Доктор в литературном клубе

Дорога к школе под палящим полуденным солнцем казалась бесконечной. Доктор плелся рядом с Нацуки, высоко держа голову в тщетной попытке казаться менее жалким. Его нос, неловко вправленный после падения, пульсировал тупой, навязчивой болью. Каждый шаг отзывался эхом в лицевой кости, а платок с глуповатым мультяшным котом, любезно предоставленный Нацуки, уже пропитался свежей влагой и прилип к коже. В руках Нацуки тяжело болтался перегруженный пластиковый пакет, доверху набитый яркими упаковками печенья, пирожных и соков – его личная «медицинская необходимость», как он громко провозгласил минуту назад. Он старался идти ровно, как подобает профессионалу, но легкое пошатывание и постоянное желание прикоснуться к больному носу выдавали его состояние. Мысли, отвлеченные сначала болью, а затем краткой перепалкой с Нацуки по поводу происхождения печенья, начали блуждать в более привычном для него русле – диагностическом. “Эх, литературный клуб”, – мысленно вздохнул он, осторожно прикусив губу, чтобы не спровоцировать новую волну боли в носу. “Очаг культуры, говорите? Скорее уж филиал амбулатории для невротиков с творческим уклоном. Каждый случай клинический! Настоящая коллекция психосоматических расстройств под одной крышей.” Он украдкой посмотрел на Нацуки, шагавшую чуть впереди с нахмуренным лицом и перекошенным от тяжести пакетом. “Взять вот эту малютку. Нацуки. Диагноз, как на ладони: Комплекс Наполеона в сочетании с острой пищевой депривацией в анамнезе.” В его воображении возникла грозная карточка пациента. “Явная гипотрофия в детском возрасте плюс хроническое пренебрежение со стороны значимого взрослого – отца, судя по редким упоминаниям видеоигры. Результат? Гиперкомпенсация через агрессию! Защитная броня из колкостей и сарказма, толщиной в броневик. А внутри? Хрупкий, голодный ребенок, для которого печенье – не просто сладость, а символ безопасности и даже контроля. Прямо классика жанра! Психотерапия показана, но кто же ее отправит? Сама себя куском торта не вылечишь, хотя попытки, видимо, постоянные. Хм, интересно, как бы она отреагировала на курс семейной терапии? Скорее всего, укусила бы терапевта за палец. А может, и за печенье.” Он мысленно представил эту сцену и чуть не фыркнул, но вовремя сдержался – смех был бы сейчас равносилен пытке для его носа. “А Моника…” Его мысли переключились на президента клуба. “О, это же хрестоматийный пример латентного перфекциониста с синдромом отличницы! Всё должно быть идеально: клуб, стихи, отношения, даже настроение. Малейший сбой в программе – и включается режим тотального контроля. Откуда корни? Наверняка высокие родительские ожидания, плюс собственный острый ум, который стал не инструментом, а надсмотрщиком. Страх не соответствовать, страх потерять контроль, просто страх. И под этой глянцевой оболочкой идеальной девушки находится вечный двигатель тревоги на пределе оборотов. Рано или поздно перегреется. Показан отдых, снижение планки и, возможно, курс легких седативных. Но кто ей скажет? Она же президент! Сама себе и врач, и пациент в одном флаконе. Опасная комбинация.” Он покачал головой, снова ощутив неприятное тянущее чувство в переносице. “Юри…” Его внутренний взор обратился к застенчивой любительнице сложной литературы. “Тут целый букет. Выраженная социофобия, вероятно, генетически обусловленная повышенной чувствительностью нервной системы. Плюс явные признаки аутистического спектра: погруженность в узкие интересы, трудности с социальным взаимодействием, сенсорные перегрузки. И куда она бежит? В мир книг и фантазий. А еще…” Он поморщился, вспоминая её странноватые разговоры о ножах и темных сюжетах. “Компульсивные элементы? Навязчивые мысли? Требуется дифференциальная диагностика. Но тут явно попахивает дезадаптацией. Мир для нее слишком громкий, слишком яркий, слишком навязчивый. Ей бы тихую библиотеку, понимающего психолога и отсутствие резких движений вокруг. Но нет, она тут, в клубе, где Нацуки орет, Сайори скачет, прямо провокация для срыва.” Нацуки, услышав бормотание, обернулась, бросив на него подозрительный взгляд. – Ты что-то мямлишь себе под нос? Небось, опять про своих странных историков? – Что? Нет, нет, дитя мое! – поспешно ответил доктор, стараясь придать лицу невинное выражение, что при его немного опухшем носе выглядело комично. – Я просто анализирую клиническую картину нашего марш-броска! Аутотренинг для снятия болевого синдрома. Очень важная процедура! И печенье, конечно, как завершающий аккорд терапии, не помешает. Нацуки фыркнула и повернулась обратно, крепче сжимая пакет. – Просто иди и не свались опять, я не потащу тебя на себе, если что. Доктор кивнул, но его мысли уже унеслись к последнему «пациенту». “Сайори, Солнечная Сайори.” В его голове возник образ вечно улыбающейся девушки с рыжими хвостиками. “Вот уж классическая маска! Ярко выраженный синдром навязчивой жизнерадостности как защитный механизм. Глубокая депрессия или травма, тщательно замаскированные под вечный праздник и заботу о других. Кормление всех вокруг – явный признак! Попытка компенсировать внутреннюю пустоту, заполнить ее чужими эмоциями, стать незаменимой. «Посмотрите, какая я милая и нужная!» А что скрывается за этим фасадом? Страх одиночества? Потеря? Непринятие? Требуется глубокая психоаналитическая работа. Но кто полезет в эти дебри, когда она так настойчиво улыбается и сует всем кексы? Опасность в том, что маска может прирасти к лицу или порваться в самый неподходящий момент. Тогда будет не до кексов, не до се… кхм. Показан деликатный, но настойчивый разговор по душам и, возможно, антидепрессанты. Хотя попробуй предложи ей таблетку вместо кексика.” Он глубоко, ртом, вдохнул, чувствуя, как боль в носу сливается с внезапной усталостью от этого мысленного обхода. – “И вот они все здесь, в одном клубе”, – резюмировал он про себя. – “Каждая со своим уникальным набором «багов», как говорят в этих компьютерных играх. Травмы, страхи, компенсации, играют в литературу, а сами-то – готовые персонажи для сложной психологической драмы. И кто их свел вместе? Судьба? Случай? Или, – он мельком глянул на здание школы, уже показавшееся впереди, – сама Моника в своем стремлении к идеальному клубу? Интересно, осознает ли она, какой коктейль собрала? Наверное, да. И это ее еще больше пугает. Или заводит? Сложный случай, очень сложный, тут нужен не литературный кружок, а полноценный стационар с круглосуточным наблюдением. Или очень большая коробка печенья для групповой терапии”. – Эй, тормоз! – резкий окрик Нацуки вернул его к реальности. Они стояли у школьных ворот. Нацуки нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, ее лицо выражало крайнюю степень раздражения, смешанного с усталостью от тяжести пакета. – Ты вообще идешь? Или опять в своих мыслях утонул? Там нас заждались! Доктор резко выпрямился, пытаясь стряхнуть с себя налет меланхолии и вернуть себе вид важного специалиста. Он поправил воображаемые лацканы пиджака (который не надевал), подтянул живот и высоко поднял подбородок, что немедленно вызвало новую, острую боль в носу. Он сморщился, но сохранил позу. – Иду, иду, дитя мое! – провозгласил он гнусаво, но с прежней театральностью. – Просто проводил экспресс-анализ предстоящей “рабочей” среды. Профессиональная привычка всех профайлеров. Всё под контролем! – Он многозначительно кивнул на пакет. – Вперед, к очагу культурных неврозов и вкусной выпечки. Нацуки просто громко застонала, толкнула плечом тяжелую дверь и шагнула в прохладную школьную тень, не дожидаясь его. Доктор, всё ещё пытаясь сохранить достоинство, но уже слегка прихрамывая от усталости и боли, поспешил за ней, его последние мысли о "пациентах" клуба еще витали в воздухе, смешиваясь с обещанием скорого печенья и страхом новой встречи с коварным школьным полом. Прохладная тень школьного коридора после палящего солнца улицы была благословенна. Доктор, стараясь держаться прямо и с достоинством, несмотря на пульсирующую боль в носу и нелепый розовый платок с котом, прилипший к лицу, шел следом за Нацуки. Она шла быстро, почти маршируя, тяжелый пакет с покупками оттягивал ее руки, но она явно не собиралась ждать. Дверь в кабинет литературного клуба была приоткрыта. Нацуки толкнула ее плечом и шагнула внутрь, громко шаркнув ногами. – Я вернулась! – объявила она, скорее констатируя факт, чем сообщая радостную новость. – И печенье тоже. Доктор последовал за ней, пытаясь принять вид человека, просто зашедшего по делам, а не пострадавшего в неравной схватке с гравитацией. Но его внешний вид говорил сам за себя. Застывшая бурая корочка над губой, незначительно опухший нос, прикрытый нелепым платком, слегка покрасневшие глаза – картина была красноречивой. Тишину клуба, где Юри, уткнувшись в толстую книгу, сидела у окна, а Моника что-то писала за столом президента, разорвал визгливый вопль: – О-о-ой! Что случилось?! Сайори, которая только что мирно раскрашивала что-то в уголке, вскочила как ошпаренная. Ее большие глаза округлились от ужаса, а лицо мгновенно приняло выражение предельной тревоги. Она ринулась к доктору, забыв про все на свете. – Ты весь в крови! И нос! Ой, бедненький! Что это с тобой?! – Она засуетилась вокруг него, пытаясь рассмотреть повреждение, но не решаясь прикоснуться. – Где ты так умудрился? На улице? На лестнице? Тебя не били?! Доктор, слегка отшатнувшись от этого вихря заботы, поднял руку в успокаивающем жесте, стараясь сохранить невозмутимость. – Спокойно, юное создание, спокойно, – провозгласил он, стараясь говорить громко, но получилось гнусаво из-за заложенности. – Это не кровь, а боевая раскраска. Знаки отваги, полученные в честном поединке с коварным асфальтом. Никаких злодеев, только моя собственная неловкость и предательский камушек. Моника отложила ручку и подошла, ее лицо выражало спокойную, но искреннюю озабоченность. Она внимательно осмотрела его лицо. – Упал? Серьезно? – спросила она мягким, почти сестринским тоном. – Выглядит болезненно. Нацуки, ты видела, как это случилось? Нацуки, уже выкладывающая пакеты на стол с грохотом, фыркнула, не оборачиваясь. – Видела. Как слон в посудной лавке. Споткнулся о воздух и шлепнулся лицом вниз. Эпично. Юри не подняла глаз от книги, но ее пальцы замерли на странице. Она сидела очень тихо, но было видно, что она слушает, ее взгляд скользнул в сторону доктора на долю секунды, прежде чем вернулся к тексту. Смутное беспокойство отразилось в легком напряжении ее плеч. – Ох, надо быть осторожнее, – покачала головой Моника, ее взгляд был полон сочувствия. – Асфальт – жесткий противник. Тебе точно не нужна помощь? Может, приложить что-то холодное? – Всё под контролем, дорогая Моника, – парировал Доктор, широко (насколько позволял больной нос) улыбаясь. – Я провел экспресс-диагностику и оказал себе первую помощь. Аутопластика носовых хрящей выполнена безупречно. Дыхание сохранено, функциональность – на стадии восстановления. Просто небольшой отек, косметический дефект временного характера. Сайори не унималась. Она ходила вокруг него, как встревоженная квочка, ее руки то и дело тянулись к его лицу, но останавливались в сантиметре. – Но он же опухший и весь красный! И платок, он вес мокрый! – ее голос дрожал от беспокойства. – Это же больно! Надо сходить к медсестре! Прямо сейчас! Я тебя провожу! Она даст мазь! Или пластырь! Или что-нибудь! Доктор почувствовал, что волнение Сайори рискует перерасти в истерику. В его голове созрел план. Цирк? Почему бы и нет? Ради успокоения юной души и чтобы немного покрасоваться. Он сделал глубокий, драматический вдох (и тут же пожалел – нос заныл), затем медленно повернулся к Сайори. Его выражение лица стало загадочным, проникновенным. Он опустил голову чуть ниже, чтобы поймать ее взгляд. – Сайори, – начал он, его голос, обычно громкий и пафосный, внезапно стал низким, бархатистым, интимным шепотом, рассчитанным только на нее. Он видел, как она замерла, ее глаза стали еще больше. Он аккуратно положил руки ей на плечи, ощутив под пальцами тонкую ткань ее одежды и легкую дрожь, пробежавшую по ней. Сайори замерла, как кролик перед удавом, только ее щеки начали заливаться густым румянцем. Она не отводила глаз от его лица, полного мнимой тайны. – Поверь мне, – шептал доктор, наклоняясь чуть ближе, его глаза светились искренностью, смешанной с хорошо разыгранной загадочностью. – Боль уже ушла, испарилась, как телефонный мошенник после денежного перевода. Это произошло от одного твоего беспокойства, твоя забота лучший анальгетик в мире, сильнее всех мазей и пластырей. Я чувствую только тепло, твое тепло и знание, что ты рядом. Это исцеляет, правда. Всё в порядке, абсолютно. Он видел, как ее дыхание перехватило, как губы слегка приоткрылись от неожиданности. Никто никогда не говорил с ней так. Никто не смотрел на нее с такой интенсивностью. В ее душе смешались шок, невероятная неловкость и вдруг – вспышка чистой, необъяснимой радости. Кто-то заботился о ней, но вот она заботилась о ком-то, и этот кто-то оценил это так необычно и сильно. Сердце колотилось где-то в горле. Она не смогла сдержаться, вид не подать не получилось, совсем. Радость, смущение, облегчение – всё смешалось в один бурный порыв. С громким всхлипом, забыв про осторожность и про его больной нос, Сайори резко бросилась к нему, обвила руками его шею и прижалась всем телом, крепко-крепко, как будто боялась, что он вот-вот исчезнет. Ее лицо уткнулось ему в грудь. – Ой! – только и успел выдохнуть доктор от неожиданности и легкого болезненного толчка в нос. Но Сайори уже не слышала, она просто стояла, дрожа, крепко вцепившись в него, ее рыжие хвостики подрагивали. Это были не просто объятия, это был порыв благодарности, смущения и внезапно обретенного чувства, что ее забота была не просто нужна, а была волшебной. Ламповый свет, казалось, исходил от нее самой. Нацуки, наблюдая за этим представлением, скривила лицо в гримасе предельного отвращения. – Фу-у-у! – протянула она громко, брезгливо сморщив нос. – Что за пошлятина?! Прямо тут?! У меня сейчас печенье обратно выйдет! Глупые! Моника наблюдала за сценой с мягкой, слегка удивленной улыбкой. Она прикрыла рот рукой, но глаза смеялись. Это было мило. Неожиданно и очень мило. Она видела, как Сайори вся светится, это вызывало тепло на душе. Она не сказала ни слова, просто покачала головой, полной снисходительного умиления. Юри оторвалась от книги окончательно. Она смотрела на обнявшуюся пару широко раскрытыми глазами, в которых смешались изумление и какая-то глубокая, тихая неловкость. Ее щеки слегка порозовели. Она никогда не видела ничего подобного вживую. Это было так открыто, так эмоционально, искренне и красиво? На ее обычно серьезном и немного печальном лице, совершенно неожиданно для нее самой, дрогнули уголки губ. Появилась крошечная, едва заметная, но настоящая улыбка. Смущенная, застенчивая, но улыбка. Она быстро опустила взгляд обратно в книгу, но улыбка еще секунду оставалась на ее лице, как случайный солнечный зайчик. Доктор, осторожно похлопывая Сайори по спине (она все еще не отпускала), пытался поймать баланс между уважением к ее чувствам и необходимостью дышать. Его нос протестовал против давления, но он героически терпел. Его цирк удался, Сайори была счастлива, медсестра была не нужна, а на лицах остальных отразилась вся палитра человеческих реакций. От брезгливого фырканья Нацуки до смущенной улыбки Юри. Он мысленно поставил себе пятерку с плюсом за импровизацию. Теперь бы только печенья и чаю. И чтобы нос поскорее перестал напоминать о себе. Теплый, уютный свет, льющийся из окон кабинета литературного клуба, казался лекарством само по себе после недавней суеты и боли. Воздух постепенно наполнялся тонким, обволакивающим ароматом заваривающегося чая – обещание покоя и хорошей компании. Сайори, все еще слегка розовая от недавних объятий, но уже заметно успокоившаяся, с энтузиазмом взяла на себя роль главного распорядителя пространства. – Так, стулья! Надо подвинуть столы! – провозгласила она, хватаясь за спинку ближайшего стула. – Чтобы всем удобно было и чаю не проливать! Доктор, осторожно прикасаясь к своему все еще пульсирующему, но уже не так отчаянно, носу, наблюдал за этим домашним хаосом с профессиональным интересом. “Сайори в роли вожака стаи. Компенсаторная гиперфункция после эмоциональной разрядки. Интересный феномен. Сейчас она будет всех организовывать, чтобы доказать свою нужность и закрепить позитивную эмоцию от терапии объятиями”. Моника, с мягкой улыбкой наблюдая за подругой, уже подошла к розетке у стены, держа в руках небольшой электрический чайник. Ее движения были плавными, эффективными. – Я позабочусь о воде, Сайори, – сказала она спокойно. – Юри, не могла бы ты, пожалуйста, принести сервиз? Я забыла тебе сказать, что поставила его на верхнюю полку шкафа, чтобы не пылился. Юри, которая до сих пор сидела тихо, лишь украдкой наблюдая за происходящим и изредка трогая пальцами страницу своей книги, вздрогнула от обращения, словно вынырнув из глубины вымышленного мира. Она быстро кивнула, не говоря ни слова, встала, ее движения были грациозными и немного неуверенными, как у лесной лань. – “Юри. Социофобия в действии. Поручение – социальный стрессор, но выполнение его – ритуал, дающий ощущение контроля и пользы. Сейчас она будет нести чашки с концентрацией сапера, разминирующего бомбу,” – подумал доктор, с интересом следя, как Юри осторожно подошла к шкафу, встала на цыпочки (мысленно отметил изящную линию ее спины и шеи – аутотренинг по анатомии, так, так) и с величайшей аккуратностью сняла коробку с чайным сервизом. Она несла ее к столу, как священную реликвию, избегая смотреть прямо на кого-либо. Тем временем Сайори и Нацуки двигали столы и стулья. Нацуки делала это с типичным для нее ворчливым выражением лица, но без особых возражений. Столы сдвинули в центре, образовав достаточно места. Стулья расставили по кругу, не идеально ровно, но по-домашнему уютно. Доктор машинально прикинул расстояние между стульями – достаточно для комфортного размещения, избегая тесного контакта, провоцирующего тревогу у Юри и агрессию у Нацуки. Интуитивная социальная инженерия. Юри подошла к подготовленному столу и начала, с почти церемониальной серьезностью, вынимать из коробки чашки с блюдцами. Они были необычные, фарфоровые, с нежным голубым узором по краю. Каждую чашку она ставила с невероятной осторожностью, выверяя расстояние до соседней, поправляя блюдце. Моника, поставив чайник греться, подошла помочь, но Юри лишь слегка кивнула, сосредоточенно продолжая свое дело. Она достала заварник, сахарницу, щипцы для сахара, разложила маленькие ложечки. Каждое движение было точным, медитативным. – “Обсессивно-компульсивные черты в действии. Ритуал сервировки как способ снижения тревоги от неструктурированного социального взаимодействия. Красиво, надо признать, почти арт-терапия,” – диагностировал про себя док, наблюдая, как последняя ложечка занимает свое идеальное место. – Вода почти закипела, – объявила Моника, проверяя чайник. – Юри, какой чай будем заваривать? Тот травяной сбор, что ты принесла на прошлой неделе? Юри кивнула, наконец оторвав взгляд от стола. – Д-да, он успокаивающий, с мятой. Думаю, сейчас он подойдёт, – голос был тихим, но уверенным в рамках своего выбора. Сайори тем временем вскрыла пакет с печеньем, купленный Нацуки. Аромат ванили и шоколада мгновенно смешался с травяным запахом чая. – О-о-о, смотрите! Шоколадные сердечки! И эти хрустящие с джемом! Нацуки, ты гений! – Сайори захлопала в ладоши. Нацуки отвернулась, но доктор заметил, как уголки ее губ дрогнули в едва уловимой ухмылке. – Просто купила то, что не выглядело как картон, не благодари. Стулья заняли. Док, оглядев круг, совершенно естественно опустился на стул рядом с Нацуки, та лишь мельком бросила на него быстрый, непроницаемый взгляд, прежде чем сосредоточиться на выборе печенья. – “Интересно, почему не к Сайори?” – мелькнуло у нее где-то на задворках сознания, сопровождаемое странным, мимолетным ощущением не то чтобы досады, скорее легкого недоумения. Но она тут же отогнала эту мысль. – “Какая разница? Лишь бы не лез”. Моника заварила чай, Юри с той же церемониальной тщательностью начала разливать его по чашкам. Парок поднимался тонкими струйками, создавая атмосферу невероятного уюта. Запах мяты, ромашки и чего-то еще цветочного наполнил комнату. Первые глотки горячего чая вызвали всеобщие вздохи удовлетворения. Боль в носу доктора отступила еще на шаг, растворившись в этой волне тепла и покоя. Разговор завязался сам собой, неспешный и приятный, как течение реки. Говорили о предстоящей контрольной по литературе – Моника мягко жаловалась на объем материала, Юри тихо высказала мнение о символике в одном из стихотворений, Сайори с энтузиазмом рассказывала о новой идее для клубного мероприятия (пикник с чтением стихов), Нацуки ворчала, что на пикнике будут комары и что стихи на свежем воздухе – полная ерунда, но без настоящей злости. Док вставлял реплики в своей привычной пафосной манере, но смягченной обстановкой и больным носом, что делало его речи скорее забавными, чем раздражающими. Он наблюдал за ними, за этим хрупким балансом, за теплым светом, отражающимся в чашках, за крошками печенья на скатерти. “Групповая терапия чаем. Эффект очевиден: уровень тревожности снижен, агрессия Нацуки переведена в саркастическое русло, Юри раскрепощена настолько, что говорит без прямого вопроса, Сайори получает позитивное подкрепление своей активности, Моника контролирует процесс с материнской нежностью. Идеальная динамика, хотя комары на пикнике – это действительно существенный минус, Нацуки права. Биологическая угроза.” Нацуки, отломив кусочек печенья в форме сердца (ирония судьбы), неожиданно подняла глаза и, глядя прямо на Сайори, спросила с нарочитой небрежностью: – Эй, Сайори, ты тут всем жизненным опытом делишься, а новенького-то мы толком и не знаем, пусть-ка и он что-нибудь расскажет. О себе. Хотя бы где раньше учился или что. Тишина воцарилась на секунду. Сайори засияла: – О, да, Правда же! Они так мало о тебе знают. Расскажи, пожалуйста. Юри тихо поставила свою чашку на блюдце, ее взгляд с любопытством скользнул по доктору. Моника отложила свое печенье, внимательно приготовившись слушать. Док почувствовал, как под маской спокойствия что-то ёкнуло. “Хозяин тела, судя по всему, был пустым местом с биографией чистого листа, надо импровизировать, близко к истине, но с художественным приукрашиванием. Главное, не переборщить и избегать конкретики.” Он сделал вид, что задумался, потирая подбородок (осторожно минуя нос), затем широко, по-врачебному улыбнулся, хотя это и причинило легкую боль. – А что рассказывать, юные друзья? Жизнь моя до этого прославленного учебного заведения текла спокойно и размеренно. Учился в другой школе, не столь величественной, конечно, но тоже с претензией. Обычный рубаха-парень, любил книги разной степени интеллектуальной нагрузки, – он многозначительно подмигнул, намекая на что-то среднее между Шекспиром и комиксами, – прогулки под луной в размышлениях о вечном, ну, или просто под луной. Иногда помогал соседям советом мудрым или просто силой молодых рук. – Он развел руками, изображая скромность. – Ничего героического, мечтал о приключениях, о новых горизонтах. И вот, судьба привела меня в ваш очаровательный литературный кружок, где обрел новые знакомства и неиссякаемый источник вдохновения, – он закончил пафосным жестом, чуть не задев свою чашку. Сайори захлопала в ладоши: – Как мило, прогулки под луной, ты просто ангел. Нацуки фыркнула: – Ага, ангел с разбитым носом. Романтик, блин. Юри тихо улыбнулась в свою чашку, ей, видимо, понравилась фраза про "книги разной степени интеллектуальной нагрузки". Но доктор не заметил, как Моника, слушавшая его рассказ с обычной мягкой улыбкой, на мгновение замерла. Ее взгляд, обычно такой теплый и открытый, стал вдруг острым, аналитическим. Она пристально посмотрела ему прямо в глаза – недолго, всего пару секунд, но с такой пронзительной внимательностью, словно пыталась прочитать что-то между строк, заглянуть за фасад этой пафосной бравады. В ее глазах мелькнуло непонимание, а вопрос? Легкое сомнение? Что-то неуловимое и настороженное. Затем, так же быстро, словно спохватившись, она опустила взгляд на свою чашку, подняла ее и сделала маленький глоток. Ее лицо снова стало спокойным, улыбка вернулась, но была теперь чуть более собранной. Она не сказала ни слова, просто смотрела на кружащийся в чашке пар, погруженная в какие-то свои, внезапно нахлынувшие раздумья. Этот мимолетный, но такой пронзительный взгляд повис в уютном воздухе клуба легкой, почти неосязаемой тенью. Чаепитие продолжалось, наполненное смехом Сайори, ворчанием Нацуки, тихими замечаниями Юри и пафосными речами Кулыгина, но этот взгляд Моники, быстрый как вспышка и такой многозначительный, остался в воздухе неразрешенной нотой. Ламповое чаепитие подходило к концу. Последние крошки печенья исчезли с тарелок, чашки опустели, оставив лишь темные разводы на дне и легкий аромат трав в воздухе. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь окна, стал косым, окрашивая комнату в теплые, умиротворяющие тона. Сайори, удовлетворенно потянувшись, как котенок на солнышке, громко вздохнул: – Ой, как же было вкусно и уютно, прямо как дома. Нацуки, отодвигая свою пустую чашку, буркнула: – Печенье норм, чай – терпимо, только Сайори трещала, как сорока на кофеине. Но в ее тоне не было злобы, лишь привычная колкость, притупленная общей атмосферой. Моника, всегда чувствовавшая ритм встречи, мягко улыбнулась: – Пора наводить порядок, друзья, нам есть сегодня что с вами обсудить. Юри тут же, словно этого только и ждала, тихо поднялась. Ее движения были плавными, но в них чувствовалась знакомая доктору целеустремленность к ритуалу уборки – способу вернуть контроль и успокоить слегка взволнованную социальным взаимодействием душу. – Я уберу сервиз, – прошептала она, уже протягивая руки к ближайшей чашке. И тут в действие вступил невероятный злодей Бо Синн в белом халате. Точнее, в школьном пиджаке. С характерным для Кулыгина порывом галантности и желанием продлить ощущение полезности (и, возможно, немного покрасоваться), он вскочил со стула, слегка вальяжно расправив воображаемые лацканы. – Позвольте, очаровательная Юри, не подобает такой хрупкой нимфе литературы таскать тяжести в одиночестве. Силы мои восстановлены, нос боевой раскраски почти не беспокоит. Я ваш верный оруженосец в этом благородном деле возвращения фарфора на законное место, – он уже наклонился, чтобы взять заварник. Юри замерла, ее глаза округлились от неожиданности и легкой паники. Рука, тянувшаяся к чашке, дрогнула. – Н-нет, п-пожалуйста, я сама, это не тяжело! И я знаю, куда ставить… – ее голос был тихим, как шелест страниц, и явно смущенным. Она избегала его взгляда, сосредоточившись на чашке перед собой. Он слишком близко, слишком громко. Но наш несравненный канадский шалунишка был непреклонен в своем рыцарском порыве. Он не стал хватать вещи, а просто встал рядом, излучая обаяние и неподдельную (хоть и театральную) готовность помочь. Он слегка наклонился к ней, понизив голос до конфиденциального, теплого шепота, который предназначался только ей: – Юри, дитя мое, позвольте мне это маленькое служение. Видите ли, после столь изысканного чая и душевной компании, моя собственная душа требует деятельного проявления благодарности. К тому же, – он многозначительно подмигнул, хотя она все еще смотрела в стол, – сохранить идеальный порядок вашей сервировки – задача для двоих. Я буду лишь послушным инструментом в ваших умелых руках, руководите мной! Юри почувствовала, как жар разливается по щекам и шее. Его близость, этот шепот, проникший сквозь ее обычную социальную броню, комплимент ее "идеальному порядку" – все это было слишком. Она не привыкла к такому вниманию, к такой настойчивой доброте. Смущение сковало ее, но в нем, странным образом, не было паники. Была какая-то новая, незнакомая неловкость. – Я… – она потерянно пробормотала, наконец робко взглянув на него. Увидев его открытую, слегка авантюрную улыбку и ожидающий взгляд, она сдалась. Еще один румянец залил ее лицо. – Х-хорошо, спасибо, заварник п-пожалуйста… Победно улыбнувшись, Кулыгин аккуратно взял еще теплый заварник. Юри, стараясь не смотреть на него, с невероятной осторожностью начала собирать чашки на поднос. Они двинулись к шкафу в дальнем углу комнаты. Остальные девочки начали двигать стулья обратно к столам, но док уловил быстрый, заинтересованный взгляд Моники и ехидную ухмылку Сайори. Путь к шкафу был недолгим, но для Юри он показался вечностью. Она чувствовала его присутствие за спиной, его спокойное дыхание. Доктор, наслаждаясь моментом и своей маленькой победой над ее застенчивостью, заговорил снова, на этот раз тихо и обыденно, чтобы не пугать: — Ты знаешь, Юри, твой выбор чая сегодня был просто блестящим. Идеальное сочетание после встряски и сладостей. Успокаивает нервы и пробуждает ум, настоящее искусство, – он поставил заварник на полку, которую она открыла. Юри, ставя поднос с чашками, снова покраснела. Похвала за дело, в котором она чувствовала себя компетентной, трогала ее глубже, чем общие комплименты. – С-спасибо, – прошептала она, аккуратно расставляя чашки. – Я читала о свойствах т-трав. Мята, ромашка, мелисса, они действительно помогают… – Она замолчала, сконцентрировавшись на идеальном расположении последней чашки. Ее пальцы слегка дрожали. – Чтение – источник мудрости! – пафосно, но тихо согласился доктор, наблюдая за ее точными движениями. – И видно, что ты не просто читаешь, а впитываешь, применяешь. Редкий дар, – он намеренно сделал паузу. – А та книга, что ты читала до чаепития, она тоже о травах? Или о чем-то более захватывающем? Юри чуть не выронила блюдце. Вопрос о книге, да еще заданный с таким интересом? Она быстро захлопнула дверцу шкафа (чуть громче, чем планировала) и повернулась к нему. Ее глаза снова были широко раскрыты, в них смешались смущение и внезапный огонек страсти к предмету. – Н-нет! Это сборник стихов, очень атмосферных. С темными образами и глубокой меланхолией. О потерях и одиночестве... – она запнулась, поняв, как это звучит, снова покраснела до корней волос. – Это глупо, наверное... – Глупо? – Док приложил руку к груди с видом глубокой обиды. – Никогда! Темные глубины души, меланхолия, одиночество – это же фундамент великой литературы. Без них не было бы ни Гамлета, ни Эдгара По. Твой выбор вызывает уважение, очаровательная Юри. Глубина мысли – признак тонкой, сложной натуры! – Он посмотрел на нее с одобрением, которое показалось ей совершенно искренним. Юри была “сражена”. Никто никогда не говорил ей, что ее мрачные вкусы – это "глубина мысли" и "признак сложной натуры". Смущение достигло апогея, но в нем теперь было что-то приятное, теплое. Она смогла лишь смущенно улыбнуться, потупив взгляд, и пробормотать: – С-спасибо еще раз... Они вернулись к центру комнаты, где Моника и Нацуки уже почти закончили расставлять столы. Сайори подметала крошки. Непредсказуемый лицедей Бо Синн с энтузиазмом включился в финальный этап уборки, с легкостью передвигая оставшийся стул и помогая Сайори пододвинуть последний стол на место. Его движения были немного театральными, но эффективными. Порядок был восстановлен, в воздухе витало чувство завершенности и легкой усталости после приятного вечера. Девочки начали собирать свои вещи. Доктор, оглядев комнату, почувствовал прилив того самого "лампового" тепла. Его взгляд упал на Сайори, которая, напевая что-то под нос, завязывала свои рыжие хвостики покрепче. И тут его осенило, идея родилась спонтанно, под влиянием атмосферы и его собственной склонности к пафосным жестам. Он подошел к Сайори, приняв вид загадочного и галантного кавалера. Легкий поклон, рука, изящно указывающая в сторону двери: – О сияющее солнышко нашего клуба, Сайори, осмелюсь ли предложить тебе компанию в нелегком пути домой? Эти улицы после заката таят множество опасностей – от коварных трещин на асфальте до неосвещенных углов! А в компании верного спутника и путь короче, и душа спокойнее! Что скажешь? Сайори замерла с одной заколкой во рту и второй в руке. Ее глаза стали размером с блюдца. Она явно не ожидала такого предложения. Совместные прогулки домой? Это было как в ее самых сладких мечтах. Она давно скучала по простым "ходилкам-бродилкам" с кем-то близким, по болтовне ни о чем под уличными фонарями. Сердце ее забилось как сумасшедшее. Радость, смущение, невероятное волнение – все смешалось в один бурный вихрь. – П-правда?! – вырвалось у нее, заколка выпала изо рта. – Ты пойдешь со мной? Домой? – Она не дождалась ответа. Эмоции перехлестнули через край. Бросив оставшуюся заколку на стол, она стремительно закрыла расстояние между ними и, встав на цыпочки, быстрым, как вспышка, движением чмокнула его в самую середину щеки! Звук "чмок" прозвенел в наступившей тишине. Затем она отпрыгнула назад, осознав, что натворила. Ее лицо пылало таким ярким румянцем, что могло осветить всю комнату. Она схватилась руками за щеки. – Ой! Прости! Я не хотела, просто, так рада! Ой, всё! – она зажмурилась, готовая провалиться сквозь землю. Док стоял, слегка ошарашенный. Он не ожидал такого экспрессивного ответа. Щека, куда пришелся поцелуй, горела. Он медленно поднял руку и прикоснулся к месту, затем поднял одну бровь в немом, глубоко театральном вопросе: "Что сие было?" Но внутри он скорее был тронут, чем смущен. Реакция клуба была мгновенной: Нацуки громко фыркнула, скривилась в гримасе крайнего отвращения и брезгливости. – Фу-у-у! Вот блин, теперь меня реально тошнит! Сахарная вата в квадрате! Можно я пойду вырву?! – Она демонстративно зажала рот рукой и отвернулась. Моника прикрыла рот рукой, но ее глаза смеялись – теплым, умиленным смехом. Она покачала головой, полной нежности и легкого удивления. – Ох, Сайори… – прошептала она, в ее голосе звучало одобрение, а еще легкая зависть к этой спонтанной искренности. Юри вздрогнула от неожиданности, ротик приоткрылся в немом "О". Ее щеки, только начавшие бледнеть после разговора у шкафа, снова залились ярким румянцем. Она быстро опустила глаза в книгу, которую уже держала в руках, но краешек ее губ дрогнул в смущенной, почти невидимой улыбке. Для нее это было как наблюдать за слишком откровенной, но трогательной сценой из романа. Док опустил руку со щеки. Театральное удивление сменилось его фирменной широкой, чуть кривой (из-за носа) улыбкой. Он сделал шаг к все еще пунцовой и закрывшей лицо руками Сайори. Сайори, выглянув сквозь пальцы, увидела его руку и сияющую улыбку. Смущение начало отступать, уступая место знакомой радости. Румянец не сходил, но в глазах светилось чистое счастье. Остальные девочки наблюдали за этой сценой – Нацуки с брезгливым ворчанием, Моника с теплой улыбкой, Юри с затаенным смутным чувством.