чуть-чуть правдивые сплетни

      Говорят, общие увлечения объединяют.       Говорят и не лгут же: одним августовским днём он вышел побродить по натлановским окраинам, до этого весьма легально запросив себе отгул — окружающий мир зашелестел, зашумел, забурлил, стоило лишь спуститься с пустынных гор вниз, к цивилизации — речушка рябит кругами от водомерок, перепрыгивающих с места на место; заурчав и склонив высокую шею, подобие динозавра умывается, расплескав вокруг себя лужи, в которых какой-нибудь ребёнок может и потонуть; солнце решетчато через большие резные листья пальм бросает на землю свои тени — спокойно и безмятежно, если не знать, что где-то в десятке километров, наверное, кто-то борется за свою жизнь с Бездной.       Наверное, для них это — такая же рутина, как для него — выстраиваться в шеренгу даже под проливным дождём, наматывать бестолковые круги по плацу, следить, чтобы расстояние от офицера до тебя совпадало с тем, что после — выравнивать шаг, выпрямлять колено — тоже своего рода действия, к которым следует привыкнуть.       Костя хотел немного побыть один — он и в целом любил более укромные и закрытые местечки, где брат в очередной раз не дотянется до него своими лапищами — и, пару раз пощёлкав фотоаппаратом, заметил издалека струящийся, лоснящийся водопад — и решил подойти к нему поближе. Издалека кадры выходили какими-то кривыми, содержали слишком много лишних деталей, да и ракурс был какой-то банальный, будто бы с очередного конкурса для школьной выставки.       Оказалось, не он один водопад приметил.       Какая-то микроверсия человека, едва ли ростом с треногу штатива, что-то подкручивала в своём аппарате, встав на маленькую переносную подставку — нет, конечно, он видел низкорослых людей и в Снежной, но всё-таки… Это был карлик? А-а можно было так к нему обратиться? А это, так сказать, этично вообще?       Может, это просто какой-нибудь чересчур умелый ребёнок?       Почесав макушку, неизвестный повернулся к нему боком: нет, одежда у него какая-то слишком уж взрослая для ребёнка — какой-то вычурный костюмчик, на фонтейнский или мондштадский манер, галстучек, воротничок, всё на месте — а ещё вряд ли у детей были усы и козлиная бородка — Костя замешкался, не зная, стоит ли ему и вовсе приближаться.       С другой стороны… Что не сделаешь для хорошего кадра?       Он постарался подкрасться незаметно; так, встать где-то подальше от кустов, чтобы не шуметь, быстро щёлкнуть затвором и убежать куда подальше, как крыса со школьной столовки, — но, смешно подёргав носом, в тот самый момент, когда Костя уже готов был заснять кадр — незнакомец обернулся, подпрыгнул на месте и плюхнулся на пятую точку. — В-вы что, меня снимаете? — возмутился тотчас же коротышка, приподнимаясь и элегантно отряхиваясь от осевшей пыли. — Никак нет, — растерянно сообщил Костя. — Вы из природоохранительных служб Натлана? — вопросила мелочь, нахмурив брови. — Не уверен, что такие вообще существуют… — Хмпф, — послышалось ему в ответ, и его коллега церемонно протопал обратно к штативу, подкручивая высоту. — Значит, вы тоже… Любитель.       Кивнув, Пиро-застрельщик осторожно приблизился — рассмотрев его фотоаппарат, свисавший с ремня на шее, незнакомец деловито покивал, попросил поглядеть поближе — Костя послушно вручил своё сокровище ему в руки, внимательно наблюдая за каждым поворотом маленьких ладоней — и, пробурчав что-то нечленораздельное, первый встречный ему ещё раз хмыкнул. — Oui, oui, je vois. Bon travail. Вы, значится, из Снежной, господин?       Ну… есть такое. — Константин Чехов, — кивнув, вежливо представился младший лейтенант, не уточняя своей должности, и протянул вперед ладонь. — Constantin, — повторил фотограф, деликатно замяв фамилию. — Хорошее имя. Позвольте представиться: я — Магнифико, один из величайших фотографов этого века. Представитель фонтейнской школы.       Э-э… Сказать, что ли, «представитель снежнайской школы? Направление — брутальный реализм»?       По правде говоря, нигде ведь он толком и не учился. Как-то раз, взяв в руки оставленный отцом на пляжном полотенце фотоаппарат, поймал в объектив, как жадно большущая чайка смотрит на варёную кукурузу в руках одной из загорелых отдыхающих, — щелчок — и картинка, где пенистая лазурь моря перемешалась с жемчужным блеском песка, где бронза кожи контрастировала с белизной перьев, оказалась потом предметом всеобщего восхищения.       Конечно, он читал кой-какие книжки, отловленные в антикварном магазине или букинистическом на углу Первомайской и Мичуринской — заглядывал на бесплатные лекции, садясь на самом последнем ряду, в угол, избегая вспышек фотографов, документировавших происходящее для отчетности — кое-где и кое-как набирался знаний, полагаясь больше на эфемерное чувство прекрасного —       скорее всего, ему многого не доставало. Все эти школы, направления, важные термины — почти что дикий лес, и обсуждать ему искусство фотографии на профессиональном языке было не с кем, а нагружать родителей своими лишними просьбами не хотелось. И так на вечно меняющиеся, как в калейдоскопе, увлечения Васи уходило много денег.       Поэтому всё, что он смог ответить — очень впечатляюще!       Словно бы почуяв родственную душу, Магнифико начал излагать ему теории эстетизации реальности, подчёркивая, что «его задача заключается не исключительно в документировании происходящего, но и в создании, помимо информативной ценности, художественной глубины» — его подход к кадрированию, как он с трудом уловил из смешанно фонтейнско-тейватского, и выбор точек съемки и композиции придерживался стиля икон того времени, о которых он и краем уха не слышал — Картье-Брессон, знаете ли вы? — с таким приятным уху грассированием, которое от самого себя больше напоминало заикание — Дуано? Мун? — Простите, — слегка споткнувшись на фразе, наконец признался Костя под неутолимым взглядом своего собеседника. — Я с-самоучка, не фотограф.       Магнифико приподнял брови и уставился на него из-под стёкол квадратных очков. — Autodidacte? 'Je suis autodidacte et je ne me reconnais pas comme photographe'? — Э-э, пардон. Я в школе учил мондштадский… — Ах, милейший, — защебетал Магнифико, потерев переносицу. — Прошу меня простить, я несколько ошеломлен вашей категоричностью. Вы можете, конечно, сказать, что вы не являетесь профессионалом… Но, как по мне, с того момента, как вы взяли в руки камеру и решили с ней не разлучаться — вы уже фотограф. Это же искусство, не какая-то выверенная наука. Ваше творчество, ваш взгляд, ваша âme — пардон, слово вылетело из головы…       Его коллега, поморщившись, наклонил голову влево и указал пальцем ему куда-то в район солнечного сплетения. — Сердце? — Non, я бы показал левее… Как бы передать — весьма сложный вопрос, мой друг, очень сложный. То, что внутри вас, ваше некоторое я, некоторая сущность… — Душа? — предположил Костя, немного поморгав. — Душа, oui! Душа. Поэтому не недооценивайте себя.       Он не недооценивал — он, как раз таки, оценивал себя весьма здраво. И опыта, и образования ему не хватало — но он умел делать хорошие и, самое главное, живые кадры. Наверное, не те, что ты поставишь на комод в прихожей, хвастаться соседям — но те, которые будешь пересматривать редким зимним вечером, вспоминая, «как это всё было».       Те, глядя на которые, ты будешь улыбаться.       …они завели долгую, неторопливую беседу, в которой он сам, по большей части, выступал в качестве слушателя: Магнифико, нерасторопно вылавливая какие-то приблуды из своего саквояжа, рассказывал ему про то и про это, всё вперемешку с какой-то фонтейнской терминологией, которую объяснять приходилось на пальцах и силе сомнительной дружбы народов — но, стоит отметить, ему понравилось. — Ну что ж, юноша, — его товарищ было протянул руку, словно бы в надежде похлопать по плечу, но тут же затух и деликатно прокашлялся. — Ещё встретимся — в следующий раз буду во-о-он там вот. Видели, какая у них там пальмовая роща? У нас такой высоты, наверное, разве что дворец самого юдекса — приезжайте, поглядите.       В какой-нибудь, наверное, следующей жизни.       Вряд ли его отпустят после одной командировки во вторую — да и наверняка ещё влепят прямиком в личное дело после миссии что-то в духе «гостайна третьей степени, видел, где в Натлане лежал облезший обсидиановый камушек. К выезду за пределы Снежной не допущен».       С печальным вздохом он тогда направился обратно в лагерь, думая, что больше они с забавным коротышкой не пересекутся — однако оказалось, что вкусы у них довольно-таки схожие, места для наблюдения за заграничной живностью выбирают одни и те же, и то ли по собственной воле, то ли по велению подсознания, Костя повстречал своего новоприобретённого знакомого ещё раз так пять — а на шестой и седьмой раз он встречался уже с…       приятелем. Ну, наверное, они же уже были на тот момент приятелями? Несмотря на весь свой напыщенный и импозантный вид, приукрашенный броскими фразочками, Магнифико оказался человеком весьма воодушевлённым и по-доброму энергичным — щедро пораздавал ему полезных советов, которые иные эксперты держат при себе, как бабули — многомиллионные пенсионные накопления; подарил специальную линзу, подсвечивающую кадры в приятный, пастельный нежно-розовый, с эффектом летнего ретро, и взамен потребовал только одного — экскурсии по Снежной. — Ну, если вас пропустят, — честно предупредил он перед тем, как согласиться. — О-о, мой мальчик, — хитро пошаркав колкими усами, усмехнулся Магнифико. — Где фонтейнскую гвардию пешим ходом не пускают — там она на пузе пролезет.       Мгм. Возможно.       Главное — не попасть под сканер изобретений Седьмой из Одиннадцати, а то останется от его товарища, в лучших традициях снежнайских сказок, рожки, ножки и новомодная аппаратура.       Спустившись с мыслей о далеком будущем к настоящему более приземлённому, они обменялись парой незначительных фраз, посидели у какой-то барахтящей машинки, пышущей паром и жаром — по заверениям Магнифико, в них готовились особые десерты — макарунс — которые, впрочем, доготовились до почерневшей золы и грязно-жёлтого блеска. — С лимоном, — мрачно пояснил фотограф, ссыпав крошки на землю и как следует втоптав золу в почву.       Он поделился с ним жареными пирожками с капустой, которые Настя заботливо швырнула в него и Колю так, что один из трофеев пролетел где-то в миллиметре от уха Пиро Агента и грустно шлепнулся неподалёку от госпиталя — коллективно сделав вид, что ничего не произошло, они оставили этот сюрприз на растерзание случайным подлетным птицам или Любавиному ботинку — кому повезёт первым.       Оды, которые он заслушал, нужно было записать на диктофон и передать в верховное командование — глядишь, кухарку бы с руками оторвали и послали бы обслуживать более знатных господ. Магнифико уточнил, точно ли содержимым является капуста, уточнил, почему она не отдаёт привычной кислинкой и где же они откопали такое чудо — был ли это вопрос про овощную начинку или про самого повара, он так и не понял.       Настало время расходиться.       Новоиспечённый поклонник хлебобулочных изделий отправлялся обратно домой — все фото, что нужно, он уже сделал, подготовил целый репортаж о всех курортных прелестях — видно, через пару месяцев ждать Натлану наплыва изысканных туристов —       если, конечно, эти пару месяцев Натлан переживёт. — У меня для тебя кое-что есть, — заговорщически ухмыльнувшись и смешно повертев усами, объявил Магнифико, потерев руки. — Не удивляйся, мой друг, прошу — я с таким трудом довёз её до этих земель, а сейчас, когда моя ноша отяжелена прелестнейшими альбомами — я даже выкрал аутентичные пояснения у парочки старейшин! — я вовек не дотащу эту благородную махину. Ну-ка, подойди-ка сюда.       Крошка посеменил куда-то в пещеру, где он прятал от дождя и особо любопытствующих пернатых всё своё оборудование — оттуда донёсся грохот, хохот и какое-то кряхтение. Костя было подорвался, чтобы помочь, но вовремя сам себя же и осадил — по горькому опыту он знал, что Магнифико терпеть не может подобные акты альтруизма — дескать, принимают его тут за немощь, малыша какого-то — а он, между прочим, мужчина в самом расцвете сил…       …четверть мужчины, наверное. Ну нет, нет, он просто шутит —       перед ним появилась вначале крепкая тренога, подкреплённая сверху увесистой металлической платформой, а за ней — чьи-то мельтешащие ботинки.       Магнифико утёр пот со лба и гордо ухмыльнулся. Костя ему коротко и еле слышно похлопал — фотограф артистично пораскланивался и поманил его поближе. — О, — подбоченившись, оповестил он, — это великое изобретение, великая камера! Посмотри сюда.       Костя, чувствуя себя бродяжкой, которую заманивают теплым домашним рагу, осторожно наклонился чуть ближе к замысловатому устройству. Прелестный, выдержанный в элегантном стиле корпус, с медными застёжками для большей защиты по углам, съемный объектив, изящный байонет, прыгающая диафрагма — настоящая находка для любителя. — Вот, видишь, — Магнифико с гордостью тыкнул пальцем в корпус, — ни одной магической детали, чистая механика! А знаешь, почему? — не дождавшись ответа, он важно хмыкнул. — Да чтобы зверушек не пугать! Мне для конкурса нужно было сделать множество фотографий, и пока я не наткнулся на одного из местных проводников, да благословит его Фокалорс, ни черта у меня не выходило! Видимо, шума от меня было много — вот этот беловолосый паренёк, врач, что ли, каким-то хитрым ходом приманил ко мне заврианов, и теперь — целая коллекция, достойная Хассельблада! Мсье Нёвиллет, если явится в жюри, обязан оценить. — Очень здорово, — робко, но искренне согласился с ним Костя.       Красивая вещь. Такую и подержать в руках — настоящее чудо, а уж носить с собой…       …ну, ничего. Лет через пять так шесть — — Забирай, — коротко провозгласил Магнифико, улыбнувшись.       Он поглядел на него округлившимися глазами. — Эм-м, нет, простите, — и «р» снова прорезается, неуютно и раскатисто втыкаясь посередине слова, — я не могу такое принять. — Ну, значит, оставлю тут, под дождём сгинет! — весело хохотнув, объявил фотограф, хитро прищурившись. — Ты не подумай: я вначале хотел её как-то к местным курьерам пристроить, чтобы смогли доставить прямиком до моей усадьбы, но как-то не срослось: увы, все кадры оказались заняты. Ни за какие деньги не согласились на международные перевозки — ка-та-стро-фа. Катастрофа!       Магнифико театрально приложил руку ко лбу и прикрыл глаза.       Через мгновение он выжидательно один глаз приоткрыл и, многозначительно подняв пару раз брови, заставил Костю неловко почесать за ухом и быстро-быстро покачать головой. — А-а если, мсье, в аренду? В аренду не возьмёте ли? — В ар-ренду?       Коротышка активно закивал.       На пальцах Костя стал, беззвучно двигая губами, подсчитывать ориентировочную стоимость — в целом, идея-то неплохая, но влетит, наверняка, в пять его месячных жалований— — Оплату принимаю пирожками.       Пришлось солидно поморгать секунд так десять. — Но я их сам не делаю… — Вот, значит, научитесь, молодой человек. Всё, финита ля комедия — мне пора. Прощайте, дорогой друг.       Напоследок он выдавил ему скомканное «мерси» — дернулся, чтобы помочь донести вещи, но после дерзкой отмашки остался наедине с самим собой, растерянно вглядываясь в растворяющейся в вечернем сумраке силуэт, постепенно превращающийся в ма-а-аленькую-маленькую черную точку.       Ошарашенно опустив плечи, Костя поглядел ещё раз на камеру — та поглядела на него и довольно блеснула последними откликами затухающего солнца.       Дела.       С подарком он почти что любовно обжимался — нет, его аппарат, между прочим, тоже был вполне себе ничего! — но это чудо техники…       Тащить его с собой как-то особого желания не было: во-первых, велик был страх угрохать это сокровище в первый же день, подставив его под чью-то горячую руку или неосторожную ногу; во-вторых, камера никоим образом не предназначалась для будничной съёмки и предлагала для своего обладателя куда более величественную затею — кино.       Как объяснял ему Магнифико, у камер для киносъемки от их более привычных товарок отличий было целое море: во-первых, встроенный охладитель на истолчённых крио-кристаллах — и нет, не магия, чис-стая технология! — авторитетно поднимая указательный палец, вещал его коллега; не хвастаются таким же активным шумоподавлением, тщательно записывая каждую песчинку звука — и нет, эта малышка работает так же бесшумно, как наёмники из Флёв Сандр, кем бы эти люди ни были; максимум динамического диапазона — как сказал фонтейнский эксперт, из-за этого фильмы старой школы и обзывают блёклыми — камера пишет в логарифмическом профиле, и…       …и причём тут математика…       Оказывается, ему ещё очень многому предстояло научиться. Можно ли было ему в руки вообще давать такую аппаратуру — не просто камеру, а самую настоящую машину, которая, того и гляди, переоборудуется в штурмового мека и устроит всем кровавое воскресенье?       Придёт — скажут, что притащил шпионское вражеское оборудование.       А вдруг и вправду шпионское вражеское оборудование?..       Разбирать и копаться было страшно — обратно с первого раза точно не соберёт; поэтому Костя камеру тщательно оглядел, осмотрел и чуть ли не обнюхал — но та крепко держалась на своём штативе и выдавать секреты производства наотрез отказывалась.       А жаль.       В общем, пришёл он к рациональному выводу оставить её в каком-нибудь живописном месте на пару деньков, чтобы потом отсмотреть собранный материал — к ней даже монитор! монитор был прикреплён. Рабочий. Не просто для беглого просмотра — для настоящего эстетического наслаждения, в общем —       ах. Красота да и только.       Эксперимент прошёл успешно: в один из неприветливо-осенних вечеров, юркнув на пробежку, он добрался до уютной опушки, где и разместился его заветный подарок, тщательно припрятанный в кустах — аппарат послушно показал ему цикл восходящего и закатывающегося солнца, покачивание неровных, колючих веток и пару пропрыгавших мимолётом тушканчиков — нет, картинка была прелестная, но какая-то безвкусная.       Решено было втихую камеру перетащить на место более завидное: куда-то, где она бы могла зафиксировать какую-нибудь необычную активность — он даже подумал было спустить её со склона прямо на равнину, но до конца так и не осмелился это сделать, чтобы не угробить по пути бесценное сокровище; в итоге в качестве форпоста был избран обрывистый уступ, выходивший прямо на поселение Потомков Крон.       Костя приметил это место из походных заметок Виктора, которые тот зачитал в одну из жарких ночей, когда они все лениво ворочались в постели, оккупировав Колину палатку. Вот кто-кто, а Литвиненко, конечно, был мастер находить укромные локации — нужно было отойти от лагеря двести шагов на юго-запад, обойти неглубокое озерцо, напоминавшее по форме медузу, всё-таки осторожно спустить оборудование вниз, но всего на двадцать метров, подстраховавшись кошкой и множеством верёвок — и получить взамен на свои усилия одну из красивейших точек для съемки, которые он только мог найти во всём Натлане.       Во-первых, позиция была укромной и защищённой от случайных прохожих и диких зверей — широкие, как обе его ноги в обхвате, корни белокаштанного дуба волнами проступали из-за земли, благодаря чему можно было спрятать штатив в пригнувшихся к земле ветках и уткнуть объектив в маленькое открывшееся пространство — со стороны, если не знать, куда глядеть, вообще незаметно — а так как в деталях аппарата не было ни флогистона, ни магической энергии, лишних глаз он просто так привлечь не мог.       Во-вторых, куда ни повернись, безупречный ракурс — то слепящий свет солнца, постепенно фокусировавшийся в очертания угрюмых скал Повелителей Ночного Ветра с их извилистыми карнизами; то ступенчато-деревянные спуски Потомков Крон, перемежавшиеся со штрихами граффити на глинисто-охровых камнях; то, что самое главное — глубокая пещера, откуда доносилось мерное журчание водопада и тихий пламенный свет от элементальной пыльцы.       Шестое чувство и чувство стиля подсказывали ему, что здесь можно будет ухватить какого-нибудь особенного материала: и поселение недалеко, отчего объектив, настроенный улавливать движения, нет-нет да и поймает спешащего домой курьера — а о красоте сменяемых пейзажей и говорить не стоит.       …вряд ли, конечно, он отправит свою работу на какой-нибудь конкурс — мало кто, наверное, в Снежной был искренне заинтересован в локальной культуре, да и куда больше внимания получали работы, восхвалявшие родные края.       Ну и ладно.       Завершив все приготовления и трижды перепроверив все крепления, Костя стал снаряжаться обратно — нужно было вернуться в лагерь до заката, чтобы Вася не стал поднимать бучу — хотя так-то, если по-хорошему, у них можно было уходить куда угодно и на любой срок, если не было приказано обратного — вон Витя шлялся сам непонятно где дня три, если не больше — ночевал ли он вообще в палатке или нет — только Коля, наверное, и знает. Пару дней он уже как не видел и Любу, но для неё это было нормой — спит, наверное, — и Надьен. Надьен, согласно где-то краем уха пойманному слуху, была отправлена на какое-то важное задание — но и она, надо заметить, отличалась любовью к долгим отсутствиям. Если вы послали лейтенанта Фобуа в недельную командировку — вернётся она через две.       Это не было чем-то плохим — просто фактом; у всех были свои приколы, и он к ним особо не цеплялся.       А вот Вася, напротив, почти панически не мог переносить его долгого отсутствия. Словно бы, блин, за какие-то несчастные два-три часа с ним что-то могло приключиться.       Каков смысл, если жизнь ломается за считанные минуты? За всем не уследишь.       …вздохнув, он подтянулся на веревке, помогая себе ногами, и наконец заполз на привычную вершину — солнце, подмигнув ему на прощание, начало заползать за горизонт. Лагерь уже виднелся своими развевающимися флагами в полудымке неба — Костя, переведя дух, встал, отряхнулся и немного торопливо пошёл к своей палатке.       Успел, всё-таки.       …       Прошла неделя — под её конец брат даже, усиленно затыкивая его локтем, спозаранку начал вещать что-то, перемешанное со смешками и ухмылками туда-сюда — Костя, еле разлепляя глаза, постарался отфильтровать всю пургу в более или менее съедобный формат. — Что-что Алексей с Катериной? — недоумевающе переспросил он, резко проснувшись. — Ты уверен? — Тыща процентов, — авторитетно заявил Вася, прыснув.       …ага, поверил. Поверил — на свою же голову, и потом едва успел скрыться с глаз комвзвода куда подальше — правда, кажется, он и правда был чуть… Поспокойнее, что ли? Нельзя сказать «подобрее» — Алексей и так был с ними слишком мягким, за что ему большое спасибо — но на каком-то подсознательном уровне нащупывалась какая-то тихая гавань, уют и гармония —       продержавшаяся, однако, едва ли день. Что произошло и кто успел испортить старшему лейтенанту настроение — мрака, покрытая тайной, и в ней Костя копаться совсем не хотел — и так уже наступил на одни грабли.       Поэтому спустя сутки, которые прошли в куда более строгой муштре, Пиро-застрельщик всё-таки выкроил время вернуться и поглядеть, что же там наснимало восьмое чудо света, тщательно игнорируя чей-то негодующе пилящий спину взор.       Стоило ему мягко спрыгнуть на потерянную в тени обрыва площадку — как до уха донёсся отдалённый рёв и неясный гул, явно не природного происхождения — поозиравшись в поисках источника звука, Костя прищурился и разглядел на одном из уступов…       …алого двухколёсного монстра.       Поёжившись, он вжался спиной в пыльную скалистую стенку, задержав дыхание — до него было километра три, не меньше, но кто знает, насколько далеко простираются силы Архонтов — слава Царице, огненная леди завернула в другую сторону и скрылась за поворотом.       С облегчением он, чуть повременив, повернулся обратно к камере и начал непринуждённо щёлкать кнопками — тревога от методично повторяющихся действий постепенно утихала, как прирученный зверёк — не то, чтобы ему было как-то противозаконно здесь находиться…       …просто не хотелось лишний раз пересекаться с лидером вражеского (?) государства. Мало ли, посмотрит, скажет что-то в духе…       …да не в курсе он, что она там скажет. Что посмотрит косо-неодобрительно, что по голове назидательно погладит — и то, и то — повод для психологической травмы.       Картинка, стремительно отвлекая его от посторонних мыслей, запестрела неровными полосами, сходящимися в единое целое — естественно-природные цвета стушевались и вышли в приглушенно-пастельную гамму: вот краснопёрные птенцы, следуя за матерью-наседкой, расчерчивают пыльно-голубой небес алой стрелкой, тихое щебетание доносится до него сквозь стрекот устройства, и Костя довольно ухмыляется — полчаса на съемки ландшафта, полчаса на охлаждение — вспышка! — теперь трое мясистых мужичка поднимают к старейшинам какой-то накрытый узорным платком ящик, кряхтя и красуясь буграми бицепсов; звуки затихают — маленькая девочка в пестром фартучке, припрыгивая, сопровождает малютку-юмказавра.       Тепло. Светло.       Щёлк — зарево заката сменяется на нейтральный-песочный, лишь углом захватывая пороги журчащего водопада — когда в кадре появляется Пиро-бабочка, у него перехватывает дыхание — эфемерное существо, взмахнув крылышками, присаживается на пепельно-лазурный куст, и каждое его движение настолько плавно и элегантно, что с трудом может быть воспроизведено словами — щёлк, щёлк, щёлк…       Костя прикрывает глаза, пока из встроенного динамика льётся тихое дыхание природы. — Благодарна за содействие, — внезапно сообщает ему природа, и по спине проходится град мурашек.       Костя боязливо и замедленно поднимает веки — чьи-то вьющиеся пряди мелькают в кадре, переплетаясь языками пламени между собой.       …ему конец.       Нет, нет — ему конец, если кто-то узнает, а если никто и не узнает — почти не дыша, он убавляет громкость до минимума, и голос превращается в едва различимый скрип шестерёнок — на секунду ему показалось, что Пиро Архонт не только в кадре, но и где-то у него за спиной, дышит прямо в затылок — он заторможенно оборачивается, но, хвала Семерым, ничего, кроме угрюмо торчащего мха, его не приветствует. — Я — считаю необходимым сообщить о уничтожении одной из копий… этого, — делая многозначительный упор на последнем слове, сообщает Мавуика, и её невидимый собеседник сохраняет в ответ гордое молчание.       Должно быть, речь идёт о какой-то подготовке к сражению? Или, быть может, госпожа Пиро Архонт ликвидировала некий центр сил, о чём и сообщает своему… подведомственному? помощнику? генералу? а у неё есть вообще генералы — вроде как что-то в духе Шестёрки героев на горизонте вырисовывалось, но титулы у них были совсем другие, сложно выговариваемые и весьма туманные.       Она коротко усмехается, и глухой цокот каблуков режет перепонки непривычной мелодией — раз, два, три, четыре, — госпожа Архонт отходит чуть влево, и теперь камера ловит не только край её причёски, но и ползущий по бедру зигзагом узор, над которым угрожающе высятся сложенные на груди руки. Несмотря на то, что механически записанная картинка периодически застывает и рвано сменяется — частоты кадров достаточно для того, чтобы создать довольно-таки плавно ощущение почти что непрерывной съемки. — Я предполагаю, с твоей стороны было проделано то же самое? — спокойный было голос осекается и крепнет. — Что значит «не совсем так»?       Ой-ой. Кто-то провинился?       Не то, чтобы ему было сильно любопытно — на самом деле, правильно «меньше знаешь — дольше проживёшь» работало, как часы, и Костя уже потянулся пальцем к кнопке выключения — как знакомая интонация схватила его за запястье и заставила, удивлённо расширив глаза, всматриваться в маленький экран изо всех сил. — Я понимаю всё твоё… возмущение, но позволь- — Какого Госойтота, — взрывается женский голос, и Мавуика резко сбивает каблук в землю, покачнувшись. — …приношу свои извинения. Недавно на Удел Благодатных земель снова напали, и я…       Он этого не видит — но знает, что тот, кто стоит за кадром, мягко и понимающе кивает — может, успокаивающе протягивает руку — да нет, наверное, они не на той стадии отношений.       (он ведь так же однажды успокаивал тебя — когда после очередной ссоры ты вышел, напоследок бросив ещё парочку обидных слов, и получив столько же в ответ —       кажется, ты даже не сказал дельного «спасибо»?)       Или нет.       Панталоновы подштанники, он же совсем не в курсе — ведь, вроде как, и да?       А тогда легально вообще на такое смотреть? — Не стоит извинений, — а. А-а. Наверное, всё-таки нелегально. — Мои соболезнования, Архонт.              Приятный и успокаивающий звук — вообще, их командир передвигается почти бесшумно, когда нужно, но в редкие моменты приятный звон металла успокаивает и заставляет сердце замедлиться до привычного ритма — какой-то паранормальный эффект, хотя, учитывая все те чудеса мира, в котором они находятся…       Сказал бы ему кто-нибудь до этого, что местный Архонт колесит на флогистоновом мотоцикле — вовек не поверил бы. — К тому же, — добавляет спокойный мужской голос, и в его интонациях прослеживается доля раскаяния, — в данной ситуации ты, несомненно, права. Дело в том, что…       Первый из Одиннадцати делает весомую паузу.       Через секунду госпожа Архонт рассыпается звонким, почти задыхающимся смехом.       …как-то неприлично. — Извини, извини, — поспешно добавляет она, смахивая что-то с лица и словно бы отряхиваясь, — я не могла подумать, что в итоге это сомнительное сочинение принадлежит перу одному из… офицеров. — …да, пожалуй, круг их увлечений весьма разнообразен, — командир, чуть споткнувшись на предложении, явно украдкой усмехается.       Пожалуй, это… комплимент. Надо взять на заметку.       Но о каких сочинениях они ведут речь?.. — Поэтому, увы, я должен признаться в некоторых трудностях, связанных с ликвидацией… этого, — всё так же старательно избегая прямого наименования, продолжает Капитано, и до ушей доносится поскрипывание кожаных перчаток. — Да, в какой-то мере… это тоже чужой труд.       Госпожа Архонт, продефилировавшая ровно до того места, где камера ловит её силуэт особенно хорошо, оборачивается — солнце золотом обливает её прическу, выписывая поблескивающие грани у самой макушки, и на ней, чуть ниже ушей, проступает какой-то любопытный узор: она коротко выдыхает, расслабляет руки и приподнимает уголки губ.       …красив — красивый кадр. — Пусть так, — Архонт качает головой и лениво отмахивается ладонью, склонив голову. — По правде, я тоже немного слукавила — учитывая особенности Ситлали, не могу поручиться, что она не припрятала ещё одну версию где-то у себя в закромах. Она не упустит возможности…       Мавуика осекается, неловко сводит улыбку куда-то вправо и поправляет ладонью пряди у лица. — …в общем, да. Но могу поручиться за то, что это сомнительное… Эти плоды чужого труда больше никто не увидит.       Она явно иронизирует, и даже через потрескивающий фильтр динамика слышно, как правительница Натлана беззвучно посмеивается. — Аналогично, — спокойно подтверждает Предвестник, всё так же оставаясь за пределами съемки — ему что, интуиция подсказывает оставаться на одном месте? Положа руку на сердце, Костя в это бы без всяких сомнений поверил. — Ещё раз приношу свои извинения за доставленные… неудобства.       Архонт хмыкает. — Извинения включают себя, допустим, возможность покинуть мои земли? — коротко усмехнувшись и, судя по всему, получив в ответ покачивание головой, Мавуика бегло пожимает плечами и переступает с ноги на ногу. — В любом случае, я так и думала. Но, честно, я — я, пожалуй…       Она поворачивается на каблуке, сделав забавный полукруг — сцепляет-расцепляет руки и наконец выдыхает. — В целом, я бы хотела, наверное, никогда не вспоминать об — о существовании подобного. Этого мне будет достаточно. Учитывая то, что в конце — — В конце? — с некоторой долей любопытства уточняет у неё Предвестник. — В конце, — несколько растерянно повторяет Мавуика. — Стой, ты что, не —       …у него где-то оборвалась лента? Иначе не объяснить, почему, не получив никакой реакции, Архонт издаёт неясный грудной звук, отдалённо напоминающий недовольное рычание, и, пройдясь ладонью по лицу, делает весьма обречённый вид — разводит руками так, будто убеждает кого-то, не проронив ни слова — и наконец резко разворачивается, спрятав лицо в ладони. — …Мне нужно ознакомиться? — Ни в коем случае не нужно, — отрезает она, распрямляясь на выдохе.       И снова — молчание.       Нет, он что, упаси Царица, действительно успел что-то повредить? Магнифико ему такого не простит — да ладно уж, он сам себе такого не простит. — Пожалуй, это всё, что я хотела сообщить, — всё так же стоя спиной к собеседнику, бросает Архонт, что-то внимательно рассматривая на земле и ненароком расковыривая её носком туфель. — Благодарю за содействие. — Не стоит, — ровным голосом откликается Капитано, — это было моим…       Он прерывается ровно в тот момент, когда Мавуика резко разворачивается и недовольно морщит нос. — О, прости, — несколько повысившимся голосом заявляет она, вновь складывая руки на груди. — Я просто так часто это слышу — кажется, тебе стоит немного пересмотреть свои приоритеты.       Замерев на месте, Архонт шумно выдыхает и качает головой. — Нет, прости, правда — мне не стоило этого говорить. Просто в последнее время, — она облизывает губы и принимается расхаживать туда-сюда, — в последнее время много всего — нет, забудь.       Она встряхивает волосами и потирает виски. — Ты хорошо справляешься, Архонт.       Мавуика широко, но несколько мрачно усмехается. — Хотела бы я справляться получше — впрочем, думаю, не тебе мне это рассказывать. В целом, мне и вовсе не стоит об этом рассказывать — как учили, у врагов должно создаваться впечатление твоей полной непобедимости и непоколебимости. — У врагов? — с легким привкусом иронии уточняет Первый из Одиннадцати. — И у временных союзников — тоже, — улыбнувшись чуть более искренне, кивает Мавуика. — Временные союзники и вовсе обязаны пребывать в священном трепете.       Она чуть пошире приоткрывает глаза и замирает, будто бы столкнувшись с неведомым зверем.       …да что у него с плёнкой-то происходит? Ощущение, будто десяток-другой кадров вышвырнули напрочь — может, какой-то залётный юмказавр лапой покопался? Но тогда, по идее, и встроенный магнитофон должен сбоить —       картинка резко дёргается вверх и, восстановившись, демонстрирует ему уже немного другую картину.       Будто бы одного голоса ему было недостаточно — теперь их командир в кадре, как-то задумчиво изучает снова повёрнутую к нему спиной повелительницу Пиро-элемента —       она, скрестив руки, отрешённо смотрит куда-то вдаль.       Ни звука, кроме шелеста листвы и сбивчивого порыва ветра.       Костя рефлекторно поворачивает голову в сторону её взгляда — вначале кажется, что на горизонте — ничего не обычного, но сквозь вуаль тумана постепенно проступает вершина пика, где расположились Повелители Ночного ветра — он видит картину не в первый раз: почти как огромный резной тотем, а сбоку две скалы сходятся, как деревянная рамочка — — Повыше? — уточняет у неё Предвестник, и слышно, как он делает осторожный шаг вперёд —       Архонт, вздрогнув, приоткрывает рот и тут же смыкает губы, покачав головой. — Нет, я просто о чём-то задумалась. Знаешь, какое-то странное чувство — словно де…       Щёлк.       Время записи окончено.       Костя растерянно замирает, глядя на то, как по монитору, мигая, ползут вертикальные полосы — картинка рябит и идёт волнами, после чего гаснет и вновь загорается белой точкой посередине.       Камера вновь показывает ему краешек безмятежно журчащего ручья.       Он неторопливо нажимает пальцем на выступающую кнопку — цокнув, аппарат недовольно выплёвывает ему в руки кассету, которую он торопливо прячет во внутренний нагрудный карман.       По хорошему, раздумывает он, снимая камеру со штатива, а саму установку вновь пряча среди широких листьев, наверное, стоит это уничтожить.       Не то, чтобы там было что-то особенно плохое — но дурное предчувствие нашептывает ему, что подобные записи могут быть явно использованы против них — слишком уж дружественные они какие-то —       нет, конечно, сам он никогда в жизни не стал бы использовать подобное в каких-либо корыстных целях, или как оно там называется —       но вообще, ловит себя на мысли Костя, начав подниматься обратно к плато, а так, собственно говоря, можно вообще? Ладно, наверное, он немного параноит —       пока что до них нет никакого дела. Вот если они не вернут Гнозис до Нового года —       крюк, резко качнувшись, чуть съезжает вниз, и верёвка, натягиваясь, резко впивается в лёгкие, заставив захлебнуться кислородом.       Камера, зависнув в воздухе, больно натягивает ремешок вокруг шеи и бьет по груди.       Тьфу ты.       Чуть не умер от страха.       Оказавшись обеими ногами на земле, он шумно выдыхает, сгорбленно держа руки на коленях — на что, собственно говоря, не пойдёшь ради всякого сомнительного искусства…       Слава Царице, что его ещё сама Архонт вживую там не застукала — он не знает, куда она там укатила и зачем, но её присутствие близ их места расположения заставляет немного понервничать.       Ну, вряд ли она станет сама за ними шпионить, так ведь?       Встряхнув головой, чтобы отогнать навязчивые мысли, он поправляет пуговицы, удостоверяясь, что кассета не улетела куда-то вниз в процессе восхождения — и направляется обратно домой.       Ну, временно «домой». Несмотря на все местные красоты, особого чувства родства он к Натлану не испытывает — да, место славное, но…       Но по-настоящему дома — лучше.       На подходе к лагерю — точнее, где-то в ст — нет, двухста метрах от него — Костя замечает небольшую фигуру, что-то увлечённо рассматривающую на земле.       Замедлив шаг, он осторожно приближается, огласив о своём присутствии резким щелчком пальцами, от которого фигура, шуганувшись, едва не плюхнулась в кусты. — Т-ты, — прошептала-прошипела Василиса, агрессивно фыркнув. — Зачем так пугать?       Она потратила ещё пару секунд на то, чтобы, прищурившись, изучить его лицо поподробнее — лейтенант Вавилова хмурится, и он с улыбкой склоняет голову вправо, состроив вопросительную мину. — К-костя, — наконец предполагает она, прищурившись ещё сильнее. — Не угадала.       Василиса издала сквозь замкнутые губы натянуто-кряхтящий звук, а потом, прикрыв глаза и шумно выдохнув через нос, кинула на него косо-недовольный взгляд. — Ладно-ладно, — оперативно сдался он, предупредительно взмахнув ладонями. — Угадала.       Шутник из него так себе.       Крио-магесса сопроводила его реплику коротким, привычным вздохом воспитателя начальных классов. — Рад видеть, — неопределённо добавил Костя, подходя чуть ближе. — Я тебе не помешаю?       Василиса покачала головой, и уголки губ у неё слабо потянулись кверху. — Нет-нет, прости, — она испускает ещё один краткий вздох и скрещивает ладони. — Я вышла немного прогуляться — тут… цветы… красивые.       М-м. Ну да. Наверное.       Для надёжности он вглядывается в какой-то миниатюрный куст, облепленный чем-то, отдалённо напоминающим васильки — мелкие цветочки с ребристыми лепестками торчат из него тут и там, и, в целом, выглядят действительно красиво — но даже под фокусом вряд ли у него получится достойно их запечатлеть — слишком уж незаметны они на общем зеленоватом фоне.       Василиса переводит взгляд справа-налево, словно бы ищет то ли тему для разговора, то ли повод для того, чтобы предложить ему уйти — он, собственно, и сам не очень понимает, следует ли ему вступить в диалог или удалиться.       Они не то, чтобы очень много общались? Ну, короче, слышали ли вы когда-нибудь про третье колесо — в общем, вы понимаете. Она казалась ему достаточно неплохой девушкой, умной и сообразительной, немного замкнутой — но от кого, спрашивается, слышно —       но он сам с ней каких-то разговоров никогда не заводил. Так, вбрасывал редкие реплики, пока Вася как-то чрезвычайно шумно растекался мыслью по древу относительно той или иной бессмыслицы, вставлял комментарий в ответ на Колину шутку — но даже так, чаще всего его коммуникация каким-то образом по большей части избегала обращения к ней лично.       Неловко как-то было. Ну, типа — кажется, точнее, не кажется, а Вася сам это точно утверждал — она ему нравится. И как бы это все темы, которые их как-либо связывают, помимо службы, о которой Василисе говорить, вроде как, не очень-то и по душе — ну и не выкидывать же ему в лицо что-то в духе «о, привет, невестка».       Невестка — так вообще называют девушку родственника? Только если ты — его родитель? Царица, в этих наименованиях Сошедший ногу сломит — обойдёмся просто подружкой. Хотя какая она ему подружка? Да и слово какое-то не очень заманчивое.       Он помялся, пытаясь изобрести какую-нибудь общую тему для разговора на пустом месте — но с Василисой из общего у них были, наверное, с натяжкой три вещи: один отряд, одна неловкая ситуация и одна рыжая бестолочь, капавшая им на нервы.       И там, и там — от большой любви.       Жесть.       Один отряд — ещё ладно, вещь сближающая; но вот ситуация…       Кхм.       Дело было в том, что где-то примерно с неделю назад, когда Вася уже радостно скакал вокруг лагеря боевым конём и описывал свои невообразимые приключения всем, кому не лень было сделать внимательно вслушивающийся вид, к нему, спокойно себе отдыхавшему поздно вечером близ края склона, из ниоткуда приблизилась робко прячущая что-то за спиной Крио-магесса.       Он, откровенно говоря, испугался.       Так люди обычно за спиной нож прячут, перед тем, как кого-то зарезать — и что-то он не припомнит, чтобы давал особого повода…       …или это из-за того, что он случайно покусился на Василисину порцию завтрака? Ну там так случайно вышло, Царицей клянусь — просто Настя так тарелки поставила, что он и не заметил, что порция была послаще и — и побольше. Что за дискриминация.       Настя ещё пофыркала, что кашу на глаз отмеряет — и, видно, что-то у неё глаз замылился, — правда, он этого решил деликатно не озвучивать. Настя, как известно, просто отличалась любовью к подкармливанию бродячих кошек — вот и к ним одна такая прибилась.       Нет, не в том плане, что он как-то по-другому к ней относился, потому что она была новенькой! Совсем нет. Это, типа, метафора — ну, прибилась к Первому отряду… В хорошем смысле…       Забудьте.       К его полнейшему удивлению, печень оказалась в полном порядке, да и шея — тоже; вместо колюще-режущего Василиса решила преподнести ему свёрток, упакованный в какую-то пергаментную бумагу с аккуратными, кругло-ровными пометками — «открыть здесь», «посмотри сюда»…       Он с недоумением нахмурился и хотел выдать что-то, помимо ошарашенного «с-спасибо?», но Василиса, шмыгнув носом, опустила взгляд в пол и тотчас же раскланялась, отчего-то покраснев.       Эм-м…       Так.       ?..       …нет, он всё равно мало что понимает, но и задавать вопросы вслед стремительно попрощавшемуся и удаляющемуся в никуда человеку — тоже, собственно говоря, затея так себе.       Костя ещё раз растерянно повертел коробку в руках, и от его действий с неё, хлипко всхлипнув, свалился на землю какой-то миниатюрный бантик.       …стопроцентный успех. — Василиса, солнышко, — пугающе ласково окликнул её знакомый голос за спиной. — А ты уверена, что эта прелесть — не для меня?       Коля, если кому-то ещё что-то дарит девушка — это не ошибка, а просто статистическое отклонение. Жить с таким, вообще-то, можно.       Почти что сумевшая скрыться с места преступления Василиса замерла на месте и постепенно, почти что пошагово развернулась, продемонстрировав свои подрагивающе-расширенные зрачки. — Ну, — с коротким смешком добавил Левитан, как-то загадочно и непонятно зачем ему подмигнув. — Я и не знал, что вы в курсе такого прекрасного праздника.       Какого ещё прекрасного праздника?       Нет, пожалуй, порой бывало, что они отмечали что-то в духе дня посудомоечной машинки, хорового пения, фальшивого признания или недели разбрасывания носков по всему штабу — да и ноябрь отличался особенными фестивалями, но до него ещё было относительно далеко — так что о какой такой важной дате шла речь, Костя и представить себе не мог.       Как, впрочем, и Василиса. Вероятность была высока, что торжественные празднования Коля прямо тут и сейчас, на этом самом месте, и выдумал. — Ах, Василиса, я посвящу вас в скромные обычаи нашего скромного отряда, — заметив её недоумение и нескрываемое желание скрыться из виду, Левитан, как ни в чём не бывало, воодушевлённо-вдохновлённым голосом продолжил: — У нас есть маленькая традиция: в каждый третий понедельник ноября — правда, вы немного заранее — мы одариваем особых членов нашей группы своей любовью, лаской и многочисленными подарками.       Они вдвоём уставились на него, как на дикую полевую мышь, забравшуюся в государственный архив — очевидно, с таким же желанием тотчас же прибить его веником за столь распространённые вступления. — П-простите, я не совсем понимаю, о чём вы говорите, — наконец призналась Василиса, неловко поелозив каблуками по земле.       «Не волнуйся», мысленно отметил Костя. «В целом, это частое для Коли явление». — Сейчас же я посвящу вас в детали — ужас только, как я мог забыть, — нужно как-то пропустить вот эту театральную постановку с чрезвычайно печальными втягиваниями несуществующих соплей на фоне предательски подрагивающей улыбки. — В марте, дорогая коллега, мы поздравляем отдельную группу лиц: например, Валеру, Володю, Васю — и даже Виктора, представляете? Ну вот хоть раз в год всё-таки что-то из себя выдавить надо. А вот осенью наступает моя очередь — всемирная неделя поздравления всех тех, чьё имя начинается на…       А-а. Ну, можно было, на самом деле, и без таких лирических отступлений.       Василиса, округлив глаза, резко прикрыла себе рот ладонью, проскользнув взглядом с одного на другого, а потом и вовсе полностью спрятала лицо.       Он повернулся на Колю с немым упрёком, и тот в ответ деланно-недоумевающе пожал плечами. — Ты уж прости, — вполголоса сообщил ему Левитан, протяжно вздохнув. — Понимаю, такой удар — я и сам бы с трудом пережил. Видишь, как тяжело дались мне эти слова — не каждый день лишаешь своего близкого друга возможности получить хоть каплю внимания от противоположного пола.       Завершается этот парад лицемерия натужным всхлипом.       Да он просто ржёт над ним втихую. — Обхохочешься, — мрачно откликнулся Костя, всё так же, полушепотом, и Коля на подобный выпад разве что крайне энергично закивал. — И вообще, не прибивайся, у тебя полное имя на другую букву начинается. — Мне не остаётся ничего иного, — с полной серьёзностью заявил Левитан, состроив скорбную мину. — Составляю тебя компанию только ради того, чтоб ты не умер от одиночества.       Костя закатил глаза и втихаря наступил ему на ногу. — Тсс, — Левитан приложил указательный палец к губам и кивнул в сторону Василисы. — За сим, если позволите, откланиваюсь — увы, я без попкорна.       Да-да, почти ласково бурчит он ему в ответ. Вали уже.       До того издававшая какое-то смутное полупищание на ультразвуковых волнах Вавилова, обречённо выдохнув, распрямила плечи и с мрачным лицом уставилась в землю.       Да ничего страшного-то и не произошло — не успел он её в этом убедить, как Василиса, решительно протопав десять шагов в его направлении, так же решительно остановилась и замерла на месте, не поднимая глаз. — Простите, пожалуйста, — еле слышно пробормотала она, ещё ниже сгибая шею. — Я-я ещё не научилась… Не полностью научилась вас различать. Т-только до тех пор, пока вы не начнёте разговаривать — должна была подождать, а не так бесцеремонно… — Да всё в порядке, — попытался как-то легко и безмятежно выдавить из себя Костя, но тон вышел несколько тусклым и вовсе не убедительным. — То есть: всё правда в порядке, Василиса, не беспокойся.       Наверное, этого было мало — по крайней мере, глаз от земли Крио-магесса так и не оторвала и выглядела так, будто случайно всмятку переехала на карете целое кошачье семейство. — Знаешь, Коля вообще первые три месяца нас случайно путал, — с коротким смешком поделился Чехов, попытавшись изобразить мало-мальски пристойную улыбку. — А следующие три месяца — специально.       Вавилова ответила коротким хмыканьем, в котором только отдалённо угадывался намёк на что-то положительное — растерянно сцепив руки в замок, Костя выдавил из себя ещё пару успокаивающих фраз и протянул коробку обратно. — Я ничего не скажу, забуду и всё такое — а ты просто вручишь лично в другой раз, — он делает паузу и неуверенно добавляет: — Хочешь, я сейчас его позову? — А-а, нет-нет, оставьте, пожалуйста, — и в него буквально воткнули несчастную коробку, которая сама, казалось, хотела бы уже давно свинтить из эпицентра этого кошмара, — я-я только… Только вы поймите… И не подумайте… Я к вам — как… Как к — как к брату!       …как к кому?       Кажется, весь спектр скептицизма крайне невовремя отобразился у него на лице, отчего Василиса засопела и покраснела ещё сильнее и, махнув рукой, издала короткий, посипывающий звук. — В-вы меня поняли. То есть как — как к товарищу. Как к коллеге. Как к сотруднику. Как к… — Я очень сильно тебя понял, Василиса, — севшим голосом добавил Костя, проморгавшись. — Как к младшему лейтенанту, да. — Мгм, — согласилась Крио-магесса, кажется, толком и не расслышав, на что она соглашается — опасное, между прочим, среди некоторых лиц дело. — Извините ещё раз. Пожалуйста, заберите — уберите это с глаз моих — ой, то есть, пожалуйста, возьмите и хорошего аппетита и приятного дня…       Он задрал голову повыше, как следует рассмотрев тёмно-звездный небосвод. — Ага, — многозначительно выдавил из себя Костя. — Ну, доброй ночи?..       Энергично покивав, Василиса, словно только и дожидалась этого момента, улепетнула со всей ног к себе в палатку — точнее, вначале она попыталась соблюсти что-то вроде привычного шага, но через минуту, обхватив голову и тихо что-то приговаривая, почти что сорвалась на бег.       Мда уж.       Он вздохнул, развернулся на каблуках — и встретился в вперившегося в него невидящим взглядом Васю.       Еклмн. Ещё этого не хватало. И каким ветром его принесло… — Это не то, о чём ты подумал, — выдал он, сразу же отметив, что выбрал одну из самых убогих фраз для подобных ситуаций — Вася, поморгав, закивал и ничего ему не ответил.       Ну-у… Переубеждать его не было никакого смысла — по его собственному скромному опыту, это было, во-первых, бесполезно, во-вторых, только бы усугубило сомнения, придав его речам нотки какой-то оправдательности — поэтому, забив на происходящее, Костя равнодушно прошёл мимо и завалился обратно в палатку.       Вот так и выходи подышать свежим воздухом. Да он отсюда больше ни ногой.       Вася вернулся минут через пять-десять, когда он уже успел переодеться, всё так же о чём-то немо размышляя; сбросил обувь — опять — прямо у входа, так, что утром один из них точно об эту баррикаду навернётся — сел за стол, встал, походил туда-сюда, ужасно топоча, снова сел — повернувшись лицом к тенту палатки и накрыв ухо подушкой, Костя попытался заснуть.       Через ещё пять минут брат всё-таки плюхнулся на постель, грузно от приземления этого снаряда застонавшую — и стал ковырять его своими вздохами.       …ну твою ж…       Поджав губы, он развернулся и вперился в брата устало-недовольным взором, на который Вася совсем никак не отреагировал — выковырял у себя что-то из-под ногтей и мешком осел на краешке койки.       Он не бесчувственный вовсе — он наученный горьким опытом. Сейчас, пройдёт буквально минута —       резко распрямившись, Вася уставился в одну точку, а после, через несколько считанных секунд, поднял голову и с самым серьёзным выражением лица, которое только мог придумать, спросил: — Погоди. Ну, если размышлять логично — если она к тебе относится, как к брату, то, получается, и ко мне?..       …Чего и следовало ожидать.       Закатив глаза, Костя очень шумно засопел носом.       Ну и где в этих рассуждениях, простите, была логика? — Нет, — многословно сообщил он, утыкаясь поглубже спиной в изголовье кровати. — Ну как нет, если… — Ну вот так нет. Ты чего ко мне с этим пристаёшь — иди у неё сам и спроси. — А может, ты спросишь?       Вася посмотрел на него щенячьими глазами.       Мгм. Куда там. Очами бродячей одичавшей чихуахуа. — Нахера? — чрезвычайно вежливо полюбопытствовал он, пока рядом не было никого, кто захотел было отвесить ему за такое подзатыльник. — Просто, — как-то потускнув, буркнул брат, отвернувшись.       Всё у него, блин, просто. — Ну, знаешь, — спустя удушающую паузу дополнил Вася, вглядываясь в свои же ботинки, неосторожно сброшенные у самого входа в палатку. — Я…       Я-я. Ну что, «я»? Рожай уже. — Я просто думаю, что, может, она так как-то наме- — Да не намекает она. Мозги включи, пожалуйста. — Не выключал. — Незаметно. — Огроменное тебе спасибо за помощь.       Бросив в него этим камнем, Вася резко дёрнул на себя одеяло и, развернувшись и полностью укутавшись в свой шерстяной кокон, начал сопеть с усердием гусеничного трактора.       Костя постарался эту симфонию игнорировать — до тех пор, пока брат не стал гундеть ещё громче, очевидно, всем своим видом и особенно повернутой к нему пятой точкой говоря о своём величайшем негодовании. — Ну чего тебе, — со вздохом сдался он, и кокон тотчас же радостно развернулся. — Так вот, — с широкой улыбкой заявил Вася, не скрывая своей довольной рожи. — Мне, получается, подарок подготовили?       А-аргх.       В общем, так дело всё и кончилось — пришлось больше для галочки поубеждать Васю, что никто никаких родственных связей не подразумевал, хотя он сам уже давно в этом убедился и прикидывался несчастным больше для вида; и вообще, отвянь, пожалуйста, спать охота — ну и в конце на него начали натягивать какое-то жалостливое одеяло из сочувственно-издевательских фраз по поводу отсутствия у него дамы сердца.       Да он как-нибудь, знаете, переживёт, что ли?       Это всё Колино дурное влияние — по крайней мере, до встречи с ним свои увлечения старшеклассницами брат хотя бы хоть как-то прилично скрывал и держал их там же, где и всякие… Неважно. — Красивый цвет, — внезапно доносится откуда-то слева, и Костя, приподняв одну бровь, с любопытством всматривается в тотчас же оборвавшую себя же Василису. — Ам, — поправляет она, неловко отведя взгляд. — У лепестков... цвет красивый. — Да, пожалуй, — растерявшись, протягивает он, пытаясь разглядеть что-то в этой мельтешащей пестроте. — Подходит под твой костюм.       Э-э, это вообще можно было назвать костюмом? Ну, не броня же, в конце концов — Василиса, что-то приглушенно промычав, кивает головой.       Восхитительные высоты диалога. Лучше некуда. — Как твой день прошёл? — предпринимает он ответную попытку в коммуникацию, и Василиса, вдохнув так, будто бы собирается протараторить заранее заготовленный текст, медленно и тихо бросает короткое «всё хорошо, спасибо». Спустя секунду, спохватившись, она повторяет его вопрос, и он тоже выдаёт взамен что-то эквивалентно бессмысленное.       Просто кайф.       Он испытывает некоторое желание смыться отсюда поскорее — ну не особо он общительный, блин, человек, ну что с него взять — но, наверное, как-то неловко это будет и неудобно. Нужно что-то придумать в качестве весьма правдоподобного оправдания, потому что она явно заметила, что по пути сюда он не особо торопился.       Обед уже давно закончился, а ужин ещё не начался. Воду выключить он нигде точно не забыл. Собаку кормить не надо, и вести к ветеринару — тоже. Идеи стремительно кончаются. — А-а ты с какого-то задания? — ошарашив его, любопытствует Крио-магесса, со скромной улыбкой поднимая взгляд. — А-а… Нет, нет, я просто вышел прогуляться. У меня там камера стояла, вот я её и забрал. — Камера?       Он натянуто усмехается, спрятав руку за шею. — А, да. Я хотел поснимать, что тут в обычные дни происходит — знаешь, всякие там… Животные. Птицы.       …ну да. Животные. Птицы. Архонты. Предвестники. — О, — коротко отзывается Василиса, стянув губы в тонкую-тонкую улыбку. — Получилось? — Типа того, да. Я потом всё склею, посмотрите. — Склеишь? — А, — он наклоняет голову и, не зная, куда деть руки, оставляет их на том же месте, застыв в нескладной позе. — Да, мне подарили — ну, оставили ненадолго одну новую камеру из Фонтейна. Съёмка до шестидесяти шести часов, кстати, что очень круто — у нас такие тоже делают, но стоят, как почка, а я пока на такое деньги выбрасывать не готов — ну, если бы я в каких-то конкурсах участвовал, наверное, был бы смысл, но вообще — нет, зачем деньги тратить.       …и зачем он так разбазарился. — …в общем, да, наснимал материала, а там такие настройки, что видео можно будет с карты памяти на табулятор перенести — ну и поколдовать со служебными мониторами. У меня друг занимается системами наблюдения, ему приходилось уже важные куски нарезать — он мне поможет смонтировать. Ам-м, то есть, я хотел сказать, что мы возьмём из…       …и ещё вдобавок накидал всяких сложных фраз. Надо, наверное, как-то подетальнее объяснить — — Нет-нет, — прерывает его Василиса, сложив руки вначале в молитвенный жест, а потом, будто пораздумав — в замок. — Я поняла, что ты имеешь в виду. Я видела… похожие вещи.       На этих словах она как будто бы немного мрачнеет. — О, — коротко отзывается он, перебирая в голове варианты возможных продолжений. — Тоже работала с таким, да? — А-а… Видела, как работают, — коротко отвечает она, судя по всему, не имея никакого желания распространяться.       Между ними вновь начинает задыхаться неловкая пауза. — Хочешь, — предлагает он из чувства полного отчаяния, тотчас же отчитывая себя за свои же слова, — я могу тебе что-то из этого показать? — М? — Василиса приподнимает брови и пару раз моргает. — А можно? — На этой мал… На этом чуде техники — да.       Василиса очень сильно прищуривается, пиля его сомневающимся взглядом. — Клянусь, можно- — Ты называешь свою камеру «малышкой»?       Кхм.       Нет. — Не совсем. — А как тогда? — продолжает любопытствовать Василиса, хитро улыбнувшись.       …а он думал, что она невинная овечка. А оно вот как повернулось — хотя, что он там думал. Пару раз Василиса нет-нет да и скалила зубки — и это выглядело не то, чтобы негармонично — но как-то очень удивительно в сравнении с её обыденным поведением.       Что-то во внезапной насмешке или беззлобной, но подтрунивающей иронии было не то, чтобы отталкивающее — незнакомое и неизвестное, как когда видишь своего преподавателя за стенами учебного заведения, в растянутой пижаме и с полным хаосом на голове. — Ладно, — тихо признаётся он, ощутимо покраснев. — Называю, но это не потому, что я кого-то так ещё называю — и не в том смысле, что… — Пхах, — и Василиса поспешно прикрывает рот ладонью, выглядывая одними тепло-насмешливыми глазами, которые постепенно темнеют. — Прости, не хотела тебя обидеть. Это мило. Я — я тоже так делала. У меня был телеавтограф такой — он зависал, и я ему говорила что-то типа «не надо, мой милый, пожалуйста»…       Она издаёт короткий смешок и отводит взгляд вдаль, словно бы вспомнив о чём-то неприятном. — Это здорово, — приободряет её Костя, наконец расслабившись. — Ты давно рисуешь? — О, о, нет, так, лет… — она о чём-то задумывается и, заведя ладонь за ухо, облизывает губы. — Лет пять, наверное? Или меньше. Не помню точно, если честно.       Вавилова задумчиво вглядывается в него, но немного — сквозь него, пытаясь нащупать какое-то продолжение мысли. — Н-не буду просить тебя показать, — неловко сообщает Костя, слегка сдвинув брови к переносице. — Ты не подумай, нет, мне интересно и всё такое — но я не хочу нарушать твои личные границы.       Её глаза чуть расширяются с заметным удивлением.       Ну да, ну да. Кое-кто им репутацию знатно в этом вопросе подпортил — ни слово «личные», ни слово «граница» Васе вовсе неизвестны. Про «свои вещи» в их доме можно было забыть, потому что всё, что было «своим», в лучших традициях новоявленных политических движений, тотчас же становилось «общим» — родителям приходилось подбирать максимально одинаковые подарки, и даже тогда этот бесячий говнюк умудрялся жаловаться на то, что ему, видите ли, больше нравилась машинка «синего цвета».       Про «границы» и вспоминать не хотелось — самое главное, понятие это было растяжимое. Однажды он подначил его уехать из университета на последней электричке, укачивающей после многочасовых занятий своим равномерным «чух-чух» — и, конечно же, проспав свою остановку, они доехали чуть ли не до Заполярного. Притом уснул только он, за день до этого готовя доклад за двоих, к которому Вася, как он сам говорил, «всё равно приложил свою руку» — ну да, расписавшись на моем титульнике, как ни в чём ни бывало. Так что может, брат и не проспал, а намеренно не стал его будить. В итоге обратный билет можно было взять только на утро, но тут вырисовывалась проблема: кошелек они удачно в той же самой электричке и забыли, а та уже отчалила в депо, на прощание даже не помахав белым платочком. У него опять возникали подозрение, что и деньги Вася прошляпил нарочно, потому что любил искать тебе на жопу приключений — а одному, видите ли, в этих приключениях участвовать было очень скучно. Он сразу активировал свои слабо работающие нейронные связи и предложил зацепиться сзади и проехать зайцем, но Костя благоразумно отказался, аргументируя своё решение тем, что их либо сдует нафиг через пятнадцать минут, либо на подъезде к столице арестуют за милую душу.       Пришлось искать деньги другим способом: пока Вася стремительно устанавливал беседы с жителями Заполярного, которые начинались с его бодрого «доброго утра» и им же и заканчивались, он сам выцепил какую-то бабушку и взялся помочь ей отнести пакеты с картошкой до дома. Бабуля выглядела так, будто вместе с картошкой занесет домой и их самих — вроде обычная щуплая старушка, а внутренние ощущения были именно такие — но Вася уже на эту авантюру согласился. Заодно город посмотрят.       Посмотрели, блин, на свою голову. — Я думаю — нет, я просто сам иногда сталкиваюсь с тем, что кто-то просит показать, потому что им интересно — а для меня самого ещё сыровато, вот. Не потому, что я как-то кому-то не доверяю... Ну и мало ли, может, для тебя это что-то личное — в душу нужно лезть, когда тебе дверь туда откроют, а не грязными ботинками с непротёртой подошвой.       Выдал, что называется, вселенскую мудрость.       Мда. — Спасибо тебе, — Василиса убирает руки от лица и, кажется, слабо, но искренне улыбается. — Я правда — правда порой стесняюсь. Но я рада буду показать позже — стесняюсь не потому, что как-то плохо — немного… — Личное? — подсказывает он, и девушка с благодарностью кивает, светлея. — Понимаю. Но, если что, я сам тебя пригласил, так что можешь глянуть — если захочешь, конечно. — С удовольствием.       О. О. Вау. Неожиданно, но приятно — честно и открыто, без лишних слов и вычурного предвосхищения — чем-то напоминает опытного учителя, непредвзято готового оценить твою работу.       Сообразив, как им разместиться, Костя предлагает ей сесть на свой предварительно снятый пиджак, но Василиса, помотав головой, настоятельно отказывается и предупреждает его, что он так простудится, а если он простудится — он же знает, что тогда будет?       Конечно, знает. Любава уже угрожала болезненными уколами в одно место. Страшная женщина.       Кое-как, но вопрос они разрешают, найдя какой-то сухой и обломанный лист пальмы в кустах, который, кажется, ещё пыльнее, чем сама земля, но хоть выглядит пристойно — и, старательно пряча камеру до тех пор, пока он не удостоверится в благонадёжности показываемого, — не дай Царица попасть на тот самый эпизод — Костя включает небольшой отрывок из записи, где на закатном небе росчерками пролетают две крупные, алые птицы — ветка тяжело проваливается под их весом, когда те присаживаются на неё, что-то звонко щебеча между собой — кадр плавно опускается вниз под мерные щелчки автоматического штатива, и в ряби воды последние солнечные лучи рассыпаются поблескивающей золотой пыльцой — ничего особенного, на самом деле, сплошная статика, но — на фоне простукивают чьи-то шнурованные чёрно-зелёные ботинки с полосато-шахматной подошвой, преследуемые кружащимися вокруг босоножками, переплетенными лазурными лентами и покачивающимися браслетами на лодыжке — они вытанцовывают какой-то смешной полукруг, едва не спотыкаясь, но быстро восстанавливают равновесие с чужой помощью — картинка снова затихает, издалека донося какой-то высокий и недовольный писк.       Покружившись, крупный пожелтевший лист, выписав в воздухе пируэт, ложится на потрескавшуюся землю.       Достаточно избито, но символично. Наверное.       Краем глаза он наблюдает за её реакцией — Василиса внимательно всматривается в узкий монитор, почти не моргая, кое-где одобрительно, наверное (?), покачивая головой — ы-ы. Ну, наверное, ей нравится? — Очень красиво сделано, — наконец выдаёт она свою оценку, и плечи с облегчением опускаются. — М-м, да. Спасибо.       …аргх. Он может там, ну, например, выдать чуть более благодарную реакцию? — То есть… Спасибо большое, — поправляет себя он, нервно поправив воротник.       Василиса кладёт голову на колени, поворачивается к нему и тихо смеётся.       Они сидят достаточно близко, чтобы можно было хоть что-то разглядеть в квадратике этого монитора, и видно, какие ровные и аккуратные её передние зубы. Похожа на мышку — да, блин, никогда не рассматривал он мышей так близко и вообще — — Ну уж, прям большое, — добавляет она, прищурившись. — Я не очень в этом разбираюсь — честно, в кино ходила, пожалуй, раза два… или три. Точно не помню. Но выглядит правда красиво — у тебя есть вкус. Я думаю… Не знаю, релевантно ли моё мнение, я ведь совсем не разбираюсь — но я думаю, что тебе стоит этим заниматься.       Он кивает ей с улыбкой в знак благодарности — наверное, стоит добавить ещё парочку слов, но, блин, каких — резко щёлкнув и затарахтев, аппарат перетащил кассету на второй слот, перетянув старую ленту — — Ой, — с неловкой улыбкой сообщает он, стараясь одной рукой придержать камеру, а второй — поспешно выключить порывисто сменяющиеся кадры, которые ещё и сопровождаются наложенной музыкой, — это старая запись… В Фатуи был конкурс — типа там покажите всю силу и мощь снежнайской армии, и я…       Конечно, новомодная аппаратура, на которой он решил протестировать свои старые материалы, наотрез отказывается выключаться и прям горит желанием показать Василисе все чудеса милитаризированной техники — да, это что-то в духе рекламного ролика, только немного хуже… Скажем, угрожающего рекламного ролика?       Под звучный грохот шагов проходит канонада офицеров в форме, бойко проделывая все маневры под звучный инструктаж — а, да, это было в Свят-Софийске, во время масштабных учений, там, в целом, и Васю разглядеть можно, если взять микроскоп и вглядеться в сотню одухотворённых лиц —       ай, какая же шумная эта запись.       Сдавшись, он просто откладывает камеру в сторону, и та продолжает бухтеть агрессивные лозунги. — Это коллективная работа, — пытаясь исправить положение, добавляет он, неловко прикусив нижнюю губу. — Каждый отряд должен был сделать свой кусок, и я-я, соответственно, тоже приложил руку. Я-я изначально хотел заснять мирные будни, но сказали, что…       Из камеры доносится бойкий звук выстрела, и Василиса, обречённо вздохнув, смотрит куда-то сквозь него. — Эт-то сейчас закончится, — с нервным смешком добавляет он, быстро стягивая с себя пиджак и зашвырнув его на визжащий динамик. — Она немного глючит, но через пару секунд прекратит, обещаю.       …незабываемый опыт. И зачем только он вообще решил чем-то поделиться. «Второй отряд — самый передовой отряд среди всех подразделений Фатуи», — гордо сообщает камера. — «Нашими достижениями в сфере имплантации и реабилитологии мы обязаны нашему лидеру, несменному и неповторимому господину Дотторе».       …пиздец.       …может, разломать её с концами?       Василиса, как-то шумно вздохнув, замирает и, сделав большую паузу, напряжённо выдыхает, неотрывно глядя в то место, откуда продолжает вещать поставленный дикторский голос. — Это уже не я делал, — обречённым голосом повторяет он, на всякий случай крепко стукнув камеру.       Выплюнув заговорщическим мужским голосом своё «я, несомненно, весьма польщён возможностью лично продемонстрировать вам настоящую вершину прогресса», аппарат гудит и наконец затихает.       Нервно посмеявшись, он добавляет что-то в духе «о, они позвали самого Доктора для записи. Не думал, что он согласится», но, кажется, эта фраза во-о-о-обще никак не исправляет ситуацию и выкапывает ещё пару метров в его могиле.       …на самом деле, он не в курсе, что случилось на самом деле — просто Василисе не очень нравится Фатуи как организация или что-то в этом духе? Достаточно странно, учитывая, где она находится, но она и командира добрых три месяца шугалась похлеще, чем он сам от Васиных «сюрпризов», так что —       мда. Никак не отреагировав на его тщетные попытки разбавить атмосферу, Крио-магесса, продолжив рвано вздыхать, сфокусировала взгляд в одной точке где-то на земле, опустила руки и что-то шепотом пробормотала.       Изогнув губы в неловкой улыбке, Костя постарался вслушаться — да, правда, не врали, говорит она порою правда очень тихо, но ничег- — Извините, — наконец выдала она, наклонив голову и спрятав руки за шею. — Извините, пожалуйста, это из-за меня, извините…       …должно быть, он ослышался. — Василиса, — натянуто улыбнувшись, пробормотал он, попытавшись — а, черт, он совершенно не в курсе, что в таких ситуациях нужно делать, — тут, как бы, я-я налажал и — — Извините, — повторила она, ещё сильнее сжавшись и обхватив себя руками за плечи. — Извините, это из-за меня… — В-василиса, — ещё раз повторил Костя, на всякий случай осторожно приподняв руки. — Ты ни в чём не виновата, ладно? Я н-не совсем понимаю, в чём дело, но хочешь, мы — мы выбросим эту камеру… или кассету куда подальше? Сама её выкинешь, ладно?..       Она не обратила никакого внимания на его предложение и продолжила просить за что-то прощения, звуча ровно и монотонно, будто запись с пластинки на каком-нибудь экзамене, равнодушным тоном зачитывающая строки, что предрешат чью-то жизнь по крайней мере на пару лет вперёд: качнулась вперёд-назад, сцепила руки и продолжила шептать всё те же вариации извинений, будто и не обращая на их смысл ни малейшего внимания —       отшвырнув пиджак куда-то вправо, он подрагивающими пальцами достал послушно выпрыгнувшую в ладонь кассету — и, развернувшись, протянул ей руку —       и Василиса, вздрогнув, сжалась ещё сильнее и скрестила руки над головой.       …       …её что — её кто-то?..       Он резко поднимается, встаёт и отходит на несколько шагов назад.       Василиса, помедлив, осторожно приподнимает руки и поднимает на него полупустой взгляд. — …прости, пожалуйста, — наконец выдыхает она после долгого молчания и, помогая себе рукой, поднимается, отряхнув юбку и вперив взгляд в пол. — Я-я… М-м… Прости.       Ещё одно «прости» и он, пожалуй, пойдёт искупать эту несчастную камеру в ближайшем океане. — Нет-нет, это ты меня прости, — он перебирает руками и, наконец найдя им применение, пихает куда-то за спину. — Я не хотел.       …она, медленно кивнув, растерянно водит глазами вправо-влево, молча перебирая губами. — Пересчитываю предметы, — наконец объясняет она, с силой потерев виски. — Говорят, что помогает, но на самом деле — на самом деле не помогает. Полный бред и чепуха.       Василиса коротко и тускло посмеивается, продолжая избегать его взгляда.       Необъяснимый страх парализует голосовые связки и заставляет, не отрываясь, следить за поникшей Крио-магессой, медленно раскручивающей пуговицу где-то у шеи. — Т-ты в порядке? — осторожно интересуется он, всё ещё не подходя ближе — обречённо выдохнув, Василиса сильно жмурится и ещё пару раз шумно вдыхает. — А, — с еле слышным смешком отзывается она, пройдясь ладонью по лицу так, будто бы попыталась снять с себя какую-то прилипчивую маску. — А, прости, прости… Я… Я не хотела так реагировать — прости, пожалуйста. От меня нет никакого толку, я всё только порчу, т-только создаю лишние проблемы. Да и, пожалуй, моя работа здесь закончена, правда? Кажется, больше ничего делать не нужно, — ещё раз повторив сухое «не нужно», Василиса, прикрыв глаза, попыталась глубоко вдохнуть, но безуспешно: она приоткрыла губы и, почти что задыхаясь кислородом, начала шумно и прерывисто глотать воздух.       Блять, блять, блять…       Это похоже на паническую атаку? Это паническая атака?       Да что это такое, еб вашу ж мать?       Сухой стук зубов от подрагивающей челюсти — Василиса сильно прикусывает нижнюю губу и, сползая прямо на землю, обхватывает руками колени, предварительно помахав ладонями в воздухе, словно предупреждая его не приближаться.       Она полностью прячется, как улитка в раковину, и сверху виднеется только распушившаяся тёмная макушка. — Бестолковая и бесполезная, — глухо доносится откуда-то снизу. — Бесс-столковая и бесс-полезная. От меня только вред и всякие... Убытки. Все с кем-то общаются, у всех есть какие-то старые друзья — а у меня ничего нет. Кажется, что я ломаю всё, что у меня есть — я и это, т-тоже, наверное, сломаю…       У него в голове — картотека: как бы поступил Коля? Наверняка бы бережно присел бы рядышком, подождал, пока человек договорит — а потом, поглаживая его по спине, отвлёк какой-нибудь ироничной шуткой в свою же сторону, вызвав истерично-захлебывающийся, рваный смешок; как бы поступил Вася? Да что там этот дурень придумал бы — он всё равно может составить их портреты только из воспоминаний, а потому — Вася бы щёлкнул его по носу, зажал бы в объятьях и не отпускал, сколько бы он ни брыкался, пока наконец не утих бы — и только тогда брат, кажется, тоже с глазами на мокром месте, что-то бы как всегда, блин, ворчливо пробурчал —       как бы поступила Катя? Сразу же бы стала неловко, но бойко хлопотать, предлагая на выбор всё, начиная от носового платка и заканчивая столичным поместьем, что вызвало бы тоже лёгкую улыбку и чуть подуспокоило бы — как бы поступил Алексей? Наверное, выслушал бы до самого конца, постаравшись попутно привести человека в чувство, а потом бы рационально, но мягко расставил бы всё по своим местам — как бы поступила Любава? О, Любава бы ворчала, неутомимо ворчала бы, но всё равно бы осталась рядом, обругав весь белый свет на чём белый свет стоит — а как бы поступил Володя? Постарался бы сесть с человеком, но не рядом, а напротив, соблюдая дистанцию — и тихо, но бережно бы его успокоил непривычно-согревающими интонациями, спокойными, как море в штиль — а как бы поступила Наташа? Нахмурилась бы и сжала губы, точно, немного пугающе и очень жестко — а потом бы сразу предложила эффективных решений проблем, от которых тебе бы сразу захотелось все эти проблемы от греха подальше спрятать — а как бы поступил их командир?.. (…он сидит на скамейке у их центральной базы, что в столице — и сидит он в обычном чёрном костюме, совсем-совсем непримечательном — смешно: отец ходил в нём на праздники, и когда-то он влезал обеими ногами в одну штанину, а сейчас он ходит в нём на поминки, и костюм ему как раз. нет, ложь — костюм ему чуть-чуть свободен. не дорос ещё, да и не дорастёт никогда до отца. уже не перегонит. да и на поминки они сегодня не успеют, да и дата не круглая, че с неё взять-то… Вася говорит, что бред это, носить чёрное тогда, когда они даже никуда не едут — зачем ты будешь приходить в наше классное, уютное место, над которым все так старались, и портить настроение — ну ты что, думаешь, они и так не знают? Знают. Знают, потому что в этот день, хоть и стараются всячески это маскировать, всё равно добрее, теплее и осторожнее с каждым словом, будто бы его вырастили в изолированной теплице, и от лишней фразы он раскрошится, покроется гнойной коррозией и нахер сгниет там же на месте — да нет. Он не на них злится, а на себя — это всего лишь отблеск речей Васи о том, что ему ничего толкового не доверяют — ну и правильно делают. Вася, блин, только всё им испортит — да нет. Он не на него злится, а на себя — потому что наконец-то хоть в чём-то Вася оказался гораздо мудрее и выносливей. Че за дела, так-то? Почему он так хорошо это пережил — да нифига, на самом деле, не хорошо, и его не это бесит, а другое: кажется, будто брат на самом деле загружает маму своими лишними просьбами и какими-то особыми требованиями на ужин, блин, иди и сам приготовь — а на деле-то он отвлекает её от тех мыслей, что их всех, поодиночке и только в компании с самим собой, преследуют — кажется, будто бы брат на самом деле вообще не парится, проводя кучу часов в каких-то мутных компаниях, будто ему заняться нечем — а на деле, сука, он, идиот, один шатается иногда — взглянешь, а этот дебил круги по двору наворачивает только для того, чтобы домой заявиться с такой счастливой рожей, будто бы им миллион моры в лотерею выиграл — кажется, будто бы брат на самом деле без причины постоянно докапывается, потому что ему, видимо, жить надоело, или хер поймешь, что ему там в голову взбрело опять, что так неймется — а он, сука, поддерживает его так, значит. Ты вот, Костя, злиться будешь — зато грустить не будешь. Логичный ты, погляжу, дохера прям. Он говорит ему «ну ты и ебаный клоун, конечно же», и брат в ответ говорит, что сам он — и дальше и дальше куча нецензурщины, которыми они друг в друга бросаются, потому что если Коля услышит — ещё ладно, так, слегка прилетит, но несильно, сам блин, ветеран-матершинник, это он только в присутствии девочек не выражается — но если услышит Короленко, им пи… капут. Ну типа. Да даже не будет он ругаться, просто посмотрит так протяжно-разочарованно, что самому иди и отмаливай грехи три часа подряд за то, что святую душу обидел — и реально святую, потому что на месте Алексея он бы ругался напропалую. Ну не, не ругался бы, всё равно стрём, но, блин, короче — да, было бы у них в Отряде немного по-другому, если б не заселили его порядочные лица, дворяне и беспринципные ловеласы. Тьфу. Да и какая, собственно говоря, разница. Ему одно хочется сказать: да ты ж, сука, ну прекрати, пожалуйста — тебе плохо, мне плохо, и ничего мы с этим не сделаем — но давай, пожалуйста, плохо будет вместе, может, это плохо пополам поделится, я не знаю, может, с ним что-то да сделается, но хватит строить из себя героя — блять, Вась, да ты уже герой. Я так не смог, наверное, тряпка, мямля, размазня, слабак — да так плевать, если честно - отец у нас с тобой один на двоих был. И я тоже по нему скучаю. …вот и сидит он, как в дешевой мелодраме, под такт накрапывающего дождя — ну и аккомпанемент, спасибо, не надо — кто-то скребется за дверью, и тихий мужской голос советует короткое «не нужно» — перед ним вырастает большая-большая, чёрная-пречёрная, как из городских легенд, тень, и он даже не поднимает головы — тень садится рядом, но в отдалении, на другой край этой несчастной скамейки, свидетельницы этого сопливого позора — тень протягивает ему ладонь в когтистой, поверху бронированной перчатке какой-то бережно переплетённый выцветшей алой бечевкой конверт со сломанной печатью, треснувшей ровно пополам — Костя берёт конверт вдрогнувшей рукой и его разворачивает. «Дорогой командир!». Сука, сука, сука… «Вы, наверное, прозябаете где-то там в Заполярном? Ай, да ладно вам — вижу аж отсюда, как вы улыбаетесь. Вы к нам на празднование юбилея Отряда чего не заглянули? Выписано вам, по указу, штрафных рюмок: десять штук. Это всё, собственно говоря, что у нас и осталось — всё остальное то раздербанили, то выпили, то, как правильно говорится, удобрили нашу землю первоклассным пятидесятиградусным химикатом. Вы только потом не говорите Ксюшке, отчего у нас фиалки в горшке сдохли. Я что пишу: прибыли ваши старые друзья, те самые, что нам кислую рожу периодически кривят. Ну, я с ними посидел, побазарил — как надо, добазарился. На Новый год отправляемся всем А-шным составом, да и этих хиленьких Б-шек я с собой прихвачу, не жалко. На десять-двадцать человек больше, на десять-двадцать меньше — кто ж там заметит. Славка-то у нас всем быстро на уши лапши навешает. Руслан передавал, что у него дочка родилась! Малышка совсем, вас приглашали на семейный ужин, говорят, соберут гурьбу, что очередь от дверей до самого Мирска стоять будет! Вас, значит, никто и не заметит — а если заметит, мы вас в горшок спрячем. Большой горшок обязуемся, значит, раздобыть. Ну и я похвастаюсь, а вы, пожалуйста, сделайте сейчас очень гордое лицо. Сделали? Отлично. Нет, вижу, недостаточно гордое. Ещё, пожалуйста. Во-от, теперь самое то. Слава Царице, вы меня сейчас не видите — во-первых, улыбаюсь во все тридцать два, во-вторых, вы бы мне такой взгляд отвесили, что я там бы сразу и увольнительную подписывать стал, а Светка б взбеленилась, как давай меня отсчитывать, что они без меня пропадут… Ну, ладно, Светка бы сказала мне «вперёд и с песней», она-то у нас тоже на место командира метит! Вы, кстати, подумайте — я-то, в целом, и не против ей какую-нибудь миссию-то и подкинуть, пусть порадуется. Ай, обратно к гордому лицу, а то у вас оно немного облезло. Мои двое-то поступили, представляете? Шучу я, шучу, верил я в них, как в самого себя не верил — (Убери письмо, Костя. Намочишь же). …они у меня такие молодцы, оба причём! Ну, это Алёнки заслуга — моего вклада там процентов десять, и те отвечают за легкий привкус шила в одном месте. Ну а как без него, без шила-то? Я вот о чём хотел сказать: поступили. Поступили! Пишу, клянусь вам, чуть ли не со слезами (гордости, конечно же!) на глазах. Они столько меня о вас расспрашивали, не представляете, от скольких ножей я в процессе увернулся — зато, знаете ли, заинтриговал! Миссия выполнена успешно. Я не то, чтобы вам на что-то намекаю, но вот три годика пройдет, а вы их, может, экстерном на практику? Я их загоняю — несильно, но загоняю, они у меня лучшими снайперами в поколении вырастут. Лучше, чем их отец. …с малых лет к винтовке лапки тянут, и это не потому, что я её где попало оставлял. Нет, я её, строго по регламенту, оставлял только у нас на базе под семью замками и семью печатями. Я только иногда её им показывал, только с холостыми и только под присмотром. И в тир водил. И на стрельбище. И, в общем-таки, я шучу, конечно же. Решение всегда за вами — и за справедливостью. Я ужасно рад, что у нас в Отряд всяких там Высоколобных и Многозванных не берут за просто так — а то наслышан, какая дичь, бывает, на других местах творится. За вас не отвечаю, а за справедливость сам скажу, в залог — собственную честь, чин и армейский жетон. Они точно справятся. Потом, представляете, будут под моим командованием — а они только-только до свободы дорвались, глупыши мои. Ничего, я обещаю не зверствовать. Но если возьмёте — то только ко мне, хорошо? С безмерным уважением, тремя поклонами до земли и приветом с Вольных земель, ваш … Кирилл Чехов, майор подвзвода А, гордый офицер лучшего на свете Первого Отряда. Кавычки закрываются. …стеклянная гирлянда, заряженная Анемо-элементом, блестит на засыпанной снегом ёлке и, раздуваемая холодным западным ветром, жемчужной радугой переливается — пастельный алый, нежный оранжевый. Жёлтый. Дождливый и неприветливый Новый год выдался — кто-то, как Валера, отпраздновал со своей семьей и ещё не успел приехать — отписывался им часа три назад, что проехали станцию в Алтынской губернии — они ещё с названия посмеялись, то ли Дно какое-то, то ли Лихоборы — кто-то, как Наташа, просидел внутри с восьми вечера и до сих пор, потягивая бокал чего-то крепкого под осуждающим взглядом Любавы, заворачивающей последние листы упаковочной бумаги в разрозненное подобие квадрата — а кто-то, как он, сидит на мокрой лавке и сам ноет. …опять метель? Или как там пелось — колючая вьюга целует ему лицо обжигающими иголками, и пара влажных полосок на щеках жжётся особенно больно. — Это теперь твоё, — говорит ему большая-большая, черная-пречерная тень в маске, и командиру, кажется, тоже невесело в этот праздничный день. Он, втянув сопли, грубо вытирает их рукавом и, не глядя, протягивает конверт обратно. — Не, — нервно хихикнув, Костя вытягивает губы в смятую улыбку. — Извини-те. Извините. Мы такое с братом не поделим. …его руку мягко останавливают, вкладывают конверт обратно и осторожно сгибают пальцы вокруг подарка. — Я знаю, что вы что-нибудь придумаете. …он давится то ли смешком, то ли слезами — и улыбается так, что обнажает верхние, сухие от постоянного сглатывания слюны зубы, которые тут же кусает ветер — что-то в солнечном сплетении толкается, сжимается-разжимается и перехватывает дыхание так, что приходится насилу вдыхать. …зачем-то перед ним извиняются. Зачем Предвестнику — Царица, Первому Предвестнику — перед ним извиняться? Зубы стукаются друг о друга, он снова шумно прочищает нос, глотая всё внутрь — и сбивчивым голосом, мотая головой, что-то бормочет. Руки сцеплены в замок на коленях, и у него нет сил поднять голову. — Я сожалею, что могу передать эти слова только таким образом, — голос, тихий и успокаивающий, заглушает в ушах даже шелест метели, — но, как бы это ни звучало… Впервые он слышит, как командир говорит с трудом, обрывая самого себя — а, точно. Для них он был отцом, а для него — офицером. …не воспринимай это как пустое утешение — я знаю, что никакие слова на самом деле не исправят случившегося. Но… Твой отец хотел бы передать тебе это письмо, а ещё — тяжёлый вдох перебивает речь так, будто бы командиру самому тяжело продолжать — он передавал, что очень вас любит, и что всегда будет за вами приглядывать. …неравномерно покачивая головой, почти что кивая, как болванчик, он рвано вдыхает и сквозь стиснутые зубы бормочет что-то беззлобное, что-то в духе «откуда вы знаете», не обвиняющее, а дрожаще-захлебывающееся — от того, как чужая рука бережно, но крепко сжимает плечо, становится спокойнее. Когда он поднимает голову, перед ним стоит уже брат. — Ты слышал? — Да, — коротко отвечает Вася, глядя на него снизу вверх. — Меня позвали. Позвал командир, то есть. — А чё ты приперся? Я-то тебя не звал. — Ну и не зови, нафиг ты мне сдался. Я сам приду. — Да пошёл ты. Вася берет его на удушающий, но несильно, позволяя выкрутиться и кулаком ударить себе куда-то в плечо — потом он садится, тыкает в бок пальцем и, воспользовавшись секундой дезориентации, кладёт его голову к себе на плечо. — Не дёргайся, а то палец в ухо засуну, — предупреждает он, глядя на ту же самую ободранную ёлку. — Я тебе палец в жопу засуну, — обещает ему Костя. — Да-да. Попробуй. Он ещё с минуту брыкается. — Ну всё, — резко заявляет брат, обнимая его за плечо. — Ты что тут в одиночку ноешь? — У тебя какие-то вопросы? — шипит он, пытаясь макушкой стукнуть его по подбородку. — Ага, — заявляет Вася спокойным голосом. — Ныть мы будем только вместе. …он кладёт конверт ему на колени, и, выдохнув, Вася притягивает его поближе).       …так бы поступил их командир.       Но какими бы крутыми ни были их методы — пожалуй, он не выдумает ничего лучше, кроме как поступить так, как поступил бы он сам —       бережно дотронуться до ладоней, которыми Василиса прикрывает лицо, осторожно намекнуть неторопливым движением к себе, чтобы она перестала растирать себе щёки до алого — снять зубами одну перчатку, не выпуская её рук из своих — и попытаться согреть.       Слабо, но верно, она начинает улыбаться, и он позволяет ей высвободить одну руку, чтобы протереть слёзы — покачивая головой, Василиса шепчет извинения, но уголки губ у неё всё-таки тянутся кверху —       можно (?) выдыхать.       Дать воды из фляжки, которую Василиса, снова извинившись, пьёт частыми, мелкими глотками, подождать, пока она дрожащими ладонями не вернёт ёмкость обратно — подождать, пока она, тщетно пытаясь заправить пушистые локоны за ухо, похлопает себя по щекам, отчего те ещё пуще прежнего порозовеют — подождать, пока она наконец не выдохнет ровно и спокойно, прикрыв глаза и неловко улыбнувшись. — Извините, то есть, извини, пожалуйста, — еле слышно просит Василиса, пока он от неловкости приподнимает брови и строит какую-то неуклюжую улыбку. — Я так не хотела, чтобы это случилось при ком-то, и вот, как по закону подлости, тебе настроение испортила… — Ничуть не испортила, — поспешно заверяет он, осторожно возвращая руки на место — а где там, собственно говоря, их место? Ладно, положим себе же на колени —       Василиса, прищурившись, издаёт глухой смешок. — Да уж, — она прыскает, крепко зажмурившись и складывая ладони треугольником у лица, запрокинув голову чуть назад, — да уж… Стыдно, ужасно стыдно — прости, я на тебя смотреть даже не смогу. — Я никому не скажу, — быстро клянётся Костя, прикладывая руку к сердцу, — обещаю. — Испугался, наверное? — Обо… Прости. Да, немного.       Ч-черт.       Он принимается беззвучно смеяться, и Василиса, спасибо всем небесам за это, смеётся вместе с ним — прилипло к языку с тех пор, как они с братом в каком-то журнале это вычитали — короче, стыд, позор, отправление на каторгу. — Теперь у тебя есть компромат, — восстановив дыхание, информирует её Костя, смахнув чёлку с глаз. — Если расскажешь Коле, а ещё и приукрасишь — мне конец. Но, кстати, я бы так и поступил.       Ы-ых, дурацкая привычка, когда нервничаешь, начинать нести всякую чушь — язык развязывается, чтобы мысли не вертелись в сознании, как тыща почтовых голубей у кормушки — Василиса светло улыбается, а потом её лицо чуточку тускнеет.       …ладно, он всё-таки обосрался. — Мне очень жаль, что так вышло, — она резко подскакивает, пошатнувшись и вновь нервно выдохнув, — я очень не хотела никого пугать. Прости, пожалуйста.       Она начинает виновато раскланиваться, он сам начинает тоже извиняться — в общем, какая-то пантомима совместных страданий, которую прерывает сама Вавилова, распрямляясь. — Я… Из-за кое-чего, — сбивчиво начинает она, избегая его взгляда и обхватывая себя за предплечье, — из-за кое-чего… А-а, ненавижу это, честно, ненавижу — я больше всего этого боюсь, стыжусь и вообще. Извини. В общем, мне… Мне говорили такие вещи. Кажется. Я не помню точно, правда, что ещё хуже. Наверное, ты сейчас подумаешь, что я ужасно странная. — Нет, — с толикой сомнения заявляет Костя, получив неожиданно скептичный прищур в ответ. — Да странная, знаю я. Дурная, как Андрей сказал бы, — Василиса мимолётно усмехается и снова отводит взгляд. — Как бы объяснить… Вот представь, что у тебя есть детская фотография — ты смотришь на неё, и пытаешься сам достроить воспоминание по картинке — но оно кажется немного чуждым, потому что на самом деле ты этого не помнишь. Ну, не помнить детства, наверное, нормально… — Я помню себя лет с пяти, наверное, — неловко вставляет Костя, тоже уткнув взгляд в землю. — Ой. Прости. — Нет-нет, это хорошо… Правда хорошо, — задумчиво соглашается Василиса, кивая. — И так получается, что почти все мои воспоминания — они вот такие. С картинки. Я не чувствую их своими, если честно — я уверена только в парочке настоящих, и там…       Крио-магесса издаёт хриплый смешок, а потом — то ли всхлип, то ли слепой глоток воздуха — и, прикрыв на мгновенье глаза, продолжает: — И как раз в них я слышу… Вот это всё. «Ты бесполезная». «Твоё существование не оправдано». «Ты ничего не можешь». «Ты не оправдала возложенных на тебя надежд». «Ты бесполезная». «От тебя нет никакого толку». «Мне кажется, что тебе пора умереть» — и это всё таким спокойным, таким беззлобным голосом, что мне кажется иногда — а вдруг это правда?       Василиса сухо улыбается. — А почему этому не быть правдой, думаю я — я только что-то там из древних книжек и языков знаю. Кому это надо? Если бы не вы, я бы так и продолжала сидеть в квартире, что размером меньше собачьей будки, там одна кровать — половина всего, считай, — и ходить на унылую работу, где мне ни с кем не удалось толком пообщаться. Ты прости, я правда не для того, чтобы меня пожалели — странно, когда у человека нет толковых воспоминаний, но… — она, улыбнувшись, пожимает плечами. — Я и не знаю, где их взять.       Он очень осторожно, как к дикому зверьку, протягивает руку, но Василиса резко качает головой и подтягивает руки к себе, будто бы закрываясь в один маленький кокон.       Она втягивает воздух через нос, проводит тыльной стороной ладони, пару раз моргает, и повторяет свой жест — а потом, приобняв колени, поднимает голову и продолжает: — Знаешь… Ой, прости, на самом деле, правда, прости — я знаю, что людям, ну, хорошим людям, наверное, свойственно жалеть, когда так говорят… — сглотнув, она полувсхлипывает-полувдыхает и отрешенно отводит взгляд в сторону. — Я не для этого говорю, правда, поэтому не жалей, пожалуйста — нет особой причины для этого, правда. Я… Я не помню своих родителей толком — точнее, я не помню, есть ли они вообще или нет? Наверное, есть. Где-то — где-то в Нашгороде, мне кажется, но…       Василиса прерывается, чтобы продышаться, и слизывает скатившуюся по щеке слезу. — Хах, о чём я… Да. В общем, так вышло, что я им пишу — кому-то «им», кто, как мне кажется, мои родители, а мне и не отвечают. Кажется, у меня ещё и брат был — кажется, у меня такая фамилия, кажется-кажется-кажется. И порой я задумываюсь — на самом деле никто не будет скучать по мне, когда меня не станет, — она прерывается на нервную улыбку и быстро размахивает ладонями перед лицом. — Нет-нет, я знаю, вы будете жалеть, но… Разве это стоит того? Разве это будет долго? Ты умрёшь, и все забудут — такие же правила, разве нет? В целом, это и хорошо, что мы забываем умерших — если вечность тащить за собой таких призраков, ты и чужую жизнь не отпустишь, и свою не проживёшь. Вот так вот.       Осторожно присаживаясь рядом, Костя перекрещивает ноги и поворачивается к ней лицом. — Д-да, наверное… — тянет он, вперившись взглядом в землю. — Наверное, всё равно все забудут. Ну, если ты имеешь в виду, что… Что не будут вспоминать каждый день, что-то в таком духе. Но если ты вообще в общем и в целом — тьфу, короче, нет, в таком плане не забудут. Т-так что ты не умирай, ладно?       Василиса, отвернувшись, коротко и звонко смеётся. — Нет, не бойся. Я слишком труслива для такого. — …я думаю, это не про трусость.       Она коротко усмехается и шумно выдыхает, постепенно затихая и чуть выглядывая, сложив голову к себе на колени и внимательно в него вглядываясь. — Эм-м… Кхм, — он в ответ неловко и бегло улыбается, и улыбка моментально сползает, обнажая растерянность. — В общем, это, типа, вопрос, конечно, очень специфический и вообще не думаю, что круто его обсуждать… Ну, как, круто — забудь, короче, что я сказал.       Василиса, моргнув, тихо посмеивается.       А-а, ну что ж, если ей смешно — или это на нервной почве — это на нервной почве, но ладно. Пусть так.       Лучше, чем плакать.       Наверное. — Короче, когда отца… — и дыхание замирает и останавливается, и почему-то сложно говорить вслух слова, которые повторял сам для себя много раз — он тоже втягивает носом что-то влажное, и, прикусив губу, снова неловко улыбается, делая в воздухе какой-то неопознанный жест, — короче, когда отца… эм… не стало — глубокий вдох, продолжай, спокойнее — я, честно говоря, боялся взять в руки винтовку. Он у нас тоже стрелком был, так что… Да. В общем, она его не защитила — вот и я думал, что меня тоже не защитит. Выйду на поле боя — и сразу там же и сдохну. Вроде как и ничего страшного — ну, чего ещё ждать от армии — а мне было так страшно, что я даже на практику ходить не мог. Сама мысль о том, чтобы надеть на себя форму была какой-то… Знаешь, какой-то очень удушающей. В буквальном смысле. Хотелось её с себя содрать и сжечь, честно. Я видеть больше эту форму какое-то время не мог — ну а теперь я здесь. Ирония жизни, или как там говорят…       Он отодвигает от горла воротник, и что-то над ключицей до боли начинает чесаться — хочется до крови разодрать себе кожу, лишь бы достать оттуда неприятное ощущение. — То есть… А, блин, да, он умер, когда мы были маленькими — тьфу, не маленькими, восемнадцать нам было, так что как будто бы и давно, и недавно, если понимаешь… Не знаю, сколько там времени должно пройти, чтобы забыть человека, но вот… — он пожимает плечами и, ещё раз криво, но обнадеживающе улыбнувшись, тоже опускает голову на колено и поворачивается к Василисе лицом. — Не забыл, получается. И-и ты скорее всего мне скажешь, что, типа, это другое — да, но не совсем. Короче… Не умирай, ладно? Неважно, смело это или слабо с точки зрения окружающих — если тебе… сложно жить для самой себя… наверное, будет эгоистично сказано, но ладно, я, пожалуй, побуду эгоистом — мне вот лично будет очень грустно. Честно.       Василиса прищуривается и чуть более свободно смеётся. — Знаешь, когда ты добавляешь в конце «честно»… — …звучит менее искренне, да? Так и знал.       Она резво протирает нос вправо-влево и, похлопав себя по щекам, расслабляет плечи и выдыхает. — Ага. Но я тебе всё равно верю. Спасибо большое и прости ещё раз. — Знаешь, когда ты так часто извиняешься — мне самому становится как-то напряжно. Вроде ничего такого страшного не произошло. — Ты что, не испугался и не запомнишь произошедшее до конца своих дней? — Ну типа. Посплю и забуду, как тебе?       …она смеётся.       Это хорошо. — Ладно, — объявляет Василиса, привстав и отряхнув юбку. — Д-давай так. Ты притворишься, что ничего не слышал, а я…       Она растерянно опускает брови и что-то разыскивает взглядом на земле. — …а-а ты тоже притворишься, что ничего не слышала, ладно? В-вообще, это, наверное, не то, что мне стоило рассказывать, — он неловко почесывает затылок под непонимающим взором сослуживицы. — Ну… Э-э… Тебе, наверное, этот — кхм. Вася тебе сам бы рассказал, наверное, со временем. Так что усиленно делай вид, что ты не в курсе. — Ох, — удручённо замечает Василиса, тяжело вздохнув и обхватив правой рукой другую за предплечье. — Я-я поняла… Но, прости, пожалуйста, я, наверное, не смогу. Т-то есть как — я смогу, но всё равно будет видно… Наверное? — Ну, ты — постарайся, что ли? Ой. Прости, постарайся постараться, в общем. — Ясно, — коротко комментирует Василиса, кивая. — Я тебя поняла.       Они минуту топчутся на месте, усиленно стараясь избегать взгляда друг друга. — Кхм, — наконец выдаёт Костя, чуть прокашлявлишись. — Наверное, стоит привести лицо в порядок.       Василиса показывает на себя пальцем, и он на себе показывает, где стоило бы при — что там делают девушки… припудриться? Короче, где стоит вытереть морду — Василиса растирает себе кожу так, что теперь у неё красные не только веки, но и щёки — он учтиво сообщает ей, что теперь она похожа на человека, только что испытавшего аллергический отёк. — Ну и здорово, — буркает она, поморщив нос. — Чтоб ты знал, у меня аллергия на голубику. — Ужасно, — поддакивает Костя, для надёжности тоже ещё раз промокнув нос. — У меня на… На цветение, на яичный желток, на сельдерей, сою, моллюсков…       От перечисления у Василисы испуганно-широко приоткрываются глаза. — …и на Васю. Самая жесткая. Сразу пена изо рта, все дела — я в медпункте чуть не откинулся.       Василиса шутливо бьет его по плечу — едва-едва касаясь, совсем не больно и не сильно — наконец успокоив дыхание, она выглядит немного уставшей и почти что умиротворённой. — Пойдём? — предлагает он ей, склонив голову в сторону лагеря, и она соглашается — они возвращаются, сохраняя молчание, изредка перебиваемое парочкой бодрящихся фраз — с ней, честно говоря, и молчать достаточно приятно.       Хоть кто-то в этой семье умеет держать рот на замке.       Они прощаются уже на развилке — Василиса, неловко помявшись, машет ему рукой на прощание — в целом, наверное, Марина у себя, и он может её отпустить?       Рассеянно Костя машет ей в ответ.       Странное — странное чувство. Немного опустошающее, но по-хорошему опустошающее? Как будто бы что-то, нависшее над тобой из далекого прошлого, наконец рухнуло — и даже не распилило тебя напополам. Казалось бы, ничего такого особенного он и не сказал — оставалось надеяться только на то, что как-нибудь дельно помог — если смог.       …стоит ли кому-то об этом сказать?       С одной стороны, он пообещал хранить молчание — тогда, пожалуй, не стоит никому рассказывать — но что, если это не единоразовая акция? А если его в следующий раз не будет рядом — никого, точнее, не будет рядом?       Да нет, бред какой-то, наверное, перебивает он сам себя, задумчиво расчесывая затылок. Конечно же, кто-то рядом будет — к тому же, если как-то мягко Васе намекнуть, существует шанс — один из ста — что он всё-таки придумает что-нибудь дельное.       В конце концов, у него всегда получше удавалось поддерживать людей.       Он останавливается на месте, задумчиво разглядывая собственные ботинки.       да нет, вообще-то, полный п… Кошмар. Наверное, командир в курсе — наверное?.. А о таком вообще нужно докладывать? Но, с другой стороны — он не переносит на дух стукачество, а чем-то таким оно и веет: до сих пор иногда дрожь пробирает от воспоминаний о том, как Вася постоянно ходил жаловаться маме, когда его что-то там опять не устроило —       ладно. Это было лет так десять назад, к чему ворошить прошлое.       Незаметно для самого себя он останавливается перед палаткой — не своей собственной, а Василисы — оттуда почти неслышно доносится чуть более уверенный женский голос и другой, потише, ему вторящий —       он сам до конца не осознаёт, зачем он сюда пришёл.       Постучаться и уточнить спустя считанных десять минут после произошедшего — чистый идиотизм. Просто стоять и вслушиваться, лишь бы чего не произошло — идея ещё тупее.       Да и вообще, у него паранойя так развиваться начнёт.       Костя разворачивается на каблуках — и тотчас же встречается с внимательно изучающим его взглядом Левитана, задумчиво потягивающим сок через трубочку.       Тьфу на него. — Ты можешь не так бесшумно подкрадываться? — ворчит Костя, недовольно поморщившись. — Это моя работа, — почти безэмоционально сообщает Коля, продолжая рассматривать его лицо. — Я думал, мы тут в гляделки играем, я — с твоим затылком, ты — с палаткой Василисы. Кто, кстати, выиграл?       …он немного волнуется. Или заинтересован. В принципе, и так, и так Коля выглядит плюс-минус одинаково — вот сейчас чуть наклонит голову и вопросительно приподнимет брови. — Я, — бросает он в ответ, обходя друга сбоку. — И не знаю, о чём ты подумал, но ты явно подумал о чём-то не том. — Я? — деланно-возмущённо восклицает Пиро Агент, разворачиваясь и следуя за ним по пятам. — Я, знаешь, вообще не отличаюсь способностью о чём-то думать. — Заметно, — бурчит Костя, ощущая, как его оперативно ловят и, потянув на себя, обнимают одной рукой за плечи —       наверное, он мог бы ему рассказать?.. В конце концов, Коле правда можно доверять — и он явно получше, чем он сам, разберётся в этом вопросе —       Левитан вопросительно приподнимает брови и улыбается.       … — Да всё в порядке, — отнекивается Чехов, неловко улыбнувшись. — Я просто хотел уточнить по поводу завтрашнего дежурства, но лучше — лучше сделаю это утром, да.       Коля прищуривается и кивает.       …разумеется, он в курсе, что никакого совместного дежурства у них с Василисой завтра нет.       …разумеется, он сделает вид, что ничего не заметил.       Его выпускают из объятий — на плечах оседает внезапная пустота — откозырнув, Коля бросает ему напоследок какое-то дружелюбное прощание и, удаляясь, тут же перебрасывается парой реплик с огрызнувшейся на него Наташей.       Он долго-долго смотрит ему вслед, встряхивает головой и, так ничего и не сказав, уходит.