уроборос, обвивающий старый дуб

маленький хельге больше всего боится ведьмы из сказки про гензеля и гретель, старуху, заманивающую детей к себе в дом, чтобы их сожрать. сильнее всего страшит его то, что коварная людоедка на картинке из книжки, где брат и сестра идут к её дому, выглядит как обыкновенная бабушка. ничего примечательного. ничего, что могло предвещать беду, в милом съестном домишке. взрослый хельге клеит в секретной комнате под землёй пёстрые обои со зверятами, приносит игрушки, печенье с молоком, и обставляет её как типичную детскую. она бы выглядела безобидно, если бы не массивное кресло с ремнями на подлокотниках, стоящее посередине. печенье, игрушки и обстановка в комнате — это не приманка для малышей наподобие стёкол из леденцов. никто из них не забредает в эту тюрьму по собственной воле. просто маленький хельге больше всего боится ведьму из сказки про гензеля и гретель, а взрослый хельге — себя самого. хельге — убийца детей. он — ведьма, и он же — жертва её голода и злобы. во всяком случае, стал однажды, когда, с пробитой головой, загадочным образом умудрившийся выжить, первым из детей обнаружил себя запертым в этом подвале. он сидел там, с лицом, липким от крови и сукровицы, стянувшимся от избороздивших его слёз, и думал о том, что здесь было бы не так страшно, если бы стены были поярче, и если бы в углу сидел наблюдая за ним глазами-пуговками плюшевый мишка. ведь тогда там было совсем темно. темно было и у хельге на сердце после того, как он снова очутился дома, и в самый чёрный час к нему пришёл он. святой отец. он приплыл как добрая утка из сказки, которая помогла гензелю и гретель вернуться домой к отцу. хельге не понимал, зачем детям к нему возвращаться — хоть мачеха и умерла за время их отсутствия, отец был к ним достаточно равнодушен, чтобы бросить их в лесу на произвол судьбы, он потакал жене, готовый пожертвовать ради неё родными детьми. утки же берегут своих утят от любой напасти. … подсказка проста: «своих». хельге не был важен отцу ною. никогда. однако же, когда хельге сам это понял, его это злое открытие не задело. испытываемая им боль была слишком сильна, чтобы что-то ещё имело значение. маленький хельге дрожит и плачет, слезами питая чёрную рясу святого отца, который вполголоса успокаивает его, раз за разом рассказывая одну и ту же историю — об аврааме и его сыне исааке. — в последний момент бог остановил авраама, — говорит он, странно улыбаясь. хельге не видит его лица, но слышит усмешку в голосе. — как только убедился в силе его веры. не это ли предвестие его собственного, в этот раз завершённого жертвоприношения? не предшественник ли исаак, сын авраама, иисуса христа, сына божьего? маленький хельге всхлипывает и не решается сказать о том, что он думает об этой истории. о том, что авраам, по всей видимости, не любил своего сына исаака, раз был готов принести его, как ягнёнка, в жертву. со временем он начинает понимать, что отец ной не любит его так же, как авраам не любил исаака. со временем он начинает понимать…

тик-так, тик-так.

взрослый хельге делает человечков из желудей. у них есть забавные шапочки-причёски, но нет лиц, и это даёт свободу представить, каковы выражения, застывшие на них. то, что они улыбаются. то, что они плачут, или вопят от ужаса. оставляя их в комнате, где держат детей, хельге просит прощения таким жалким, неприметным образом. он говорит им: я такой же, как вы, я первый, кто оказался заперт в этом подземелье. я первый, кто, кажется, так и не вышел из него живым. мама… папочка… и он прав. он сам — начало и конец. это он дарит книгу о времени женщине, в которую отчаянно безответно влюблён, женщине, что изувечит время — клаудии тидеманн. тик-так, тик-так — повторяет иссохшими губами свою молитву старый хельге. и не потому что время проходит или же истекает, а потому что оно идёт и не останавливается. оно не остановится. он не остановится. его надо остановить. время! хельге! конец поглощает начало — или начало поглощает конец? в почти полной темноте, прорезаемой только лишь ослепительном светом фар, когда старик хельге предпринимает отчаянную попытку убить себя.

люди помнят и чтят иисуса христа, но не исаака. исаак, смиренный сын авраама, не стал спасителем.