знает, что они б туда не забились — резко подрубает ноги, на коленях заглядывает под кровать, чтоб ухом чуть не врезаться в землю — нет, ничего нет, — по сторонам оборачивается, будто есть хоть какой-то шанс, что их ветром унесло — да нет же, сука, какой, бл, ветер в палатке, ты вообще в уме, — и на Лизиной постели ничего нет, и в карманах её пиджака ничего нет, и ничего нет, и письма нет, и смятых снежков бумаги — нет, и надежды —       Она замирает протянутой над сумкой рукой.       Выходит из палатки.       Костя уже стремглав унёсся от их женских пристанищ — Коля тоже отправился в путь.       Лизавета приближается, с ноткой волнения в глазах вскидывает на неё пушистых ресниц взмах —       А в метрах ста, под кроной белокаштанного дуба стоит Виктор, в руках крутит недописанное письмо, усмехается криво.       Она смотрит ему в глаза, шумом в ушах слышит щемящий шепот Лизаветы — и улыбается ему в ответ.