7. Ярость волка
24 января 2025 г., 22:07
В первые дни после того, как Фил увёл стадо, степь встречала его тишиной, нарушаемой лишь звуками копыт и редкими порывами ветра, несущими запахи сухой травы. День сменял ночь, но ни одно мгновение не приносило облегчения. Режим стал механическим: подъем с первыми лучами солнца, быстрый завтрак, состоящий из холодного хлеба и остатков тушеного мяса, перекатывающегося во рту словно песок, и снова в путь — бесконечный, как само лето.
Фил подолгу смотрел на горизонт, где степь растворялась в мареве, пытаясь найти в этом бескрайнем просторе хоть какой-то смысл, но всё виделось ему пустым и бесплодным. Дни были похожи друг на друга, как капли воды. Разведение костра вечером, приготовление простой еды, проверка коров, которые мирно жевали траву, казались ритуалами, лишёнными цели. Ночью он лежал под звёздами, но не смотрел на них, как раньше, — он отворачивался, будто они могли выдать его слабость.
Его руки, привычные к грубой работе, вдруг стали медленнее. Когда приходилось чинить сломанный хомут или перевязывать рану на боку животного, пальцы словно теряли свою прежнюю уверенность, будто забыли, зачем они вообще двигаются. Стадо паслось спокойно, но Фил не чувствовал ни облегчения, ни удовлетворения. Его привычная, выверенная жизнь словно утратила внутренний стержень, а каждый прожитый день напоминал застывшую картину, где всё движется, но ничего не меняется.
По вечерам, когда ветер становился прохладнее, он сидел у костра, опустив голову, наблюдая, как угли тлеют, и ловил себя на том, что он ждет. Но чего? Ответа? Прощения? Или, может, тени на горизонте, от которой его сердце невольно начинало бы биться чаще? В такие минуты он хватался за сигарету, как за спасение, но даже вкус табака казался ему пустым.
Он пытался заглушить мысли работой, но это не помогало. Где-то в глубине его разума бродил образ девушки, чья улыбка могла освещать темноту. Она была с ним в этих длинных, пыльных днях, несмотря на все его усилия вычеркнуть её из своих мыслей. Он вспоминал её смех, то, как она запрокидывала голову, когда смотрела на звёзды, как её волосы путались в тёплом летнем ветре.
Но он отгонял эти воспоминания, как назойливых мух. Это ничего не меняло. Всё, что он делал, — это просто ждал. Ждал и шаг за шагом всё глубже уходил в пустоту, которую сам создал вокруг себя.
Эвелин не оставляла его даже ночью. Во сне она была такой, какой он её помнил: тёплой, как июльский ветер, и манящей, словно мираж в раскалённой степи. Её смех звучал где-то рядом, пальцы едва касались его плеч, а взгляд – тот самый, который всегда выводил его из равновесия, – прожигал насквозь. Она скользила рядом, близкая и недостижимая одновременно, оставляя за собой шлейф запаха полевых цветов и утреннего солнца.
Он просыпался среди ночи, дыхание сбивалось, тело было горячим, словно его охватила лихорадка. Невыносимое напряжение сковывало грудь и опаляло внутренности. В эти моменты он ненавидел себя, ненавидел слабость, которая изнутри разрушала его железный контроль. В темноте своей одинокой постели он, тяжело дыша, судорожно срывал с себя рубашку, рукой шарил по телу, стараясь успокоить желание, которое не находило выхода.
Пальцы скользили за пояс джинсов, а голова откидывалась назад, как будто это могло спасти его от мыслей. Он пытался вытравить её образ, но чем больше он боролся, тем ярче вспыхивала в памяти её улыбка, изгиб её тонкой шеи, звук её голоса. Напряжение, которое он снимал, будто утоляя жажду солёной водой, оставляло после себя лишь выжженное поле внутри.
Он лежал в тишине, не в силах снова заснуть. На него накатывало осознание того, насколько глубоко она проникла в его душу. Но вместо утешения это приносило лишь глухую боль и безысходность. Фил зарывал лицо в ладони, сжав виски, словно пытаясь раздавить свои мысли, как комара. Он говорил себе, что это пройдёт. Что это должно пройти. Ведь так не может продолжаться вечно.
Но каждую ночь, когда костёр угасал, а степь погружалась в холодное безмолвие, её призрак снова возвращался, и Фил, измученный и уставший, сдавался этой неравной борьбе.
Эвелин словно потеряла себя. Она делала всё, как обычно, стараясь не отставать от ежедневных дел, но её движения стали медленными, лишёнными прежней лёгкости. Даже самые привычные занятия, которые раньше приносили ей удовольствие, теперь давались через силу. Она вставала рано утром, бралась за дела по дому, но её руки словно теряли силу — платок падал с плеч, корзина со стиркой казалась тяжёлой, а взгляд блуждал в пустоту, как у человека, потерявшего дорогу.
Роза всё замечала. Она видела, как Эвелин почти не ела, как её некогда яркие глаза утратили блеск, а улыбка исчезла, оставив только бледное, печальное лицо. Даже на крыльце, где Эвелин раньше любила часами сидеть с книгой или чаем, она теперь просто смотрела в пустоту, сквозь горизонт, словно надеялась увидеть кого-то возвращающегося.
— Ты совсем исхудала, Эви, — сказала Роза однажды за завтраком, наблюдая, как племянница почти не притронулась к тарелке. — Так нельзя. Хочешь, поедем со мной в город? Развеемся немного, может, что-то приглядишь себе, платье, например? А то вон как износила всё, — Роза улыбнулась, стараясь звучать легко, но в голосе сквозила забота.
Эвелин лишь кивнула. Ей было всё равно. Казалось, что город, люди, яркий рынок — ничто из этого не сможет заполнить пустоту внутри.
Дорога в город была пыльной и жаркой, но Роза пыталась держать разговор, надеясь хоть как-то отвлечь Эвелин. Она рассказывала о знакомых, о том, что на рынке появились новые ткани, и что можно заглянуть в кафе, где готовят восхитительные пироги.
Когда они приехали, Роза повела её на рынок, где всё кипело жизнью: гомон продавцов, яркие краски тканей и фруктов, запах свежего хлеба и пряностей. Но даже здесь Эвелин казалась чужой. Она шла молча, отвечала односложно и только изредка останавливалась у прилавков, разглядывая товары, но без интереса.
В какой-то момент Роза, наблюдая за её отстранённостью, вздохнула. Она подвела её к небольшой лавке с тканями, выбрала самый яркий и нежный отрез — нежно-голубой с мелким цветочным узором, и сказала:
— Это будет к лицу твоим глазам. Ты должна снова почувствовать себя собой, Эвелин. Жизнь не стоит на месте.
Эвелин посмотрела на ткань, провела пальцами по мягкой поверхности, но глаза её оставались всё такими же печальными.
— Спасибо, тётя Роза, — сказала она тихо, но в голосе не было того тепла, которое раньше всегда было в её словах.
Роза не стала настаивать, но внутри её сердце сжалось от боли за племянницу. Она знала, что её состояние связано с Филом, но не могла найти слов, чтобы помочь ей. И всё же Роза решила, что не оставит попыток вытащить Эвелин из этой тьмы, даже если на это потребуется всё её терпение и любовь.
Город был не большим, но довольно оживлённым — центр района, узловая точка для фермеров и ковбоев, приезжавших сюда за провизией, инструментами и новостями. Летом 1925 года он кипел жизнью: на главной улице гремели подковы лошадей, телеги медленно катились по пыльной дороге, на обочинах торговцы выкрикивали цены на свежие овощи, фрукты, ткани и товары для дома. Фасады деревянных домов и лавок с облупившейся краской стояли в ряд, а вывески, нарисованные вручную, гордо возвещали о товарах и услугах: «Обувная мастерская», «Аптека», «Торговец скотом».
Эвелин шла без цели, просто следуя по главной улице, разглядывая обыденную для жителей суету, которая почему-то ощущалась ею словно кадры немого фильма. Здесь каждый был занят своим делом: мужчины в шляпах и рубашках с закатанными рукавами грузили мешки с зерном, женщины с корзинами в руках спешили на рынок, детвора гонялась за самодельным обручем.
Деревянные тротуары скрипели под ногами, а воздух был густым от пыли, табачного дыма и запаха свежевыпеченного хлеба из булочной на углу. Где-то на перекрёстке заиграла гитара, и Эвелин обернулась: уличный музыкант напевал песню про ковбойские дороги, его хриплый голос тонул в гомоне базара.
Завернув за угол, она наткнулась на бар. Двери с тёмным стеклом были распахнуты, и наружу доносился знакомый запах смеси табака, алкоголя и пота, наполнявший такие места. Лёгкий гул голосов и редкие взрывы смеха перекликались с металлическим звоном кружек. Вывеска, выбеленная временем, гласила «Серебряная подкова».
Эвелин остановилась перед дверями. Её взгляд скользнул по фигурам внутри, затем задержался на мужчине, сидевшем у стойки в шляпе, нахлобученной на глаза. Вокруг были люди в простых рабочих рубашках и пыльных ботинках, такие, как те, кто работал на ранчо или перегонял скот.
Её сердце вдруг защемило: этот запах, этот вид баров напомнил ей о нём, о Филе. Именно такие места, по её представлению, были его миром — суровым, наполненным крепкими напитками и разговоров за жизнь, которую Эвелин не знала, но интуитивно чувствовала.
Она только успела сделать пару шагов от бара, как дверь с громким скрипом распахнулась, и наружу вывалились трое мужчин. Их шаги были неуверенными, движения размашистыми — алкоголь явно взял верх. Громкий смех и небрежные разговоры тут же затихли, когда их взгляды упали на Эвелин. Рыжие кудри, блеск голубых глаз, лёгкое летнее платье, обрисовывающее хрупкий силуэт, мгновенно привлекли их внимание.
— Ну-ка, поглядите, кого ветер сюда занёс, — протянул один из них, худощавый, с длинным лицом и жёлтыми от табака зубами. Его голос был насмешливым, а тон — неприятно игривым.
— Красотка, ты чего тут делаешь одна? — подхватил второй, коренастый и широкоплечий, его дыхание отдавалось перегаром даже на расстоянии. Он сделал шаг вперёд, явно намереваясь приблизиться.
Эвелин остановилась, её сердце заколотилось быстрее. Она сжала руки в кулаки, стараясь сохранять спокойствие, но внутреннее беспокойство накатывало волнами.
— Оставьте меня в покое, — коротко бросила она, стараясь не выдавать дрожь в голосе.
Но мужчины только рассмеялись, подталкивая друг друга локтями.
— Да ладно тебе, не будь такой холодной, мы просто хотим познакомиться, — сказал третий, высокий и смуглый, с ухмылкой, полной самоуверенности. Он протянул руку, будто собираясь коснуться её плеча.
Эвелин резко отступила, чувствуя, как от их нахального внимания её начинает трясти.
— Не смейте! — резко выкрикнула она, стараясь звучать твёрдо, но внутренне ощущая, как страх охватывает её всё сильнее.
— Слышали? Она огрызается! — протянул коренастый, скалясь. — Ну же, милая, мы ведь просто шутим.
Его рука уже тянулась к подолу её платья, когда Эвелин рванула в сторону, но один из них оказался быстрее, схватив её за запястье.
— Ты чего такая дерзкая? Мы ведь только начали веселиться, — прошипел он, и его хватка стала крепче.
Её сердце бешено колотилось, разум лихорадочно искал выход, но мужчины словно окружили её, не давая пройти.
Коренастый ухмыльнулся ещё шире, его влажная от алкоголя ладонь скользнула ниже, под подол её платья, грубо касаясь кожи бедра. Эвелин замерла на долю секунды, словно её обдало ледяным ветром, но затем тело молниеносно отреагировало. Собрав всю силу, что могла найти в себе, она с яростным криком ударила его коленом прямо в пах.
Мужчина издал короткий хрип, схватившись за живот, и рухнул на землю, извиваясь от боли.
— Чёртова... — прохрипел он, но не смог договорить, корчась и хватая воздух.
Не теряя ни секунды, Эвелин рванула прочь. Её ноги несли её быстрее, чем она когда-либо думала, что сможет. Лёгкие горели, сердце стучало где-то в горле, но она не оборачивалась, лишь слышала за спиной громкий топот и грубые голоса.
— Лови её, идиот! — выкрикнул один из оставшихся мужчин.
Двое бросились следом, но их неуверенные, пьяные движения только замедляли их.
— Быстрее, мать твою! — выкрикнул второй, спотыкаясь и едва удерживаясь на ногах.
Но Эвелин, несмотря на панику, не ослабляла шаг. Она услышала, как один из них, оставшись позади, бросил что-то раздражённое, но затем его голос стал угрожающе спокойным:
— Ладно, оставь её. Знаешь, я видел её раньше. Слышал в городе, что она племянница Гордон. Они живут на ранчо Бербанков.
Эвелин, уже почти скрывшаяся в узкой улочке, услышала, как его слова переходят в глухое, неприятное хохотание.
— Да уж, будет весело. Ранчо-то близко. Мы ещё с ней "поболтаем", — ответил его напарник, и в их голосах звучала мерзкая угроза.
Они ушли, напевая какую-то грязную песню, а её бег замедлился. Добравшись до тихого переулка, Эвелин прижалась к стене, жадно хватая ртом воздух. Её руки дрожали, по телу пробегал холодный пот, а голова кружилась от ужаса и облегчения одновременно.
Эвелин с силой вытерла влажные глаза и глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться. Они ушли. Сейчас она была в безопасности. Но угроза, которую они оставили в её сознании, будто тень, всё ещё давила на неё.
Закат окрасил ранчо золотистым светом, тени от деревьев вытянулись, словно длинные пальцы, касающиеся земли. Возвращение домой после беспокойного дня в городе принесло небольшое облегчение, но напряжение между Эвелин и Питером всё ещё было ощутимым.
Роза занялась ужином, развесив перед входом фартук и выкладывая на стол свежие овощи и яйца. Эвелин же переоделась в удобные брюки и льняную рубашку, быстро закатала рукава до локтей и вышла на двор. Там она нашла Питера у курятника: тот заканчивал чистить его, смахивая последние остатки грязи с порога.
— Надо загнать кур, пока не стемнело, — бросил он сухо, не глядя на неё.
Эвелин кивнула, слегка напрягаясь от этого чуждого ей теперь тона. Их разговоры после того признания стали короткими, холодными, лишёнными даже тени той лёгкости, что была раньше. Она чувствовала его вину, но не могла простить так быстро, как, возможно, он надеялся.
Они вместе заходили в курятник, вытесняя птиц обратно во двор, а затем направляли их к сараю. Работа была привычной, но в их молчании звучало больше слов, чем они могли бы сказать.
— Ты стала ловкой в этом, — вдруг сказал Питер, бросив взгляд через плечо, когда она ловко поймала брыкающуюся курицу, пытающуюся сбежать.
— Да уж, на ранчо приходится учиться быстро, — отозвалась она, не поднимая взгляда.
Питер хотел сказать что-то ещё, но не решился. Вместо этого он молча продолжил работать, его движения были чуть более резкими, чем обычно, как будто он сдерживал внутри себя что-то тяжёлое.
Когда куры были наконец загнаны, Эвелин облокотилась на ворота загона, пытаясь отдышаться. Ветер разметал её волосы, и она отвернулась к дому, избегая взгляда Питера.
— Эвелин, — произнёс он, нарушая тишину.
Она не обернулась, но замерла, руки крепче сжались на деревянной перекладине.
— Я знаю, ты думаешь обо мне только худшее, — продолжил он. — Но я правда не хотел, чтобы всё зашло так далеко.
Она повернула голову, её глаза были полны усталости, но в голосе звучала твёрдость:
— Тебе повезло, что всё обошлось, Питер. Если бы я не молчала, ты бы сейчас объяснялся не мне, а Джорджу.
— Знаю, — едва слышно ответил он. — Я сам себе не могу этого простить.
Эвелин посмотрела на него долго и пристально, прежде чем оттолкнуться от ворот и пойти в сторону дома.
— Прости, но я не знаю, смогу ли когда-нибудь забыть это, Питер, — сказала она на прощание. Её слова прозвучали как приговор, а её шаги растворились в тишине ранчо, оставляя его стоять на месте, словно потерянного.
На столе стояли простые блюда: тушёный картофель, кукурузный хлеб, жареная фасоль. Роза, как всегда, хлопотала, следя, чтобы у всех были полные тарелки. Джордж, откинувшись на спинку стула и разливая всем чай, неспешно рассказывал последние новости.
— Сегодня приезжал один из наших парней с пастбищ, — начал он, глядя в сторону Розы. — За припасами. Сказал, что новые угодья оказались как раз то, что нужно.
Эвелин сидела напротив, ковыряя вилкой фасоль. Её взгляд был рассеянным, она больше думала о собственных мыслях, чем слушала разговор.
— Поголовье увеличилось, — продолжил Джордж, наливая себе чай. — Говорит, коровы там прекрасно себя чувствуют, приплод обильный. Да и мясо лучше стало, а шкуры вообще отличные — гладкие, блестящие.
Роза кивнула, довольная новостями, и Джордж продолжил:
— И старые пастбища, наконец, начинают восстанавливаться. Трава там уже густая, зелёная. Думаю, ещё пару месяцев, и можно будет возвращать часть стада обратно.
Эвелин всё ещё была погружена в свои размышления, пока одно слово не выдернуло её из потока мыслей.
— Фил справляется как всегда, — добавил Джордж, и его голос звучал сдержанным одобрением. — Говорят, он почти не отдыхает, всё время с животными. Если бы не его старание, нам бы таких результатов не добиться.
Рука Эвелин замерла, вилка зависла над тарелкой. Она подняла глаза на Джорджа, чувствуя, как что-то внутри неё сжалось.
— Фил… — повторила она, почти не осознавая, что сказала это вслух.
Роза повернулась к ней, заметив её реакцию, но промолчала. Джордж же не обратил внимания, продолжая:
— Да, Фил — настоящий работяга. Ты его знаешь, он всегда выкладывается на полную. Хотя… парень выглядел так, будто он сам еле держится. Сказал, что Фил почти не ест, спит как будто в седле, — Джордж покачал головой. — Я думаю, он там загоняет себя до изнеможения.
Эвелин почувствовала, как сердце заколотилось быстрее. Она попыталась скрыть свою тревогу, опустив взгляд в тарелку, но руки начали мелко дрожать.
— Может, стоит отправить ему кого-то на помощь? — осторожно спросила Роза, глядя на Джорджа.
— Возможно, — согласился он, отставляя кружку. — Если до конца недели ничего не изменится, отправлю ещё одного парня.
Эвелин, казалось, не слышала их. Она видела перед собой только образ Фила: уставшего, измотанного, но всё так же упорно выполняющего свою работу. Она чувствовала боль, осознавая, что он сам себя изводит, избегая её и этого дома.
— Мне нужно выйти, — резко сказала она, отодвинув стул. Её голос звучал глухо, а лицо выражало слишком много для того, чтобы скрыть свои чувства.
Роза проводила её взглядом, но не стала задавать вопросов. Джордж же продолжил свой рассказ, не заметив смятения племянницы.
Небо раскинулось над землёй необъятным звёздным океаном, его глубины переливались холодным серебром. Созвездие Большого Пса сияло особенно ярко, а Сириус, самая яркая его звезда, искрился на тёмном полотне, словно замершая слеза. Звёзды смотрели на неё сверху, равнодушные, чуждые её боли. Млечный Путь простёрся по небу тусклым светящимся шлейфом, будто приглашая к бесконечным далям, к свободе, которая казалась ей такой недостижимой.
Эвелин шагала по полевой дороге, обнимая себя руками, как будто старалась удержать тепло в теле, когда внутри бушевала ледяная пустота. Свитер на её плечах был старым, растянутым, но сейчас казался ей единственным, что хоть немного защищало её от хрупкости и уязвимости, раздирающей изнутри. Её волосы растрепал лёгкий ветер, а глаза, красные и опухшие, были полны слёз, что всё ещё медленно катились по её щекам, горячие и обжигающие, как напоминание о ране, которую не исцелить.
Она шла, словно в тумане, глядя вперёд, но не видя ничего. Мысли вязли в однообразном круге боли и отчаянья, каждая из них острым жалом напоминала ей о том, что он ушёл. Она знала это с самого начала, с того момента, как увидела его уходящим с стадом вдаль, но только сейчас, под этим равнодушным звёздным небом, поняла всю глубину своего отчаяния.
Он бежал. Бежал от неё, от их чувств, от самого себя. Он выбрал свободу от боли, но её свобода стала клеткой, запертой на замок, ключ от которого был у него. Он не просто оставил её, он отверг её. Эта мысль была словно нож, вонзённый в сердце, медленно проворачивающийся при каждом вдохе.
Её шаги замерли, и она подняла голову к небу. Она хотела спросить звёзды, почему всё так произошло, хотела кричать на них, требовать ответа, но что могли дать ей холодные светила, вечно далекие от человеческих страданий? Они молчали, равнодушные и прекрасные, как сама судьба.
Её плечи сотряслись от рыданий, но она не издавала ни звука. Боль была слишком глубокой, слишком острой, чтобы её можно было выразить словами. Она стояла одна среди полей, в окружении бесконечного ночного простора, и чувствовала, как мир вокруг неё становится пустым и бессмысленным.
Её мысли возвращались к тому вечеру, когда Фил смотрел на неё тем особенным, мучительным взглядом, в котором были смешаны любовь, боль и прощание. Она понимала: он ушёл не потому, что не любил её, а потому, что любил слишком сильно. И это причиняло ещё больше боли.
Он решил за неё, выбрал за двоих, решив, что он – зло, которое нужно держать подальше от её жизни. Но кто был он, чтобы делать этот выбор? Она сжимала кулаки, пока ногти не впивались в ладони, но даже эта боль была ничтожной по сравнению с тем, что разрывало её душу.
Она снова пошла вперёд, к сараям, как будто что-то тянуло её туда. Её слёзы падали на сухую землю, но ночь гасила их следы. Её сердце металось между любовью и ненавистью, между отчаянием и надеждой, но одно она знала наверняка: как бы далеко он ни ушёл, часть её всегда будет тянуться к нему. И это будет её проклятием.
Лето, затянувшееся густыми золотыми днями, медленно угасало. Ночи становились длиннее и прохладнее, напоминая о скорой перемене времени года, а солнце, раньше жгучее и нещадное, теперь светило мягче, будто устало. Эвелин чувствовала, как этот незримый уход лета отражается внутри неё – словно кто-то постепенно уносил тепло и свет её собственного мира.
Она стояла у окна своей комнаты, глядя вдаль, где простирались поля, покрытые блеклой зеленью, и где вдали горизонт скрывал того, кого она так и не увидела снова. Каждый день, каждый час, каждую минуту она ловила себя на мысли о нём, но оставалась в плену безмолвного ожидания. Казалось, даже звёзды, которые так ярко сияли несколько недель назад, погасли для неё.
Теперь её дни на ранчо были сочтены. Скоро нужно будет вернуться к жизни, от которой она пыталась сбежать – к своим обязанностям, к семье, к прошлому, которое с каждой неделей становилось всё более чуждым. Но её мысли оставались здесь, среди полей и холмов, где каждый уголок был пропитан его присутствием.
Ярмарка стала своего рода утешением, попыткой забыться, на несколько дней окунуться в шум и суету, заполнить тишину, которая окутывала её с его уходом. Утро выдалось ясным, и уже в пути Роза оживлённо беседовала с Джорджем, обсуждая грядущие покупки и дела, в то время как работники, сидящие в кузове грузовика, подшучивали друг над другом.
Эвелин молчала, сидя на переднем сиденье рядом с Джорджем, который вёл машину. Её взгляд был устремлён вдаль, где на горизонте виднелись очертания ярмарочных шатров. Вокруг уже слышались звуки музыки, звон бубенцов, смех детей, запах жареного мяса и сладкой ваты витал в воздухе, создавая иллюзию беззаботного праздника.
Когда они прибыли, толпа уже заполнила узкие улочки между рядами палаток. Роза тут же исчезла, погрузившись в свои дела, оставив Эвелин в компании работников. Но девушка, ощущая потребность в одиночестве, постепенно отдалилась, позволяя толпе увлечь её в свои хаотичные потоки.
Она блуждала среди прилавков с яркими тканями, полевыми цветами, бижутерией и сладостями, стараясь сосредоточиться на мельтешении красок и звуков. Но что-то внутри неё оставалось холодным и пустым. Каждый мужчина в толпе заставлял её сердце замереть на долю секунды, пока она не убеждалась, что это не он.
Последние дни на ранчо должны были стать лёгкими, запоминающимися, но её мир стал чем-то серым, вязким, пропитанным тоской. Она знала, что Роза надеялась, что эта поездка отвлечёт её, но ярмарка только усиливала её одиночество. Сотни людей проходили мимо, смеялись, разговаривали, но никто из них не мог заполнить ту пустоту, что осталась внутри.
Она подняла голову к небу, где уже начинал рассеиваться полуденный свет, отдавая место мягким отблескам заходящего солнца. Лето, её лето, уходило. И с ним уходило всё, что она здесь нашла – его взгляды, его молчание, его присутствие, которое, как она поняла, стало частью её самой.
Толпа вокруг Эвелин жила своей жизнью – она переливалась разноцветными пятнами, наполненная громкими голосами, смехом и звуками ярмарочных аттракционов. Люди спешили к палаткам, обсуждали покупки, дети кружились в хороводах, а музыка духового оркестра разносилась, накладываясь на хаос и созвучия людского шума.
Эвелин казалась частью этой толпы, но одновременно её тенью. Её движения были плавными, почти незаметными, как будто она боялась потревожить это оживление вокруг себя. Но на самом деле она просто не чувствовала к нему причастности. Каждый звук казался глухим, каждый запах – притупленным, каждый момент – чужим.
Она остановилась у прилавка с яркими платками, машинально касаясь тканей. Мягкий шёлк скользил между пальцев, но её мысли были где-то далеко, в поле под открытым небом, где в ночной тишине мог бы раздаваться его голос. Она не замечала, как сзади, среди шума и мельтешения, чьи-то взгляды остановились на ней.
Двое мужчин, слегка покачиваясь, пробирались сквозь толпу. Их одежда была помята, лица красные от алкоголя и солнца. Один из них толкнул другого локтем, указывая на рыжеволосую девушку у прилавка.
– Узнаёшь? – хрипло прошептал он.
– Та самая… племянница Гордон, – ухмыльнулся второй, облизав пересохшие губы. – И без ковбоя пригляда…
Их глаза блестели с лукавой опасностью, смесью злобы и похоти, а шаги становились медленными, осторожными. Они знали, как не привлекать внимания, как слиться с толпой, и двинулись за ней, как хищники, выжидая момент, чтобы напасть.
Эвелин этого не видела. Она отошла от прилавка, чувствуя, как вновь накатывает тяжесть мыслей. Толпа становилась всё плотнее, и она, стремясь найти немного покоя, свернула в боковую улочку, где палаток и людей было меньше.
Мужчины переглянулись и ускорились, двигаясь за ней. Их улыбки становились всё шире, а в головах уже рождались грязные планы. Они знали, что здесь её крик не услышат.
Эвелин купила стакан лимонада у молодой девушки с веснушчатым лицом, которая бойко отпустила её, одновременно обсуждая с кем-то стоимость соседских пирогов. Ледяная жидкость приятно охладила ладони, и Эвелин на мгновение почувствовала облегчение. Отойдя к дереву, она устроилась в тени, прислонившись к шершавому стволу. Здесь, вдали от тесной толпы, было немного спокойнее: шум ярмарки приглушался листвой, а весёлые крики танцующих людей казались не такими навязчивыми.
Она сделала глоток, чувствуя, как прохлада лимонада разливается по телу, и погрузилась в наблюдение за плясками. Пары кружились под звуки весёлой музыки, девчонки с развевающимися юбками смеялись, а молодые парни стремились впечатлить их своими неуклюжими, но искренними попытками удержать ритм. Эвелин смотрела на это и едва заметно улыбалась, но её улыбка была грустной. Всё это казалось ей таким далёким, будто происходило в другой жизни.
Её мысли скользили к Филу, как всегда, непрошеные и горькие. Она пыталась представить его здесь, рядом, в этой суете. Представляла его хриплый смех, как он бросил бы свои саркастические замечания в адрес танцоров, как его крепкие руки могли бы обхватить её талию, увести в круг и заставить забыть обо всём.
И в тот самый момент, когда её мысли унесли её слишком далеко, она почувствовала, как кто-то резко схватил её за руку. Стакан выскользнул из пальцев, разливаясь по траве.
– А вот и ты, красавица, – проговорил хриплый голос у самого уха, и её мгновенно окутал запах перегара.
Эвелин обернулась, но уже поздно: одна рука грубо схватила её за талию, другая накрыла рот, не давая закричать. Она забилась, пытаясь вырваться, но мужчина был слишком силён.
– Тихо, тихо, девчонка, – второй голос прозвучал рядом, и ещё один мужчина вынырнул из-за дерева. Он ухмыльнулся, протягивая руку к её лицу. – Не дергайся, это ненадолго.
Её тело сковал панический страх, но она продолжала бороться, изо всех сил пытаясь высвободиться. Мужчины, покачиваясь, начали тащить её дальше в сторону, где никого не было – подальше от весёлого шума ярмарки.
На горизонте мерцал мягкий свет вечернего солнца, окрашивая степь в золотисто-оранжевые оттенки. Фил стоял неподалёку от низкого загона, пристально глядя на огромную корову, которая уже несколько часов мучительно готовилась к отёлу. Он вытер пот со лба, бросив взгляд на небо, как будто в поисках помощи. Животное было измотано, и он знал, что ему, возможно, придётся вмешаться, если всё пойдёт не так.
Но тут его взгляд привлекло движение на горизонте. Одинокий всадник. Странное зрелище для этих мест – пастбища раскинулись далеко от любых дорог, и никто не появлялся здесь просто так.
Фил нахмурился, прислонившись к ограде загона, и поднял ладонь, заслоняясь от солнца. Сердце сжалось, когда он узнал фигуру на лошади – это был Питер.
– Что тебе надо? – резко бросил Фил, когда всадник приблизился на достаточно близкое расстояние. Он почувствовал странное напряжение в воздухе, ещё до того как Питер успел сказать хоть слово.
– Эвелин пропала, – выпалил тот, не слезая с лошади, его голос звучал хрипло от пыли и спешки.
Фил резко выпрямился, его руки непроизвольно сжались в кулаки.
– Что ты сказал? – Глухой голос разорвал тишину пастбища.
– Вчера... на ярмарке, – Питер говорил быстро, почти запинаясь. – Мы думали, она вернётся сама, может, заблудилась. Но её нигде нет. Никаких следов. Никто её не видел.
Фил не дал ему договорить. Ещё до того, как Питер успел закончить свою сумбурную речь, он уже оказался у своей лошади, накидывая седло с молниеносной скоростью. Его движения были резкими, но уверенными, как у человека, привыкшего действовать в условиях крайней необходимости.
– Фил, ты слышишь? – Питер, казалось, не замечал, что его слова уже не достигают ушей.
– Где Роза? Где Джордж? – прорычал Фил, натягивая уздечку.
– Они в городе. Все на ногах, ищут. – Питер хотел сказать ещё что-то, но замолчал, видя, как Фил взлетает в седло.
Его лицо было как выточено из камня, только глаза пылали яростью и чем-то ещё, гораздо более пугающим. Он вскинул лошадь на дыбы и с резким рывком направил её к горизонту.
Питер крикнул вдогонку:
– Она может быть где угодно! Будь осторожен!
Но Фил уже не слышал. Его лошадь летела вперёд, срывая комья земли. Каждое биение сердца было словно молот, стучащий о грудную клетку, и в этих ударах билось только одно имя – Эвелин.
Ветер срывал с головы его шляпу, бил в лицо, колол глаза пылью, но Фил этого не замечал. Лошадь неслась по бескрайним полям, вытаптывая дорогу там, где её никогда не было, и он гнал её всё быстрее, словно пытаясь убежать от собственного страха.
Эвелин. Пропала. Эти слова звучали в его голове, как проклятие, от которого невозможно избавиться. Как это могло случиться? Кто посмел? Его кулаки сжимались на поводьях до побелевших костяшек.
Она была где-то там, одна, напуганная, возможно, раненная. Вся её хрупкость, всё её доверие, которое она вложила в него, теперь превращались в обвинение. Он должен был быть рядом. Он должен был её защитить.
Гнев бурлил внутри, как кипящая лава, готовая прорваться наружу. Если кто-то посмел причинить ей боль, он заставит их пожалеть об этом так, как они не могли даже представить. Эти мысли обжигали его, как раскалённое железо, но за яростью скрывалось другое чувство — глухое, разъедающее отчаяние и холодный, липкий страх. Он ненавидел это чувство, ненавидел ту уязвимость, которую оно приносило. Потому что страх за неё был не просто страхом за человека. Это было что-то глубже, что-то, чего он сам не хотел признавать.
"Нет, нет, только не она. Господи, только не она." Он мчался вперёд, загоняя лошадь, не думая ни о её силах, ни о своих. Всё, что сейчас имело значение, – найти её. Вернуть её.
"Она ведь моя..." Эта мысль ударила так резко, что он чуть не захрипел от подступившей боли. Он никогда не говорил этого вслух, даже самому себе не позволял. Но правда была так проста, так жестока. Она была его — в его сердце, в его мыслях, в каждом дьявольском вдохе.
И теперь она исчезла, словно утренний туман, который не успел согреть солнцем.
"Чёртова девчонка, почему ты всегда лезешь в беду? Почему не можешь быть осторожной? Почему..." Он вдруг понял, что кричит это вслух, перекрывая звук ветра. Но даже это не облегчало тяжесть в груди.
Каждая секунда, каждая пройденная миля были мучительны. Пока он не найдёт её, не узнает, что она в безопасности, он не сможет ни думать, ни дышать. Если кто-то её тронул, он разорвет их на части. Если она испугана, он согреет её, как только сможет.
Но сначала он должен её найти.
Фил ворвался в дом, словно буря, не замечая ни скрипа пола под сапогами, ни запаха гари от давно погасшего очага. Он видел только Розу, сидевшую на кухне, сжимающую в руках мокрый платок. Её лицо было белым, а глаза покраснели от слёз.
— Где Джордж? — резко бросил он, голос низкий и хриплый от напряжения.
— Он ищет её... вместе с полицией, — прохрипела Роза, глядя на него пустым взглядом.
Фил фыркнул, и это почти походило на звериное рычание. Полиция? Они могли сколько угодно терять время на поиски следов, но он знал — это бесполезно. Люди в форме не найдут её. Только он.
Не говоря больше ни слова, он потянулся к бутылке виски, стоявшей на краю стола, и налил в стакан ровно столько, чтобы жидкость едва не переливалась через край. Затем резко толкнул стакан к Розе.
— Выпей, — коротко приказал он, голос суров и безапелляционен.
— Фил, я не могу...
— Выпей, — повторил он, глядя ей в глаза так, что спорить было невозможно.
Роза дрожащими пальцами подняла стакан к губам и сделала несколько глотков. Фил дождался, пока она поставит стакан, и заговорил снова, быстрее и жёстче:
— Как это произошло? Как именно она пропала?
Роза сжала платок в руках ещё сильнее, её плечи задрожали.
— Это была просто ярмарка... — начала она, голос дрожал. — Мы гуляли вместе. Смотрели на выступления, на лавки. Она была рядом... всё время рядом...
Фил наклонился ближе, словно отступление в этот момент было бы предательством.
— И потом? — его голос стал тише, но от этого не менее опасным.
Роза вздохнула, прикрывая лицо руками.
— Потом я отвлеклась. Отошла к одному из павильонов, хотела посмотреть расписание. Когда вернулась, её не было. Я думала, она просто отошла... может, к танцам...
— Но её не было, — холодно подытожил Фил.
Роза только покачала головой, опустив взгляд.
Фил выпрямился, упёршись ладонями в стол. Его тело было напряжено, словно тетива, готовая разорваться. Он чувствовал, как внутри него растёт ярость — на Розу за её беспомощность, на Джорджа за бессмысленное сотрудничество с полицией, на саму себя за то, что позволил уйти от того, что должен был охранять.
Он оттолкнулся от стола, шагнул к двери, почти сломав её от резкого толчка.
— Где именно была ярмарка? — бросил он через плечо, готовый снова вскочить в седло и начать свой поиск.
— В городском парке, на выезде из города, — ответила Роза, её голос звучал едва слышно.
Фил на мгновение замер в проёме двери, словно переваривая услышанное. Парк. Уединённое место, особенно на закате, когда толпа редеет. В голове мелькали образы: знакомый узор её тонких кудрей, рыжие волосы, пойманные золотым светом вечернего солнца, и беспомощность в её глазах, если на неё напали. Его челюсти сжались, мышцы напряглись, и он снова шагнул за порог.
— Я найду её, — бросил он твёрдо, даже не оборачиваясь.
— Фил! — окликнула Роза, но он уже не слушал.
Он шагнул на крыльцо, где стоял его измученный конь, покрытый потом и пеной. Лошадь устало фыркнула, но Фил снова взобрался в седло, игнорируя её дрожащие ноги.
— Ну же, парень, ещё немного, — пробормотал он, наклоняясь к её шее и похлопывая по боку.
Конь рванулся вперёд, и Фил снова оказался на дороге, ведущей к городу. Ветер бил его в лицо, но этого было мало, чтобы охладить пламя, что разгорелось внутри.
Мысли хаотично метались в его голове, как загнанные животные. Он представлял самые ужасные картины того, что могло случиться с Эвелин. Её лицо в его воображении сменялось дикими глазами её мучителей. Он слышал их мерзкий смех, чувствовал их грязные руки, будто всё это происходило прямо перед ним.
Конь несся по дороге, разбрызгивая пыль и камни, но Фил этого не замечал. Он сжимал поводья так сильно, что костяшки пальцев побелели, а спина его была напряжена, как натянутая струна. Его мысли, словно взбесившиеся лошади, мчались в разные стороны, не давая сосредоточиться.
Каждое мгновение, что он тратил на дорогу, казалось ему вечностью. Внутри всё кипело от гнева, смешанного с отчаянием. Образы мелькали перед глазами: её тонкая фигурка, её смех, искорки света в её глазах — и вдруг всё это тонуло в тени, сменяясь чужими, грубыми руками, грязными словами, криком. Её криком.
Фил неосознанно ударил по бокам коня, требуя большей скорости, хотя тот уже выжимал из себя всё, что мог.
«Как я мог это допустить?» — стучало в голове. Её лицо — такое невинное, такое доверчивое — вставало перед его глазами. «Я должен был быть рядом. Чёрт возьми, почему я уехал?»
Он скрипнул зубами, чувствуя, как ярость поднимается в нём всё выше, заполняя грудь до отказа. Это была не просто злость на тех, кто осмелился тронуть её. Это был гнев на самого себя. На свою слабость. На то, что ушёл, что позволил ей остаться одной.
Его пальцы ещё сильнее вцепились в поводья. «Если они хоть пальцем её тронули…» Мысли становились всё мрачнее, тонкие нити здравого смысла рвались одна за другой.
Небо над головой темнело, звёзды загорались, наполняя равнину тихим, холодным светом. Но этот свет не касался Фила. Внутри него была только тьма, только огонь, жгущий изнутри.
«Эвелин…» Её имя в голове звучало как молитва. «Только держись. Я еду. Я найду тебя».
Каждый удар копыт лошади о землю эхом отдавался в его сердце. Это было всё, что у него оставалось — скорость, движение, гнев. И надежда. Глупая, отчаянная надежда, что он успеет. Что она жива.
Он сорвался с места, когда был так нужен, но теперь сорваться было невозможно. Внутри разрывался страх, боль, безмолвная мольба. Впервые за долгие годы он позволил себе кого-то любить — и этого человека сейчас могли отнять у него.
«Нет. Этого я не позволю».
Фил резко осадил коня возле ветхого здания бара, откуда доносились звуки гармоники, грубый смех и пьяные выкрики. Табличка над дверью едва держалась на гвоздях, покосившись, словно сама сдавалась под весом времени. Бар, где он раньше бывал не раз, теперь казался ему ещё более грязным и пропитанным пороком, чем прежде. Но это место, где язык и алкоголь часто развязывали больше тайн, чем где-либо ещё.
Фил шагнул внутрь, толкнув скрипучую дверь. Воздух был тяжёлым от табачного дыма и перегара. Он снял шляпу, бросив взгляд на собравшихся. Его фигура, высокая и мрачная, выделялась среди разудалой толпы. Смех затих, разговоры угасли, многие обернулись посмотреть. Не то чтобы его любили, но уважали достаточно, чтобы затаить язык за зубами, особенно когда он выглядел так, будто мог свести счёты одним взглядом.
Его глаза быстро нашли цель — мужчину с небрежно повязанным шейным платком, сидевшего в углу с кружкой пива. Том Харпер. Завсегдатай бара, тот, кто всегда знал последние слухи. Его можно было назвать "подозрительно информированным" — такой тип, кто всегда оказывается в курсе чужих дел.
Фил подошёл к нему, громко и уверенно:
— Том, нам нужно поговорить.
Харпер оторвался от кружки, подняв взгляд на Фила. Его лицо слегка помрачнело, но он всё же изобразил слабую улыбку.
— Ну, здравствуй, Фил. Что привело тебя в этот богом забытый уголок?
— Знаешь что-нибудь о пропаже Эвелин? — голос Фила был твёрдым, без капли дружелюбия.
Том нахмурился, откинулся на стуле и сложил руки на груди.
— Эвелин? Ты про племянницу Гордон?
Фил кивнул, и в его глазах блеснуло что-то опасное.
Том пожал плечами, словно это был самый банальный вопрос на свете.
— Нет, ничего. Даже слухов не слышал.
— Ты уверен? — Фил наклонился ближе, его тень почти поглотила Харпера, лишая того возможности скрыться.
— Клянусь, — Харпер пробормотал, отводя глаза, слишком торопливо, слишком легко. — Честное слово, Фил. Я бы сказал, если бы что-то знал.
Фил выпрямился, но взгляд его оставался тяжёлым, как холодное лезвие ножа. Том явно врал. Но что зацепило сильнее всего — откуда он знает, что Эвелин племянница вдовы Гордон? Никто в округе так не говорил, её называли просто "рыжая с ранчо".
— А ты откуда это знаешь? — резко спросил Фил, схватив Тома за ворот рубашки и рывком подняв того на ноги.
— Эй! — Харпер попытался изобразить недоумение, но голос дрогнул, а руки вцепились в Филову кисть, тщетно пытаясь освободиться. — Полегче, Фил! Ты чего взбесился?
— Откуда ты это узнал? — прогремел Фил, встряхивая Харпера так, что у того зазвенело в ушах. — Кто тебе сказал?
— Я… Я просто слышал! Клянусь, Фил, слышал! — Том задыхался, его глаза метались по комнате, в поисках хоть какого-то спасения.
Фил поднял его ещё выше, словно хотел задушить.
— Лжёшь. Говори. Сейчас же.
— Эй, отпусти его! — за спиной послышался голос, и из полутьмы выдвинулся крепкий мужчина, шатаясь, но с явной уверенностью, что он сейчас наведёт порядок.
— Это не твоё дело, — прорычал Фил, не оборачиваясь, но рука на его плече заставила его действовать.
Он резко развернулся, отпустив Харпера ровно настолько, чтобы метнуть в сторону своего нового противника. Локоть Фила с хрустом врезался в нос мужчины, сбив того с ног. Крик. Шум. Кто-то вскрикнул, кто-то ударил кружкой об стол. Бар моментально ожил, словно в него впрыснули адреналин.
Двое других мужчин поднялись со своих мест, вооружившись чем попало — один схватил нож, другой — тяжёлую бутылку. Фил даже не смотрел на них, его внимание было приковано к Харперу.
— Говори, Харпер, — голос его был угрожающим, будто рык дикого зверя.
— Я ничего не знаю! — закричал тот, бледный как мел.
Первый из подошедших кинулся на Фила, размахивая ножом. Но Фил был быстрее: он отбил руку, перехватил запястье, и лезвие ножа вонзилось в дерево стойки, едва не задев пальцы противника. Удар кулаком в живот — и мужчина осел на пол.
Второй замахнулся бутылкой, но Фил среагировал раньше: уворачившись, он схватил обидчика за плечи и швырнул его через стол. Бутылка разлетелась вдребезги, и в воздухе запахло спиртом и кровью.
Харпер тем временем попытался воспользоваться моментом и улизнуть, но Фил успел схватить его за ворот в последний миг.
— Куда собрался? — он снова встряхнул Тома, от души, заставив того охнуть. — Говори, Харпер. Иначе я покалечу тебя, как никого раньше.
— Ладно! Ладно! — Харпер захрипел, дёргаясь в бессильной попытке освободиться. — Они… Они упоминали девчонку… Эти ребята, Плекси и Маленький Билл… из старого посёлка у реки…
Фил отпустил его так резко, что Том свалился на пол, сотрясая разбросанные стулья.
— Ты лучше не ври, — бросил он, поправляя шляпу. — Или я вернусь за тобой.
Фил шагнул к выходу, не оглядываясь. За спиной осталась разорённая обстановка и обиженный ропот. Ему было плевать. Главное — он получил зацепку.
Деревня у реки встретила его безмолвием. Когда-то здесь кипела жизнь: топоры гремели по лесам, колёса телег скрипели по грунтовой дороге, а детский смех разносился вдоль берегов мутной, поросшей тростником реки. Теперь же этот уголок мира превратился в что-то, едва ли напоминающее человеческое жилище. Разбитые окна домов зловеще чернели в лунном свете, крыши покосились, как старики, не выдержавшие времени. Полусгнившие заборы выглядели, будто их покусали дикие звери, а сам воздух здесь казался тяжёлым, словно пропитался отчаянием.
Фил въехал в это проклятое место на загнанной лошади, не думая о её усталости. Лунный свет играл на его лице, обостряя линии суровых скул и угрюмого взгляда. Он не знал точно, где искать, но нутром чувствовал, что именно сюда привела его судьба. Здесь, среди грязи, порока и жестокости, прятались те, кого даже животными назвать было бы комплиментом.
Коннор, Плекси и Маленький Билл — имена этих людей уже давно вошли в легенды местных ужасов. Коннор был крупным, как бык, и таким же тупым. Он славился своей силой и неутолимой жаждой крушить всё, что попадалось на его пути. Говорили, что он когда-то проломил череп мужчине одним ударом кулака только за то, что тот косо посмотрел на него.
Плекси, напротив, был худощавым, похожим на хищного зверька, его острые глаза всегда искали добычу. Этот человек, если его можно было так назвать, имел страшную привычку заводить девушек и женщин в свои сети обмана, а затем продавать их тем, кто готов платить. Его тонкий, скользкий голос мог заставить поверить во что угодно, а улыбка, как нож, оставляла холодный след по спине.
Маленький Билл — самый младший и самый опасный. Говорили, что он убил своего первого человека в 14 лет и с тех пор только совершенствовал свои навыки. Улыбаясь во время своих преступлений, он напоминал ребёнка, раздирающего крылья у мух, только на его руках была кровь.
Эти трое держали деревню под своим контролем, устраивая в ней ад на земле. Любой, кто пытался противостоять им, быстро исчезал или возвращался в таком состоянии, что ему оставалось только молча пить, не в силах даже вспомнить своё имя.
Фил осознавал, куда он попал. С каждым шагом, с каждым движением сердца страх за Эвелин сжимал его грудь всё сильнее. Мысли о том, что эти трое могли сделать с ней, вызывали внутри ураган: смесь ярости, отчаяния и слепого ужаса. Она была настолько светла, чиста и невинна, что её присутствие здесь казалось самым уродливым парадоксом.
Его лошадь остановилась у старого колодца в центре деревни. Скрип ветвей мёртвых деревьев звучал в унисон с далёким воем собак. Вдали виднелся слабый свет в одном из домов, и Фил знал: это не просто огонёк, это его цель. Если Эвелин была здесь, он найдёт её. И неважно, сколько крови потребуется пролить ради этого.
Конюшня, когда-то просторная и оживлённая, теперь представляла собой жалкое зрелище. Крыша провисла, щели в стенах пропускали ледяной ветер, а старые деревянные стойла были пусты, как и души тех, кто обитал здесь. Пахло прелой соломой, гнилью и чем-то более тяжёлым — остатками давних преступлений, которые словно впитались в стены.
Эвелин сидела на холодном полу, связанная так, что верёвки уже впились в нежную кожу её запястий, оставляя кровавые следы. Рот затыкала грязная тряпка, а её лицо, испачканное в пыли и слезах, всё равно сохраняло упрямое выражение. В её светлых глазах мелькали страх, отчаяние и отчаянное желание выжить, хотя сердце бешено колотилось от ужаса.
Дверь конюшни была приоткрыта, и снаружи раздавались грубые голоса Коннора и Плекси. Они лениво пили какой-то дешевый самогон, сидя на перевёрнутых вёдрах, и травили грязные анекдоты.
— Билл скоро вернётся, — ухмылялся Коннор, вытирая рот рукавом. — Тогда будет весело. Девчонка хоть и дикая, но хороша... Знаешь, сколько за такую можно выручить?
— А может, и не продавать вовсе, — усмехнулся Плекси, оглядываясь на конюшню. — Пусть она нас поразвлекает, пока тут. Билл всё равно первый начнёт. А может мы ему ничего не скажем?
Коннор хохотнул, обнажая жёлтые зубы.
— Только попробуй. Он тебе глотку перережет, если узнает. Она ему понравилась, сам знаешь.
Плекси фыркнул, но ничего не ответил.
Эвелин слышала их разговор. Слова резали, как ножи, вселяя в неё жуткое осознание того, что её ждёт. Её сердце билось так быстро, что казалось, вот-вот разорвётся. Воспоминания о доме, о Розе, о Питере, о Филе мелькали в голове, как лихорадочный калейдоскоп. Но образ Фила, его резкие черты, горящий взгляд и грубые, но честные руки, стояли перед ней особенно ясно.
Она не знала, найдёт ли он её, успеет ли. Но внутри неё всё ещё горел огонёк надежды. Не такой яркий, как раньше, но он был. И этот огонь не давал ей сломаться.
Коннор, лениво потягивая самогон, вдруг поднял голову, услышав звук вдали.
— Ты слышал?
— Наверное, ветер, — отмахнулся Плекси, но на всякий случай потянулся к своему ножу, лежавшему на бочке рядом.
Они не знали, что приближается буря. И она не пощадит никого.
Плекси тяжело поднялся со своего импровизированного стула, его мутный взгляд стал ещё более зловещим. Коннор бросил недопитую бутылку самогонки в траву и вытер рот рукавом.
— Билл не узнает, — усмехнулся Плекси, проводя пальцами по лезвию ножа, как будто этот жест подчеркивал его решимость. — Девчонка всё равно тут надолго не задержится.
— Точно, — хохотнул Коннор, кивая в сторону конюшни. — А Билл, если что, разберётся с нами потом. Мы же только немного… повеселимся.
Слова резали воздух, как ножи, и Эвелин внутри всё сжалось. Она пыталась пошевелить руками, но верёвки только сильнее впивались в её нежную кожу. Она слышала, как шаги их приближаются к двери конюшни, как они толкают её тяжелой рукой, и сердце замерло в предвкушении неминуемого ужаса.
Плекси вошёл первым, его ухмылка была мерзкой, глаза горели жадным блеском. Коннор следовал за ним, растянув губы в пьяной улыбке.
— Эй, куколка, — насмешливо произнёс Плекси, делая шаг к ней, — не смотри так. Мы же просто хотим поиграть.
Коннор расхохотался, обнажая свои жёлтые зубы. Он подошёл ближе, медленно снимая ремень. Эвелин начала дёргаться, издавая приглушённые звуки через кляп, но это только раззадорило ублюдков.
— Тише, пташка, — ухмыльнулся Коннор, опускаясь перед ней на корточки. — Никто тебя не услышит. Здесь никого нет, кроме нас.
Плекси схватил её за волосы, заставляя поднять голову. Его хватка была болезненной, но Эвелин смотрела на него с таким отчаянным презрением, что это, казалось, выбило из него равновесие на мгновение.
— Смотри, какая дикая! — выкрикнул он, бросив взгляд на Коннора. — Мне это нравится.
Он уже потянулся к пуговицам на её рубашке, когда снаружи раздался глухой топот. Тяжёлый, уверенный, прерывающийся лишь хрустом земли под сапогами.
Коннор остановился, нахмурившись. — Ты слышал это?
— Что ещё за черт? — Плекси резко отпустил её волосы, вскидывая голову в сторону двери.
Топот становился громче, гулкие шаги превращались в неумолимый марш смерти, приближающийся к старой конюшне. Эвелин затаила дыхание, её глаза расширились, когда она поняла: что-то изменилось.
— Кто там?! — крикнул Коннор, хватая нож с ближайшей балки.
Ответом ему был лишь резкий удар сапога по двери. Древесина, уже прогнившая временем, разлетелась в щепки. На пороге стоял Фил, весь в пыли и грязи, его глаза горели яростью, которую невозможно было описать словами.
Коннор рванулся на Фила, подняв нож над головой, но не успел он сделать и двух шагов, как кнут мелькнул в воздухе, и петля лассо, туго затянувшись, сомкнулась на его шее. Коннор захрипел, выпуская нож, и инстинктивно схватился за верёвку, но Фил только сильнее дёрнул её, заставив того повалиться на колени.
— Не так быстро, — прорычал Фил, склонившись над задыхающимся Коннором. — Ты уже закончил.
Сквозь хрип и кашель Коннор пытался что-то выкрикнуть, но Фил даже не удостоил его ответом. Его глаза, налитые мрачной решимостью, уже искали второго ублюдка.
Плекси, стоявший ближе к Эвелин, осознал, что ситуация выходит из-под контроля. Схватив девушку за волосы, он резко дёрнул её вверх, приставляя нож к её горлу.
— Ещё шаг, Бербанк, и она труп! — прохрипел он, прикрываясь хрупким телом Эвелин как живым щитом.
Фил застыл, но его взгляд остался холодным и сосредоточенным.
— Думаешь, это тебя спасёт? — его голос прозвучал ровно, без тени сомнения, но его глаза выдавали бешенство, которое копилось внутри.
Эвелин зажмурилась, чувствуя холод стали у своей шеи, но даже сквозь страх заметила, как руки Плекси дрожат. Он слишком пьян, слишком испуган, чтобы контролировать ситуацию.
Фил сделал шаг вперёд, медленно и уверенно, его фигура казалась тёмной тенью, заполняющей весь проём двери.
— Назад! — заорал Плекси, его голос дрогнул, и это был его первый промах.
Фил воспользовался мгновением нерешительности. В его руках мелькнул кнут, и с громким треском конец верёвки обвился вокруг запястья Плекси. Мужчина вскрикнул, нож вылетел из его руки, а Фил рванул его вперёд, заставив отпустить Эвелин.
Плекси рухнул на землю, тяжело ударившись боком. Не успел он подняться, как Фил уже был рядом, и с глухим ударом его кулак врезался в лицо ублюдка. Плекси отлетел в сторону, кровь струйкой потекла из его разбитого носа.
— Ты думал, что сможешь спрятаться за женщиной? — процедил Фил, подняв его за воротник. — Теперь тебе лучше молиться, чтобы Билл вернулся раньше, чем я закончу.
Эвелин, тяжело дыша, отползла к стене, её руки дрожали, но глаза были прикованы к Филу. Она видела, как тот безжалостно поднимает Плекси, словно тот ничего не весил, и снова бросает его на землю.
Фил не собирался останавливаться. Его злость кипела, разливаясь по венам, и каждое движение было наполнено решимостью и ненавистью. Когда Плекси попытался подняться, шатаясь, Фил ударил его кулаком в челюсть, так что тот снова рухнул на землю, захрипев от боли.
— Ты умолять будешь, — бросил Фил, его голос звучал низко и угрожающе. — Но не сейчас.
Коннор, всё ещё с петлёй на шее, пытался отползти, хватаясь за горло и хрипя, но Фил резко дёрнул лассо, подтянув его ближе. Коннор закашлялся, пытаясь ослабить петлю, но Фил наклонился к нему, его глаза горели бешеным огнём.
— Ты уже на коленях, — прорычал он. — Теперь смотри, что бывает с такими, как ты.
Фил резко развернулся к Плекси, который успел добраться до ножа, валявшегося неподалёку. Тот поднял оружие, замахнувшись, но Фил перехватил его руку, сдавливая так сильно, что слышался хруст костей. Плекси заорал, нож выпал из его пальцев, и Фил снова ударил, на этот раз в живот. Плекси согнулся, хватаясь за бок, его лицо побледнело.
— Ты думал, я позволю тебе уйти? — процедил Фил, ударив его коленом в лицо. Плекси с глухим звуком рухнул обратно на пол, кровь потекла из разбитого носа.
Коннор, воспользовавшись моментом, дёрнул лассо и попытался подняться, но Фил, словно зверь, обернулся и с силой врезал ботинком по его рёбрам. Коннор вскрикнул, согнулся пополам, но Фил не остановился. Он поднял его за шиворот, ударил в лицо, затем бросил обратно на землю.
— Вы оба хуже скотов, которых пасёте, — сказал Фил, его голос был ровным, но в нём чувствовалась опасность.
Плекси попытался снова встать, шатаясь, но Фил мгновенно оказался рядом, схватив его за волосы и прижав лицом к стене.
— Ты хотел повеселиться? — прошипел он. — Вот и веселись теперь.
Он ударил его головой о деревянные балки так, что те загудели. Плекси захрипел, пытаясь высвободиться, но силы его покидали.
Когда оба мужчины оказались на полу, изнемождённые, окровавленные и едва дышащие, Фил стоял над ними, тяжело дыша. Его кулаки были в крови, рубашка испачкана, но глаза по-прежнему горели холодной яростью.
— Я говорил вам, — сказал он, его голос стал тише, но от этого только страшнее, — держаться подальше. Теперь запомните. Или следующего раза не будет.
Только после этого он отступил на шаг, окинув их презрительным взглядом. Они лежали, корчась от боли, с лицами, искаженными страхом и болью. Фил повернулся и направился к Эвелин, которая сидела в углу, прижавшись спиной к стене. Её глаза были полны слёз, но она смотрела на него с надеждой.
Подойдя к ней, Фил опустился на одно колено и дрожащими от ярости и адреналина руками, вытащил грязный кляп изо рта Эвелин. Она закашлялась, но даже это не смогло заглушить её всхлипы. Её запястья были стянуты так крепко, что на коже остались красные кровавые следы. Он быстро разрезал верёвки своим ножом, и они упали на пыльный пол.
— Всё хорошо, — пробормотал он, скорее для себя, чем для неё.
Но прежде чем он успел отступить или сказать что-то ещё, Эвелин с силой бросилась к нему, обхватив его шею. Она вцепилась в него так, словно боялась, что он исчезнет, что это всего лишь сон.
— Ты пришёл... — прошептала она сквозь слёзы, её лицо уткнулось в его плечо. — Ты нашёл меня...
Фил замер. Его руки сначала повисли вдоль тела, словно он не знал, что делать. Но потом он осторожно обнял её, крепко, но нежно. Она была вся в грязи, её волосы растрёпаны, а тело дрожало, но в его объятиях она казалась ему самой дорогой в мире.
— Я всегда найду тебя, — наконец сказал он тихо, его голос хрипел от накопившихся эмоций.
Эвелин не отпускала его, её слёзы текли по его рубашке, но Фил даже не думал просить её успокоиться. Он чувствовал, как её дрожь постепенно стихает, и в этот момент понял, что он готов отдать всё, лишь бы она никогда больше не испытала подобного ужаса.
— Пойдём отсюда, — сказал он, поднимаясь, но не отпуская её. — Здесь больше нечего делать.
Она кивнула, всё ещё держась за его рубашку, и позволила ему вывести её из старой, мрачной конюшни, оставив за собой побеждённых ублюдков и страх, который наконец начал отступать.
Фил помог ей взобраться на коня, заботливо придерживая за талию, стараясь не причинить боли. Эвелин была измотана, но её хватка за его плечи оставалась крепкой, словно она боялась снова потерять опору.
— Держись, — коротко бросил он, сам садясь впереди. Она обвила его руками, сжав его так сильно, как только могла, её пальцы цеплялись за его рубашку, словно её жизнь зависела от этого.
Копыта коня стучали по потрескавшейся земле, и ночь окутывала их тишиной. Фил держал поводья крепко, направляя коня подальше от проклятого места, где каждая тень казалась угрозой.
Эвелин молчала, но её дыхание, ещё сбившееся и неровное, щекотало его шею. Она казалась хрупкой, почти невесомой, но её руки выдавали всю глубину страха и отчаяния, которое ещё не отпустило её.
— Отвези меня к реке, — вдруг прошептала она, её голос звучал надломленно.
— Эвелин, — начал он, чуть оборачиваясь, — тебе нужно домой. Отдохнуть.
— Нет, пожалуйста... — она крепче сжала его. — Я хочу умыться. Я... не могу так...
Фил несколько секунд молчал, раздумывая. Потом кивнул, хотя она этого не видела.
— Ладно. К реке так к реке.
Он слегка натянул поводья, направляя коня к ближайшему руслу. Небо было усеяно звёздами, а лёгкий ветерок трепал волосы Эвелин, но даже это не могло смыть следы того ужаса, который она пережила.
Река появилась впереди, её воды мягко поблёскивали под лунным светом, словно серебряная лента, обрамлённая тёмными силуэтами деревьев. Фил остановил коня и спрыгнул, протянув руку Эвелин. Она слезла тяжело, но неуклюже, её ноги были ещё подкашивались.
— Спасибо, — прошептала она, не глядя на него, и направилась к воде.
Фил остался стоять у коня, его взгляд не отрывался от её фигуры, которая, казалось, была освещена не только луной, но и какой-то внутренней силой, несмотря на её состояние. Он молчал, даже когда увидел, как она начала торопливо развязывать рубашку, стаскивая с себя одежду.
Он напрягся, каждая мышца его тела застыла, словно обтянутая стальной нитью. Внутри него разверзлась бездна противоречий. Он хотел отвернуться, но не мог. Его взгляд притягивала каждая деталь: то, как свет лунного сияния ложился на её обнажённые плечи, как волосы, словно золото, сплетались в косу, как её движения, быстрые, нервные, но решительные, выдавали её стремление очиститься, смыть нечто большее, чем просто грязь.
Она шагнула в воду, не сказав ни слова, и Фил услышал лишь лёгкий всплеск, когда её тело погрузилось в реку до самой шеи. Вода подхватила её, и на мгновение она напоминала нимфу, скрывающуюся от мира в своей стихии.
Фил вдохнул глубоко, чувствуя, как что-то обжигающее поднимается в его груди. Его взгляд скользнул в сторону, но мысли оставались там, с ней. Он понимал, что её поступок был не просто актом очищения — это было нечто большее, попытка вернуть себе контроль, сорвать с себя невидимые цепи, которые сковали её душу.
"Господи, девчонка," — пронеслось у него в голове, и он тихо выругался сквозь зубы. В нём боролись два зверя: один хотел подойти к ней, укрыть, защитить, другой приказывал остаться на месте, не нарушать её уединения.
Он отвернулся, но даже спиной чувствовал её присутствие, её молчаливый крик о помощи, который эхом отдавался в его собственном сердце. И в этой тишине, лишь с шумом воды и далёким зовом ночных птиц, Фил понял: он никогда не сможет избавиться от неё — от её образа, её запаха, её боли, которая стала частью его собственной.
Фил стоял у берега, его силуэт вырисовывался на фоне мерцающей реки. Её голос, тихий, но настойчивый, словно хрустальный звон, пробился сквозь ночную тишину.
— Фил, иди сюда, — позвала она.
Его плечи напряглись, как будто она заставила его сражаться с самим собой. Он не ответил сразу, но когда заговорил, голос прозвучал низко, почти хрипло.
— Нет, Эвелин. — Он отвернулся к коню, словно тот мог отвлечь его от её присутствия. — Не надо.
— Почему? — Её слова разлетались эхом по воде, вызывая рябь не только на её поверхности, но и где-то внутри него. — Ты боишься?
Он резко обернулся, и в его глазах зажглась смесь горечи и ярости.
— Не боюсь, — отрезал он. — Просто это неправильно. Ты знаешь это так же, как и я.
Она выпрямилась, вода стекала по её обнажённым плечам, а её взгляд был полон вызова.
— Неправильно? — Эвелин чуть наклонила голову. — Что именно, Фил? То, что я хочу, чтобы ты был рядом?
— Эвелин, — он перебил её резко, почти грубо. — Ты не понимаешь. Я — грязный, грубый ковбой, привыкший к лошадям, грязи и дракам. А тебя ждёт совсем другое будущее. Богатый, благородный жених, красивая жизнь, всё, что твои родители хотят для тебя.
Её глаза сузились, в голосе зазвучал холод.
— Значит, ты знаешь, что меня собираются выдать замуж?
Фил отвернулся, потянувшись к седлу, хотя не было никакой необходимости.
— Знаю. — Его голос стал тише, но от этого ещё более напряжённым. — Они хотят для тебя лучшего, Эвелин. Того, что я никогда не смогу тебе дать.
Она замолчала, но в её молчании было больше боли, чем в словах. Фил чувствовал эту боль, как удар в грудь, но стоял, не подавая виду, хотя всё в нём кричало от противоречий.
Фил услышал плеск воды за спиной и застыл, не решаясь обернуться. Его пальцы непроизвольно сжались на седле, словно это был единственный якорь, который мог удержать его от бездны. Шаги Эвелин, мягкие, но неумолимые, приближались, и он почувствовал, как его горло сжимает горячий ком.
Он медленно повернул голову и увидел её. Вся, в молоке лунного света, будто сама ночь соткала её из серебра. Вода ещё блестела на её коже, стекая каплями по изгибам тела, и её мокрая коса струилась по плечу, обрамляя хрупкую, но в то же время упрямую фигуру.
Фил сглотнул, чувствуя, как у него пересохло во рту. Её шаги, лёгкие, но уверенные, несли её прямо к нему, и он не мог отвести глаз, даже если бы хотел.
— Эвелин, — его голос прозвучал хрипло, почти срываясь. — Хватит.
Но она не остановилась. Она шла прямо к нему, взгляд её глаз был обжигающим, наполненным чем-то, что он не мог назвать, но от чего ему становилось невыносимо тяжело дышать.
Она остановилась в шаге от него, её обнажённая фигура освещалась лунным светом, как статуя древней богини, и он невольно отвёл взгляд, чувствуя себя виноватым за то, что осмелился смотреть на неё так.
— Ты можешь смотреть на меня, Фил, — её голос был тихим, но в нём звучало что-то несгибаемое. — Я не боюсь тебя.
Его дыхание стало резким, как будто каждое слово она забивала прямо ему в грудь.
— Эвелин, это… неправильно. — Он отвернулся, снова пытаясь найти спасение в темноте ночи. — Ты не понимаешь, что делаешь.
— Понимаю, — её слова были простыми, но в них было больше силы, чем в любом крике. — А вот ты, кажется, боишься.
Он резко развернулся к ней, в его глазах пылала смесь ярости и отчаяния.
— Боюсь? Да, чёрт возьми, боюсь! — он сорвался, впервые позволяя себе выплеснуть часть того, что кипело внутри. — Боюсь сделать тебе больно. Боюсь, что я недостаточно хорош для тебя. Боюсь, что ты пожалеешь, как только поймёшь, кто я такой на самом деле.
Она подошла ближе, так близко, что между ними остались считанные дюймы. Её голос стал мягким, но не менее уверенным.
— Я знаю, кто ты, Фил. И я не боюсь.
Он стоял перед ней, словно каменная глыба, но внутри него всё рушилось. Она была так близко, так неподражаемо красива в своей уязвимости и силе, что он чувствовал, как его собственные барьеры трещат.
— Эвелин, — прошептал он, словно моля о пощаде. — Не надо…
Фил замер, словно его окатило ледяной водой. Её рука была такой мягкой и уверенной, а тепло её тела, что билось под его ладонью, прожигало до самых костей. Его пальцы, непроизвольно сжавшиеся, почувствовали упругую округлость, что дерзко прижалась к его коже, и твёрдую точку, которая заставляла кровь в его жилах вскипать, будто он впервые прикоснулся к чему-то запретному и священному одновременно.
Он хотел отдёрнуть руку, остановить её, убежать куда угодно, но она была так близко, так непреклонна в своём желании. Её голос, мягкий, но уверенный, пробился сквозь туман, окутывающий его разум.
— Я хочу только одного, — шепнула она, её губы были так близко к его уху, что каждый её вздох отдавался теплом на его коже. — Чтобы первым моим мужчиной был ты.
Его сердце пропустило удар, когда её другая рука, лёгкая, но настойчивая, направила его пальцы ниже, скользнув туда, где её тело было самым мягким, самым горячим, самым живым.
И в этот миг Фил почувствовал, как всё внутри него рушится. Все годы самоконтроля, все стены, что он строил вокруг своего сердца, разлетелись в прах. Он был мужчиной, весь сотканный из желания, которое теперь заполонило всё его существо.
Его дыхание стало рваным, глаза потемнели, а руки, что до этого были так осторожны, сдались под напором её близости. Он схватил её за талию, притянул к себе так резко, что её ноги оторвались от земли. Его губы нашли её шею, жадно, хрипло, словно он хотел разорвать этот момент, уничтожить всё расстояние между ними.
— Чёрт возьми, Эвелин… — его голос был полон боли и страсти одновременно. — Ты понятия не имеешь, что ты делаешь со мной…
Но она знала. Её глаза, её руки, её тело говорили, что она знала всё.
Фил чувствовал, как его сдержанность, его страхи и разум тонули в волне желания, которая захлёстывала всё его существо. Её нежные пальцы ловко стягивали с него одежду, и каждое её прикосновение жгло, оставляя за собой след, будто она запечатлевала на его теле свою принадлежность.
Когда они опустились на мягкую траву, его руки начали свой путь по её телу, лаская, изучая, словно она была не просто женщиной, а самым прекрасным творением, что он когда-либо видел. Её кожа была тёплой, бархатистой, как лепестки свежераспустившейся розы.
Он склонялся над ней, проводя губами по её ключице, спускаясь ниже, к её груди, которая вздымалась в ритме её учащённого дыхания. Его пальцы, сильные, но осторожные, скользили по её телу, исследуя изгибы, заучивая наизусть каждую линию.
Его пальцы начали медленно двигаться, с лёгкой нерешительностью обводя мягкий контур её груди, ощущая гладкость кожи и упругость под ладонью. Эвелин, прикрыв глаза, словно предавалась этому моменту, её губы чуть приоткрылись, пропуская едва слышный вздох, который показался ему громче всего на свете.
— Ты… понимаешь, что делаешь? — хрипло спросил он, голос предательски дрожал, но пальцы уже сами скользнули ниже, обводя её талию, погружаясь в мягкость её бёдер.
— Понимаю, — прошептала она, и её губы коснулись его шеи, оставляя горячие, обжигающие поцелуи, которые медленно опускались вниз, словно подчиняя его волю своей.
Фил не выдержал — его руки обвили её спину, притягивая ближе, так, чтобы между ними не осталось ни капли пространства. Его губы нашли её шею, оставляя за собой влажные следы, которые трепетали под прикосновением ночного ветра. Он жадно ловил аромат её волос, её кожи, её самого существа, вдыхая её, как нечто, без чего он не мог бы больше существовать.
Его рот нашёл её грудь, и он сначала провёл языком по нежной коже, чувствуя, как её дыхание учащается, а тело подрагивает. Он целовал её, лёгкими, почти невесомыми движениями, которые постепенно становились всё глубже, всё жаднее. Его губы сомкнулись на её соске, и он слегка прикусил его, наслаждаясь тем, как её тело отозвалось. Эвелин выгнулась под ним, её руки вцепились в его плечи, и она тихо выдохнула его имя, словно это было молитвой.
Его ладони ласкали её бёдра, исследуя каждый дюйм её тела, заставляя её дрожать от волн наслаждения. Он чувствовал, как её ногти впиваются в его кожу, как её ноги обвивают его, притягивая ближе, словно ей было недостаточно его тепла, его прикосновений.
— Нежная, — выдохнул он, его голос был грубым от переполнявших его эмоций.
Эвелин лишь ответила горячим поцелуем, её пальцы скользнули по его спине, а затем опустились ниже, помогая снять с него остатки одежды. Её руки изучали его тело, его шрамы, его силу, будто она хотела запомнить его таким навсегда.
— Я хочу только тебя, — прошептала она, её слова прозвучали, как клятва, как вызов, который он уже не мог отвергнуть.
Фил больше не мог сдерживаться. Его губы, его руки, его тело — всё подчинилось этому моменту, её теплу, её страсти, её готовности отдать ему всё, что у неё было. Он был грубым, сильным, но сейчас — с ней — он становился мягким, как вода, смывающей все границы между ними.
Фил скользнул ниже, его губы, горячие и жадные, оставляли трепещущие поцелуи на её животе, прежде чем он оказался там, где её дыхание уже давно стало сбивчивым и неровным. Его ладони скользнули по её бёдрам, крепко сжимая нежную кожу, удерживая её на месте.
Эвелин издала слабый, почти болезненный стон, когда он коснулся её губами там, где её тело было особенно чувствительным. Его язык двигался медленно, уверенно, исследуя каждый дюйм её сокровенной нежности. Её бедра инстинктивно подались вперёд, но его руки крепко удерживали её, даря ей ту необходимую опору, чтобы полностью отдаться этому моменту.
— Фил… — её голос звучал умоляюще, хрипло, почти тонул в ночной тишине, и это звучание только больше подогревало его желание.
Его руки скользнули к её ягодицам, крепко сжимая их, притягивая её ещё ближе. Её тело дрожало в его руках, откликаясь на каждое его движение, на каждый его поцелуй. Он смаковал её, сливаясь с ней в этом интимном, почти священном акте, пока она не изогнулась дугой, её пальцы вцепились в землю, а голос срывался на короткие, сбивчивые всхлипы.
Когда её дыхание стало особенно резким, а тело сотрясло трепещущее напряжение, Фил поднялся выше. Его губы вновь нашли её живот, оставляя за собой дорожку горячих поцелуев, пока он не достиг её лица. Его глаза встретились с её, и он увидел в них смесь страха, доверия и чего-то ещё — чего-то такого, что наполнило его одновременно горечью и нежностью.
Он скользнул рукой по её лицу, убирая прядь влажных волос.
— Я сделаю это осторожно, — прошептал он, и его голос был низким, почти хриплым.
Он подвёл своё тело ближе, его руки вновь скользнули по её талии, крепко удерживая её. Медленно, сдерживая себя из последних сил, он начал входить, наблюдая за каждым её движением, слушая её дыхание. Её глаза расширились, её пальцы крепко обвили его плечи, словно она искала в нём спасение.
Фил остановился, даря ей время привыкнуть, его губы мягко касались её шеи, плеч, принося утешение.
— Всё хорошо? — шепнул он, его голос был полон заботы, которой он редко позволял себе делиться.
Эвелин кивнула, сжимая его ещё крепче, её бедра подались вперёд, сигнализируя, что она готова. Он двинулся дальше, с каждым движением стараясь быть мягким, осторожным, будто она была хрупким, драгоценным фарфором, который он боялся разбить.
Её тихий стон и то, как её тело слилось с его, стали для него настоящей победой. В этот момент Фил почувствовал, что она доверила ему всё, что у неё было, а он, в свою очередь, отдал ей то, чего, казалось, уже давно лишился — свою душу.
Фил двигался медленно, будто боялся причинить ей боль, его движения были выверенными, почти осторожными. Его губы, мягкие и горячие, скользили по её лицу, останавливаясь на каждой его линии. Он касался её глаз, нежно целовал их закрытые веки, затем переходил к скуле, к губам, задерживаясь, чтобы почувствовать, как её дыхание смешивается с его.
— Ты такая красивая, — прошептал он, не узнавая собственного голоса, в котором звучало нечто большее, чем просто желание.
Но Эвелин, приподнимая бедра навстречу ему, уже не могла выдержать этого ритма. Её ладони обхватили его лицо, притягивая ближе, её голос прозвучал почти требовательно:
— Фил, быстрее… Я хочу…
Её просьба сожгла его изнутри, как огонь, вспыхнувший внезапно, но неудержимо. Он опустил голову, его губы нашли её шею, оставляя за собой горячий след, прежде чем он скользнул ниже. Его руки коснулись её груди, пальцы прошлись по её мягкой коже, обводя каждую округлость, пока его рот не замер на одном из её сосков.
Фил двигался осторожно, словно боялся разрушить этот хрупкий момент, но его руки и губы были жадными, будто стремились запомнить каждый её изгиб. Его ладони скользнули по её телу, задержавшись на груди, мягко обхватили её округлости, большие пальцы медленно провели по тугим, напрягшимся соскам.
Её тело отозвалось на его прикосновения — дыхание стало быстрее, спина выгнулась, а из губ сорвался короткий стон. Он наклонился ближе, его рот нашёл её грудь, горячие губы обвели ореол, оставляя влажный след, прежде чем он слегка дразняще провёл языком по соску.
— Фил… — выдохнула она, её голос дрожал от удовольствия и напряжения.
Он не остановился, обхватил её грудь обеими руками, его пальцы ласкали одну, пока губы и язык не отпускали другую. Он чуть сильнее сжал её сосок, ощущая, как её бедра непроизвольно подались вперёд, будто она стремилась почувствовать его ближе.
Меняя ритм, он то ласкал её нежно, обводя круги языком, то дразнил легкими укусами, следя за каждым её откликом — за тем, как она выгибается, как её пальцы зарываются в его волосы, как её дыхание становится прерывистым.
— Ещё… — прошептала она, её голос был полон желания, её руки сжимали его плечи, притягивая ближе.
Он сменил сторону, его губы нашли вторую грудь, оставляя на коже горячие, жадные поцелуи. Его пальцы продолжали ласкать напрягшийся сосок первой, лёгкими движениями проводя по нему, сжимая, пока её дыхание не стало почти хриплым.
Каждое движение его губ, каждый новый укус или ласка отзывались в её теле волнами сладкого жара. Её тело выгибалось навстречу ему, а её голос, тихий и дрожащий, звенел в ночи, как музыка, которой он не мог насытиться.
— Фил… прошу…
Он поднял голову, и в его взгляде было что-то первобытное, почти дикое. Его движения стали увереннее, сильнее, темп увеличился, и каждое его движение отзывалось в ней волнами удовольствия.
Его губы возвращались к её лицу, покрывая его жадными, чуть неистовыми поцелуями. Он целовал её глаза, подбородок, губы, вновь спускаясь к шее, пока её пальцы зарывались в его волосы, заставляя его оставаться ближе.
— Эвелин… — её имя сорвалось с его губ с дрожью, почти молитвой.
Она подалась навстречу, её тело двигалось в унисон с его, каждый стон, каждый вздох становился частью их общего ритма. Всё исчезло — страхи, сомнения, прошлое и будущее. В этот момент существовали только они двое, их тела и эта ночь, согретая их жаром.
Фил почувствовал, как её тело под ним напрягается, как горячие, трепетные движения её бедер всё ближе тянутся навстречу его ритму. Он постепенно ускорялся, не сдерживая больше своей силы, его руки обхватили её упругие ягодицы, крепко сжимая их, направляя её движения, чтобы они сливались с его собственными.
Эвелин сначала затаила дыхание, её пальцы вцепились в его плечи, но вместо боли она почувствовала разгорающееся удовольствие. Оно захватило её, разливаясь по всему телу тёплыми волнами, стирая всякий остаток страха или дискомфорта. Она задыхалась от его движений, её стон сорвался с губ, полный желания и наслаждения.
— Фил... — её голос дрожал, пропитанный этим новым, сладким ощущением.
Он едва мог дышать, его тело напряжённо двигалось, с каждым толчком приближаясь к границе, за которой уже невозможно было остановиться. Его руки сжимали её бедра крепче, пальцы вдавливались в мягкую кожу, а движения становились всё более резкими, глубже, настойчивее.
Эвелин подалась вперёд, её голова запрокинулась, волны удовольствия пересекали её тело, наполняя её теплом. Она уже не замечала ничего, кроме его горячего прикосновения, его дыхания на своей коже, его силы.
С последним, мощным движением Фил замер, его тело содрогнулось, он наклонился ближе, чтобы почувствовать её полностью. Он глухо простонал её имя, когда волна наслаждения поглотила его, сильная, сводящая с ума.
В тот же миг Эвелин, чувствуя его жар, оказалась на пике своей собственной сладкой агонии. Её тело содрогалось под ним, конвульсии наслаждения пересекали её, руки крепко обнимали его, как будто она боялась отпустить этот момент. Её стон, полный восторга и лёгкой хрипотцы, слился с его глубоким дыханием, будто всё вокруг существовало только для них двоих.
Фил тяжело перевёл дыхание, опираясь на локти, чтобы не придавить её своим весом, и на мгновение замер, позволяя своим рукам скользнуть по её влажной коже, чувствуя, как её сердце бьётся в бешеном ритме. Он посмотрел на Эвелин, её лицо было залито светом луны, волосы растрепались, а губы слегка припухли от их поцелуев. Она казалась божественно красивой в этот момент, такой хрупкой и одновременно сильной.
— Ты в порядке? — он спросил, его голос был хриплым, наполненным остатками страсти, но в нём чувствовалась забота.
Эвелин не ответила сразу. Её губы дрожали, но это была не слабость, а сила того, что она только что пережила. Она улыбнулась, едва заметно, и приподнялась, чтобы коснуться его губ своими.
— Никогда ещё не была так жива, — прошептала она, её голос был мягким, почти неуловимым, но в нём слышалась уверенность.
Фил закрыл глаза на мгновение, его лоб коснулся её. Он с трудом справлялся с нахлынувшими чувствами: виной, счастьем, сомнением. Он знал, что эта ночь изменит всё, что они уже никогда не смогут вернуться к тому, что было.
— Это неправильно... — пробормотал он, отодвигаясь чуть в сторону и опускаясь рядом на траву, всё ещё касаясь её ладонью.
Эвелин, слегка вздрогнув от ночной прохлады, потянулась к его груди, устраиваясь рядом.
— Почему? — спросила она, её голос звучал по-детски упрямо, но в её глазах блестели слёзы.
Фил молчал. Он смотрел на звёздное небо, но видел перед собой только её. Все доводы, которыми он раньше пытался успокаивать себя, все "правильные" слова родителей Эвелин казались сейчас пустыми и жалкими.
— Потому что я не тот, кто тебе нужен, — наконец сказал он, сжав её руку в своей. — Я не могу дать тебе того, что ты заслуживаешь. Я всего лишь человек, Эвелин. И этого недостаточно.
Она встрепенулась, приподнимаясь на локте, её лицо оказалось в нескольких дюймах от его.
— Ты прав, ты человек, — её голос стал твёрже. — Но ты дал мне то, чего я никогда раньше не знала. Ты дал мне самого себя, Фил. И это гораздо больше, чем всё, что может предложить кто-то другой.
Фил отвернулся, чувствуя, как тяжёлый ком застрял в его горле. Её слова проникали в него, разъедая стены, которые он так старательно возводил. Он хотел верить ей, хотел быть тем, кого она видела в нём, но страх разрушить её жизнь был сильнее.
— Давай просто насладимся этой ночью, — сказал он наконец, кладя руку на её тёплое плечо. — Давай сделаем вид, что у нас есть только сейчас.
Эвелин опустила взгляд, её ресницы дрожали от подступающих слёз. Она не хотела думать о завтра. Не хотела думать о том, что их может разлучить. Она кивнула и, подтянувшись ближе, прижалась к его груди, ощущая, как его сильные руки обнимают её.
Ночь укрыла их своим мягким покрывалом, оставляя лишь их дыхание и биение сердец, смешавшихся в этом мгновении, словно времени больше не существовало.
