I'll be watching you

Землистый привкус во рту вместо утренней овсянки с яблоком. Содранная кожа на костяшках, фантомное ощущение заусениц и лёгкие, в которых всегда не хватало воздуха. Эбель ненавидела это чувство беспомощности, от которого не могла избавиться даже во сне. Особенно во сне. Стоило её голове соприкоснуться с подушкой, как она возвращалась туда, под землю. В темноту и тишину, откуда невозможно выбраться. Запах земли, какой-то затхлости и металла — яркие ощущения от пробуждения в неизвестности. Эбель Барнс возвращалась в свой персональный ад. Она хотела забыть то время, что провела в хлипком гробу. Хотела забыть о том, что кто-то хотел её убить. Каждое утро Эбель начинала с счёта — один, два, три четыре пять, шесть, семь. Она считала до десяти, восстанавливая своё дыхание. Ладонь ложилась чётко на шею и спускалась на грудь. Барнс наблюдала за тем, как она поднималась и опускалась, считала удары собственного сердца, вдыхала запах тыквенного пирога от свечи, пока на соседней кровати не шевелилась Соль. В моменты сильной паники мысли возвращались к плану побега, такому глупому и напрасному. Возможно, она тешила себя надеждой, что в этой жизни у неё есть варианты, среди которых можно выбирать. Затем наступал новый день, нужно было спешить на завтрак, стараясь не ощущать то, насколько безвкусной стала для неё вся еда. Нужно было успеть на занятия, можно было притвориться, что она обычная студентка. Ровно до занятий по криптографии, где Кэруэл посмотрит на неё чересчур понимающим взглядом и вновь окунется в рассуждения о древних цивилизациях. Панические атаки стали неотъемлемой частью её жизни, но, к сожалению, справляться с ними Эбель так и не научилась. Иногда ей удавалось подавить приступ, но чаще всего её находил Кэруэл, реже Директриса Вуд. Библиотека академии всегда была тихим местом, студенты очень редко пользовались этим местом. Обычно, здесь была только Барнс, иногда вместе с преподавателем криптографии, а иногда в компании Соль и Ноа. В последнее время это случалось всё реже, Эбель почти физически ощущала страх, что поселился в теле её новой подруги. Она и сама боялась, ей не хотелось вновь оказаться на грани смерти, но желание получить ответы на свои вопросы было сильнее всего остального. Ноги вновь привели её в библиотеку, в приятную тишину, в место, где её не прожигают взглядами. Место, где её не считают виноватой. А точно ли это не её вина? Шейла считала её монстром, сумасшедшей. Что, если она была права? Что, если всё происходящее из-за неё? Рука, что тянулась к книге на полке, задрожала и замерла на месте. Сердце застучало быстрее, волна горячего прокатилась от головы и до самых пят, в груди что-то сжалось, из неё словно выбили весь воздух. Зрение затуманилось, слезы покатились по щекам, кончики пальцев начали леденеть. Эбель попыталась ухватиться за полку, сосредоточить своё внимание на чём-либо, но вместо этого продолжила задыхаться, давясь собственными слезами. Господи, как же ей было больно, что-то невидимое сжимало её в тисках. Ноги перестали слушаться, и Барнс оказалась на полу, колени упёрлись прямо в мягкий ковёр, пока её голова прижалась к полке. Она смогла уловить еле заметный запах старых книг и пыли, но это совершенно не успокаивало. Эбель могла видеть лишь смазанные очертания библиотеки, где-то впереди должен был быть стол, за которым она сидела чуть ранее. На нём точно остались её тетради и записи, а также две свечи, которые она использовала для освещения. Ей не нравились лампы, зато треск свечей помогал сосредоточиться. И именно сейчас Барнс не могла услышать ничего, только непонятный шум, который невозможно описать словами. Эбель задыхалась, тело трясло, и она сильнее сжалась, мечтая стать меньше, а может и вовсе исчезнуть. Из груди продолжали вырываться хрипы, но она знала — никто не услышит, никто не придёт. Нужно всего лишь чуть-чуть потерпеть, и всё закончится, тени перестанут танцевать перед глазами, а она вернётся к своей попытке выучить греческий, а может и разгадать шифр. А может Барнс умрёт прямо здесь, в тишине библиотеки среди высоких полок и темноты. Может она станет очередной темой для обсуждения среди студентов, всё станет намного проще. Эбель громко всхлипнула, понимая — она не хочет умирать. Нет, ей не хочется умирать. Точно нет. Эбель хотела бы найти ответы на все вопросы, вновь вдохнуть запах свечи с тыквенным пирогом, позволить Соль вновь накрасить себя, даже выучить этот непонятный греческий язык. Она хотела бы закончить академию и просто жить, не оглядываясь на прошлое. По телу прошлась новая волна дрожи, и Барнс показалось, что из её рта вырвалось слабое скуление. Господи, она правда так устала. — Помогите… — сквозь всхлип кое-как прошептала Эбель, не надеясь, что её кто-нибудь услышит. Рука, как и каждое утро, скользит на шею и там же остаётся, короткие ногти царапают кожу в попытке помочь сделать себе вдох, но ничего не выходит. Лишь расцветают розовые полосы, точно будут зудеть позже, снова возникнут лишние вопросы. Если, конечно, она не умрёт прямо здесь. Эбель вновь пытается позвать на помощь, может в этот раз получится сделать громче, а за дверью пройдёт кто-нибудь из студентов или преподавателей. Вместо слов получаются только хрипы, губы совсем сухие, словно жизнь уже начала покидать её тело. Барнс плачет, а потом её накрывает тепло, знакомый запах обволакивает её, когда Реджис опускается рядом с ней и тянет на себя. Эбель прижимают к грубой ткани кожаной куртки, а крепкие руки обнимают за плечи. — Всё хорошо, бунтарка, — тихо произносит Фобс куда-то ей в висок, его дыхание щекочет кожу. Он дышит медленно и размеренно, одна ладонь круговым движением массирует её спину, и Эбель начинает подстраивать собственное дыхание. Вдыхать по-прежнему тяжело из-за слёз, что всё же продолжают течь из глаз, но чёткость зрения постепенно возвращается. Барнс даже может прочитать несколько названий книг на полке, на которую облокотился Реджис. Ладонь парня тёплая, она чувствует это через ткань рубашки. Да и весь он источает тепло, что идёт вразрез с его обычным поведением и взглядами, что Фобс кидает на всех вокруг. Её голова безвольно лежит на его плече, Эбель кажется, что Реджис играет со светлыми прядями волос, кончики пальцев совсем легко пробегают по задней стороне шеи. Это что-то совсем нежное, непривычное и при этом совсем родное. Кто же ещё мог так о ней заботиться. — Считай вместе со мной. И Барнс повинуется, счёт всегда помогает. — Раз. — Раз… — Два. — Два… — Три. — Три… Они считают, одновременно и очень медленно, в такт их дыхания. Невидимые тиски перестают сжимать грудь, и она ощущает самые правильные объятия в своей жизни. Она сидит между ног Реджиса, пока одна его рука по-прежнему остаётся около плеч, а другая опускается к пояснице, на пути осторожно пересчитывая позвонки. Эбель хочется ахнуть, но вместо этого она ощущает лишь спокойствие, тени отступают, и она слегка устало рассматривает профиль Фобса, пока тот внимательно следит за своей ладонью в районе того места, где начинается юбка, рубашка там слегка задралась. Он медленно тянет её вниз, чтобы скрыть полоску кожи, что мог до этого видеть. Барнс чувствует, как под её ладонями бъётся его сердце, крепко держится за кожанку, наслаждается ощущением грубой ткани. Это всё настолько привычно, словно это далеко не первый раз, когда Реджис помогает ей справиться с приступом, что бывали у неё и до момента собственного погребения. Она отворачивается, прячет лицо в его шее, чтобы он точно не понял то, с какой тщательностью Эбель рассматривала его лицо. Чтобы не знал то, какие мысли закрадываются в её голову, и какие чувства наполняют её сердце. Почему же именно Реджис Фобс нашёл её во время жуткого приступа? Может, тот день в библиотеке не был помутнением рассудка, может, он и правда держал её ладонь в своих руках, пока она заснула на твёрдой поверхности стола. Делился с ней свои теплом, пока Барнс вновь была холодной как в ночь своего пробуждения под землёй. Всё это было куском прошлого, что она не помнила, зато тело реагировало так, словно не было ничего необычного в этих двух встречах среди книжных стеллажей. В голове была огромная дыра, но тело всё прекрасно помнило и активно отзывалось на всю ласку, что ему предлагали. Было что-то знакомое в том, как он её касался. В запахе его одеколона, что Эбель могла уловить во время их редких совместных пар. Реджис Фобс был ещё одной тайной, шифром, что ей предстояло разгадать в стенах академии. — Бутнарка, ты будешь в порядке, а теперь просто дыши, — и почему он вечно называет её именно так, самая настоящая глупость. Но шум из голосов в голове стихает, чтобы вернуться к ней в самый неподходящий момент. А пока она выполняет чужие указания и дышит.