Worse than a cat in a room full of rockers

Лошадиный храп прорезал раннее утро, когда Джордж торопливо выбежал на крыльцо. Ветер нес с гор запах влажного сена и чего-то еще — тревожного, солоноватого, как кровь. Фил лежал, сгорбившись, на деревянной кушетке возле кухни, его дыхание рвано колыхало воздух, словно кто-то выкачивал жизнь из его легких. Кожа брата была серой, почти мертвенной, а губы, обычно сжимаемые в циничной усмешке, потрескались, как иссохшая земля. Джордж впервые не видел в нем силы. Фил, словно сломанный, сотрясался от боли, держась за живот, пальцы судорожно сжимали грубую ткань его рубашки, которую он даже не пытался снять. Но взгляд, брошенный на Джорджа, все еще держал в себе остатки былой гордости — будто даже сейчас он не позволял брату увидеть его настоящую слабость. — Надо ехать в город, — голос Джорджа был резким, но внутри его трясло. Он не привык командовать, но сейчас выбора не было. Фил медленно поднял голову, скривив лицо в усмешке, больше напоминающей оскал. — Да брось, Джордж. Все пройдет, — сипло сказал он, кашлянул, и Джорджу показалось, что вместе с этим звуком вырывается сама жизнь. — Ты умираешь, Фил. — Слова прозвучали твердо, даже грубо, но за ними скрывалась паника. Фил не ответил, лишь закрыл глаза, словно устал слушать. Но когда Джордж начал поднимать его на ноги, сопротивления не оказал. Он был тяжелым, но не столько физически, сколько морально, словно весь его вес — это груз гордости, от которой он отказывался. — Куда ты меня тащишь? — простонал Фил, когда Джордж почти втащил его в экипаж. — В больницу, — коротко бросил тот, хлопая лошадь по боку. — И не спорь. Дорога была долгой. Грубая кожа сидений повозки скрипела под их весом, колеса шумно дробили гравий, а лошади, кажется, чувствовали напряжение, потому что шли быстрее, чем обычно. Джордж то и дело оглядывался на брата, но Фил едва держался. Его лицо блестело от пота, дыхание становилось все более хриплым. — Как ты позволил себе до такого дойти? — спросил Джордж, больше для себя, чем для Фила. — Может, так и надо, — прозвучало в ответ, едва слышно. — Может, это лучшее, что со мной случалось. — Ты говоришь ерунду. Замолчи, — резко оборвал его Джордж. Солнце уже клонилось к закату, когда они добрались до города. Больница была серой и неприметной, но внутри пахло карболкой и чем-то острым, вызывающим ассоциацию с холодными инструментами. Джордж буквально втащил брата в приемную, крича, чтобы кто-нибудь принес носилки. Медсестра, худая и жилистая, сразу схватила его за рукав. — Что случилось? — Лихорадка. Что-то с животом. Он слаб, — Джордж говорил, захлебываясь словами. Когда Фила увезли, он остался стоять в пустом коридоре. В ушах звенело от тишины, нарушаемой лишь гулким эхом шагов. Впервые за всю жизнь Джордж чувствовал нечто большее, чем просто братскую ответственность. Это была вина. Глухая, разъедающая изнутри вина за все те моменты, когда он отворачивался от брата, за всю ту ненависть, что копилась между ними. Ему хотелось сесть, но ноги не слушались. В голове крутились обрывки фраз, взглядов, поступков, которыми они обменивались на протяжении всей жизни. Были ли среди них хоть какие-то, в которых они по-настоящему понимали друг друга? Медсестра вернулась через час. — Ваш брат… — начала она, но Джордж перебил: — Что с ним? Он выживет? — Врачи сделали все возможное. Но он сильно ослаблен. Нужно молиться. Молиться? Джордж давно забыл, как это делать. Но он остался в больнице, сидел у постели брата до самого утра, слушая, как тот дышит, борясь за каждую минуту своей жизни. Фил лежал на жесткой больничной койке, больше напоминавшей растянутое на досках одеяло. Тусклый свет керосиновой лампы вырисовывал его лицо, бледное, как осенний месяц, что вот-вот скроется за тучами. Рубашку разрезали, оголив торс, исхудавший до того, что каждый реберный изгиб казался будто вытесанным ножом. На груди выступал пот, блестевший в неверном свете, но кожа была горячей, словно расплавленное железо. Он метался в беспокойном сне, время от времени открывая глаза, которые уже казались мутными. Руки, крепкие и жилистые, терзали простыню, будто это могло утолить боль, глухим эхом гулявшую в его теле. Лихорадка была жестока. Она пожирала его изнутри, то бросая в жар, то окутывая его дыхание ледяным паром. — Где они? Где лошади? — пробормотал он вдруг, голова дернулась в сторону, словно он пытался найти что-то за пределами комнаты. Джордж сидел рядом, чувствуя, как внутри разрастается отчаяние. Фил, которого он знал, не боялся ничего. Но сейчас он бормотал несвязные фразы, вспоминая обрывки из прошлого: громкие застолья, длинные поездки, даже мать. Врач появился поздно вечером — высокий мужчина с серым лицом, усталым и потемневшим от недосыпа. В его руках был тяжелый саквояж, пахнущий лекарствами и спиртом. — Что произошло? — спросил он, бросив беглый взгляд на Фила. — Лихорадка. Он весь день в таком состоянии, — сказал Джордж. — Рана? Яд? Была ли у него инфекция? — Я не знаю. — Джордж отвернулся, не в силах смотреть на обличающий взгляд врача. Доктор склонился над Филом, его пальцы скользили по шее, проверяя пульс. Лоб брата покрывался испариной, а дыхание, тяжелое, будто каждое слово выдавливалось силой, разрезало тишину. Врач выпрямился и, откинув полы пиджака, достал из саквояжа шприц. — Лошадиная болезнь, — наконец сказал он, срезая уголком фразы возможность для вопросов. — Вероятно, он заразился от шкуры или крови. Симптомы не оставляют сомнений. Антракс. — Но вы сможете… — начал Джордж, но его голос дрогнул. — Мы можем попробовать остановить заражение. Он очень слаб, но шансы есть. Доктор приготовил раствор. Жидкость в шприце была густой, мутной. Джордж смотрел, как игла вонзилась в руку Фила, а затем врач положил ему на грудь холодный компресс, пока медсестра протирала его тело спиртом. — Он будет бредить, сопротивляться, но это лучшее, что мы можем сделать сейчас. Оставайтесь с ним. Говорите. Он должен знать, что здесь есть кто-то, кто ждет его. Когда врач ушел, Джордж снова сел у кровати. Воспоминания хлынули потоком. Он помнил, как Фил впервые повел его через горы, как смеялся, видя его страх перед первым выстрелом из ружья. И этот смех, всегда громкий, резкий, теперь казался таким далеким. Фил открыл глаза, мутные, но живые. — Это конец, Джордж? — прошептал он. — Нет, — Джордж наклонился ближе. — Это только начало. Ты выберешься. Я с тобой. Фил слабо усмехнулся, будто хотел возразить, но не смог. Его рука, горячая, дрожащая, обвисла на краю кровати, но Джордж схватил ее, удерживая, будто это могло связать их судьбы узами прочнее крови. Ночь растянулась, как тягучий дым. Джордж сидел у постели брата, его пальцы все еще обхватывали запястье Фила, а мысли текли неспешным, мучительным потоком. Лихорадка будто на мгновения отпускала, позволяя Филу обрести хоть какую-то ясность, но затем снова накатывала волнами жара и холода, заставляя его выгибаться и бормотать что-то бессвязное. Свет лампы бросал на стену длинные, кривые тени, будто бы сам мир становился искаженным в этом странном пространстве между жизнью и смертью. Врач приходил еще несколько раз, проверяя пульс и меняя компрессы. Он вводил в тело Фила лекарства, которые, казалось, лишь частично сдерживали болезнь. — Ему нужно время, — коротко сказал он, бросив взгляд на Джорджа. — И сила. Но время на исходе. Джордж не отвечал. Он только сидел, вслушиваясь в каждый выдох брата. Его дыхание было прерывистым, надтреснутым, как ветка под грузом снега. — Джордж, — выдавил Фил, повернув голову к нему. Его глаза больше не были мутными, но в их желобах застряли следы усталости. — Я здесь, Фил. Говори. Брат молчал какое-то время, глядя в пустоту. Потом выдохнул: — Я ведь никогда не был хорошим братом. Джордж наклонился ближе, в его груди поднялась волна протеста. — Не говори так. — Но это правда, — перебил Фил, и его голос, хоть и слабый, все еще сохранял ту грубую твердость, которую Джордж знал с детства. — Я… всегда считал, что ты слабый. Жалкий. Но знаешь что? Это я был слабым. Я. Джордж хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он лишь сжал руку брата сильнее. — Может, если бы я… был другим, — продолжил Фил, его дыхание становилось все более надрывным, — ты бы не чувствовал себя… так, как чувствовал. Может, мы бы… — Замолчи, — прошептал Джордж, и его голос задрожал. — Просто замолчи. Тебе надо отдыхать. Фил слабо усмехнулся, уголок его рта дернулся, а затем снова опал. Его веки медленно закрылись. Джордж остался сидеть, чувствуя, как холод обвивает его пальцы, но он не отпускал руку брата. К утру комната наполнилась первым бледным светом. Лихорадка, казалось, отступила, оставив Фила измученным, но дышащим ровнее. Врач, осмотрев его, осторожно сказал: — Жизнь еще теплится. Он справился с худшим. Джордж молча выдохнул, позволяя себе впервые за долгие часы расслабить плечи. Он взглянул на Фила, который теперь спал спокойно, его лицо, хотя и изможденное, больше не искажала боль. Впервые за долгие годы Джордж почувствовал что-то, чего не знал прежде. Это была странная, чужая сила — уверенность в том, что он может удержать мир на своих плечах, если понадобится. Ради брата. Ради себя.