Не смотри

      Александр Николаевич Плисецкий был на грани - почти на той самой, перешагнув которую, назад не возвращаются. Просто потому, что возвращаться оказывается некуда и весь твой привычный, устоявшийся мирок летит в космические ебеня, сбрасывая «ступень» за «ступенью» все то, что когда-то казалось таким важным, прочным и основательным. Что, как тараканы в советской столовке, или белый чепец официантки со станции Залупинск, блестяще воплощенной на экране Людкой Гурченко, составляло стереотипную базу всего его существования... Очень неплохого существования, кстати сказать.       Человек привыкает к хорошему, но не быстро, - как любят пиздеть псевдофилософы, - а мгновенно. Вот и Александр Николаевич, не будучи далеким от человеческих слабостей сапиенсом, пользовался благосклонностью фортуны на полную катушку.       Как-то само собой разумеющимся стало вдруг обитать в новенькой, сияющей евроремонтом стоквадратке вместо крохотной убитой хрущевки. И что в огромном двухстворчатом холодильнике всегда водятся санкционные ништячки. И что коллеги на работе, начиная от простого уборщика и заканчивая начальником отдела, жмут тебе руку и проникновенным шпионским сипом уточняют «Ну чё? Как оно?».       А «оно» такое, хоба!, - и золото в мировом первенстве, хоба! – и серебро из олимпийской Кореи! Хоба! И президентский джип к новому году! И матери шиншиллу до пола! И Аньке – засранке новинку от Джобса!       И директор, проходя мимо, весь такой в лучах дружелюбия, - хорек завистливый: - Ну, Сашка, ну, отец-героин! Вырастил бойца! Всей семьей болели вчера, чуть не поседели. Ведь, ей богу, скоро Никифорова подвинет!       И кивал бы так Александр Николаевич, скромно пожимая начальственную длань, и дальше. Подставлял бы сложенные лодочкой руки под золотоносную гузку курочки Рябы, обязанной ему своими блистательными генами. Но!       Ложка дегтя прилетела в морду с самой неожиданной стороны.       Александр Николаевич спешил с работы домой, бороздя на новеньком джипе безлюдные подмосковные улочки. В портфеле пухла пачка свеженьких, только отпечатанных афиш, которую ему вручили со скромной просьбой подписать и, - если не трудно, - с парой-тройкой пригласительных на гала. Сын как раз был дома – восстанавливал подрастраченные после медкомиссии нервы в теплом семейном кругу. Ничего. Ручкой чиркнуть рука не переломится. Хоть оторвется от своих виртуальных миссий.       Миха из сто четвертой приветливо помахал гаечным ключом, выныривая из недр капота своей ласточки. Александр Николаевич остановился перетереть про хоккей, про дорожающий, как икра в Блокаду, бензин, и прочую дребедень, как оно обычно бывает среди мужиков, как вдруг сосед неприятно огорошил: - Слышь, Сань, а что за мужик к вам все время таскается?       Плисецкий - средний навострил уши. - Во даешь, Мишаня. Сына моего не признал?       Миха покачал головой, и от инквизиторской, суровой серьезности на его еблище вдруг стало не по себе. - Сына твоего я хорошо знаю, да вот только не он это.       Вечерело. Ровные квадраты окон их элитной высотки один за другим вспыхивали теплым, гостеприимным светом, зазывали скорее подняться. К горячему чайнику и шкварчащим на сковороде блинам. А он стоял посреди продуваемого восточным шквалистым ветром дворика и слушал соседский треп - треп, что с отвратительным визгом пилил его крепкий, надежный сук, на котором он успел так уютно устроиться. - Ну, на этой неделе раза четыре захаживал. Да, я не слежу, ты не подумай! Я всё на машину больше… Даже здесь такие не часто увидишь. Да и сам такой же… Породистый, что ли? Как из этих, знаешь, дворянчиков из советского кино? Рослый такой... Я сперва и подумал, что в кино его и видел. На актера уж больно похож… Сань? Саня? - Когда… Когда, говоришь, он бывает?       Миха тяжело вздохнул. - Как ты на работу валишь - где-то через часок и он подкатывает.       Ну, Наташка! Ну, сука! Значит, пока он ебашит, как проклятый, она с трахалем кувыркается? Угандошит! Как пить дать, прямо сейчас пойдет и прибьет! И в тюрьму! И детей сиротами оставит!       На глаза навернулись злые слезы. - Ты, Саня, раньше времени не пыли, - дал задний ход перессавший Миха. – Я ж свечку не держал. Кто его знает… - Хер знает. Только хер и знает, Мишаня.       Чутка поостыв в гараже в утешительной компании 0,7 коньяка, он, и правда, решил, что с плеча рубить не стоит.       Если жена действительно решила гульнуть от него, то ситуация требует мер. А серьезные меры, в свою очередь, требуют веских доказательств.       Ратующий за моногамию, хоть и исключительно с женской стороны, Миха согласился помочь, и когда неоново яркая Тесла вновь бросила якорь возле их подъезда, телефон Александра Николаевича вовсю бил тревожный набат.       Он крался по ступенькам, как опытный ниндзя, пластаясь вдоль стен и прислушиваясь к каждому звуку, но возле знакомой двери внутри вдруг захолонуло. Да быть такого не может! Столько лет душа в душу.       Припомнились до каждой мелочи и редкие поездки на отечественный юг, и крохотный Юрка на коньках, держащий пальчики в растопырку, и Анютка в розовом «плянсессином» платьице. Да не могла она!       Но длинные гортанные стоны, «смертельным соком белены»* просачивающиеся в уши из-за слоя двухмиллиметровой стали, говорили об обратном. Могла.       С пугающим самого себя спокойствием он открыл дверь. На глаза попалась пара длинноносых замшевых туфель.       «Что ты кусаешь губы в исступление?»*       Тяжелое, загнанное дыхание. Ритмичный скрип кровати. Невнятный шепот, срывающийся в стон – сладкий, полный такого искреннего блаженства, что в одно мгновение потеют ладони. А ведь Наташа сегодня уехала к матери. И вернуться обещала лишь к вечеру. И вещей ее в прихожей не было. Только Юркины. Юркины!       Дверь приоткрыта ровно на дюйм. Но этого с лихвой хватает, чтобы видеть. Все. Во всех подробностях.       Узкая белая спина с четко вылепленным мышечным рельефом. Крыльями обрисованные лопатки сведены в напряжении. Ровное каре пшеничных волос, зажатое в кулаке… И блестящий, налитый ствол, пропадающий в растянутой дырке. Тот, кто снизу, не церемонится – трахает с оттяжкой, вминая побелевшие от напряжения пальцы в полукружия ягодиц, говорит что-то едва слышно, от чего по блестящей от испарины спине прокатывается предоргазменная судорога. Юрка вдруг болезненно ахает, принимая в себя до упора, и замирает.       Александр Николаевич толком не видит основное место действий, но вполне способен догадаться, что это финальная точка «проката». Мальчишку начинает колотить. Дыхание сбивается окончательно, и на вскинутом к потолку лице отпечатывается выражение такого болезненного восторга и сладкой муки, что в животе вдруг оживают давно похороненные под рутиной и бытом бабочки.       Узкая бледная кисть с аккуратными пальцами собственнически ложится на затылок, тянет к себе. Юра что-то говорит недовольно, пихается. Александр Николаевич успевает только разобрать короткое «… в меня». И вот тут нервы не выдерживают – лопаются, как рояльная струна на морозе. - Убью, тварь! – он высаживает дверь плечом, набрасываясь на млеющих друг на друге ублюдков.       Какой позор. Какая мерзость. Твари. Он выбьет эту дурь, выколотит вместе с дерьмом из светловолосой башки, но сперва займется этим. Переломает козлу ноги и оторвет хер. И за то, что заставил все это выслушать и увидеть, и за то, что теперь он никогда не сможет своему сыну в глаза смотреть открыто. И за грязный, отвратительный зуд возбуждения, что каждый раз будет давать о себе знать, когда он будет видеть узкую спину или худую шею с льняным пушком на загривке.       Так думалось. Так хотелось. Он уже видел, как распахиваются в удивлении аквамариновые глаза, которые через секунду он вдавит в череп. Как Юрка, бледный как простыня, пытается вклиниться между ними. Кулак, целивший в переносицу, отбивают вдруг с небрежной легкостью. Пидор, пластавшийся под его сыном, отточенным аккуратным движением забрасывает потерявшего равновесие Юрку себе за спину и так же точно и уверенно бьет в ответ. На опережение. Последней мыслью стает, что Александр Николаевич его точно где-то видел. Но вот где?       Чайник вхолостую закипает уже в третий раз, щелкает кнопкой, но так и остается стоять невостребованным. Виктор Никифоров смотрит с тревогой и нежностью, потом мягко касается Юркиного поникшего плеча. - Юр, ты иди пока в машину. Нам с твоим папой побеседовать надо... С глазу на глаз…       Точнее и не скажешь. Александр Николаевич прожигает шутника более менее целым глазом, второй уже заплыл багровым кровоподтеком. Юра мнется какое-то время, прячет больной взгляд, но послушно уходит в коридор.       Когда в повисшей тишине, наконец, хлопает дверь, Никифоров заметно расслабляется. Во взгляде, в присутствии Юрки мягком и теплом, вдруг прорастает стальными шипами холодная отчужденность, почти враждебность. - Наверное, стоило бы сказать, что рад знакомству…       Рад он, мать его за ногу. - Как давно?! - Достаточно, чтобы понять, что это серьезно.       Серьезно? Серьезно?! - Это что? Мне теперь гомосвадьбы ждать? Два конца, два кольца? - Если он согласится.       Александр Николаевич вглядывается в правильную, застывшую морду напротив, в прозрачные, холодные глаза и понимает – там уже все решили и обо всем договорились. Взывать к совести бесполезно, как и пугать. - Если мать узнает… - решил надавить он напоследок. – Или дед… - Он знает, - сообщает Никифоров - на роже, наконец, проскальзывает некое подобие вины. – И Наталья Тимофеевна тоже.       Вот и приехали. Вот тебе и дружная ячейка общества. Александр Николаевич хватается за голову. Да уж лучше бы Наташка изменила, чем так. Уж лучше так… - Проваливай. И его… Его тоже пока забери. Не готов я пока к таким переменам…       Сумка настолько легкая, что почти не оттягивает руки - Юрка редко здесь бывал и никогда подолгу не задерживался. Потом созвонится с Наташей, если вдруг что-то забыл. Все в этой жизни к лучшему. Все наладится.       Юра, полирующий поясницей капот машины, поднимает голову, пристывая взглядом к белому, в ярких пятнах нашивок Полару. Чтобы перекрыть дворик хватает пяти секунд. Чтобы раскрыть полы пальто – меньше двух. Чтобы спрятать на груди воющего от обиды и горечи любимого человека – еще полсекунды. Но сколько понадобится времени, чтобы вытянуть эту боль без остатка, он не знает. Но начнет прямо сейчас. Где-то совсем рядом шипящее помехами радио увещевало «не смотреть по сторонам» и «оставаться самим собой». И Виктор смотрит в родные глаза, которые без пафоса и пиздежа, действительно освещают целый мир, и выдыхает короткое: - Люблю…