Разорванные границы

      Солнце вовсю блистает своим ярким светом за окном. Весна, уже давно набухли почки на деревьях, а снег оставил после себя слякоть и грязь. В такую погоду обычно они своей небольшой компанией выходили гулять, а после приходили домой все в грязи. Антон уж не знает, как там у других, а вот его мама ругала так, будто он самый главный и зловредный враг народа за запачканные места коленок у брюк. В то время, как его кореша возвращались чуть ли не по самые уши в грязи.       То время было такое яркое и красочное, дышалось тогда гораздо свободнее, чем сейчас. Такой атмосферы не было уже, наверное, год, или того больше.       Отмотать бы время вспять, хотя бы на миг вновь оказаться в этом беззаботном периоде. В последнее время это желание посещает Антона чаще, чем за любое другое. Что тогда, что сейчас он много часов проводил за рабочим столом и учебниками, это не было для него проблемой. Вечно ссорящиеся родители тоже не были для него помехой, хоть и в последние годы их ругань превосходит все возможные пределы. Ко всему этому добавилась дичайшая усталость от происходящего. Будучи незрелым, не придаешь внимания многим вещам. В добавок, остоебали гребаные любовные терзания.       С того дня, с тех жарких взаимодействий прошло несколько недель, уже совсем скоро закрепляясь месяцем. И за все это время Пятифан не удосужился обмолвиться с ним ни единым словом по поводу того случая.       Под покровом ночной мглы Петров вспоминал их жаркий секс, вспоминал касания мягких губ, слова, что были брошены тем днем. Пытался как можно четче отобразить в голове своей тот миг, когда были сброшены оковы, и одновременно сорвались они как дикие звери друг друга целовать и пожирать. Парень всхлипывал, рукой своей ускоряя темп внизу и стыдливо натягивая одеяло по самую макушку.       Ему яростно не хватало Ромы. Они, конечно, общались и довольно много, но делали вид, будто ничего не было. Пятифанов стал все тот же: простой как две копейки, задиристый, веселый и взбалмошный. В их взаимодействии не было абсолютно ничего, что бы могло хотя бы намекнуть Антону, что то, что было между ними — не его влажный сон, не галлюцинации, отчетливость которых пугала в последние несколько дней. Даже наедине Рома вел себя как ни в чем не бывало: подъебывал, больно ударял в шутку. Может, в действительности ничего не было?..       Ему невыносимо не хватало Ромы. Он, конечно, обещал, что скоро все ему расскажет, но «скоро» затянулось не на шутку. Может, Тоша и в правду окончательно спятил?..       Ему до безумия не хватало Ромы. Того Ромы, которым предстал он перед ним в тот раз. Тот Рома был нежен, ласков, пусть и в своей манере, но сколько теплоты он ощутил за те короткие мгновения, какие не ощущал, наверное, всю жизнь. Как же сильно Антону хочется вернуть того Рому и как же сильно обидно от того, что сейчас он так себя ведет.       Нет, Петров абсолютно точно не сошел с ума. Те прикосновения и взгляды он не забудет никогда, в памяти порой невзначай отображались картины минувшего мгновения, от которых парень до сих пор краснеет и натягивает вниз пиджак своей формы. А вспоминались они в последнее время, в моменты, когда ему хотелось отчаиться и все высказать наглой морде напротив, довольно часто, почти каждый раз, когда Петров бросал на него взгляды.       Обида иногда была особо сильной. До того острой, что Антон задыхался от собственного биения сердца, чьи удары отдавались в висках и комком вставали в горле, преграждая ему доступ к кислороду. До того колкой, что Антону хотелось временами просто плюнуть ему в рожу. Ведь если ему плевать на все, то почему бы и ему не сделать так же, да и не бросить всю эту ебаторию и перестать, наконец, мучиться?       Вот только как же Петров заблуждался в своих суждениях. Ведь каждый раз при виде белокурой головы у Пятифана разрывало башню от того, какой же он мудак.

***

— Антон, ключ от кабинета я оставлю на столе. Как закончите, закроешь его. Остаешься за главного, — проговаривает Лилия Павловна, положив предмет ему под руку и строго зыркнув на Пятифанова.       Закончив говорить, классная руководительница удаляется за дверь, и как только та захлапывается, навстречу ей вытягивается средний палец. — ЛильПална уже достала, на. Зуб даю, ее любимый Пушкин бы в гробу перевернулся от того, сколько мы учим его стихов, — вытянув руку и потянувшись, лениво протягивает Бяша. — Да мне скоро ее Пушкины с Есениными в кошмарах сниться будут! — не без разраждения в голосе добавляет Рома, открывая дверцы шкафа. — Ладно еще, если бы мы просто учили эти стихи, но ЛильПална каждый раз ездит по ушам, восхваляя этих Пушкиных, что я скоро сам влюблюсь в них.       Бяша коротко смеется в кулак. Достав из шкафа ведро, Пятифан ставит его на парту и обменивается с кентом еще парой незатейливых шуток, стараясь не обращать внимания на то, как Антон многозадачно смотрит на доску, с которой необходимо стереть многострадальные каракули ЛильПалны. — Лады, бывай, а то пока с тобой базаришь, работа сама не сделается. На неделе на твою хату надо будет завалиться, дябнуть чего-нибудь покрепче, а то Есенины в натуре не дадут выспаться.       Они пожимают руки с громким хлопком, Бяша закидывает на плечо рюкзак и выходит за дверь. После его ухода настает гробовая тишина, напряженная и душная настолько, что Рома стирает испарину со лба и решает открыть окно.       Гнетущее молчание будто поражает внутренности, выедает мозг, образует в голове полную пустоту. Не так уж плохо, — думается Ромке, ведь каждый день его сопровождают мысли, которые тревогой своей давят на остатки его достоинства и совести.       Антон вытирает расписанную тарабарщиной доску. Пятифан решается посмотреть на него, и сердце тут же пропускает удар.       Последние недели он всегда старался избегать пересечения с ним взглядов, пытался не смотреть на него, чтобы излишний раз не ощущать свою ничтожность перед назойливым голосом в своей голове. И сейчас он, будто восполняя те пробелы, смотрит на него в открытую, очерчивает острым взором огрубевшие черты лица, еще пока не растерявших детской припухлости, но которые уже приобрели мужественность и статность, изгибает взглядом скулы, которые, он того не знает, стало отчетливее видно ввиду недоедания, и припадает глазами к его губам.       «Снова ты со своей пидорасней? Уже скоро месяц пройдет, а у тебя даже духу признаться ему не хватает, харе уже. Тоха наверняка обо всем забыл и сейчас, может быть, думает о какой-нибудь сочной чиксе из одиннадцатого «Б» класса».       И снова старая пластинка, и снова Ромка резко отводит взгляд в сторону, отворачивается и мечется глазами от плинтусов до тумбочки с фикусом, от цветка к невыброшенному мусору в урне. Сжимает волосы между пальцев около линии роста, дышит сквозь зубы и пытается унять задавшееся в бешеном ритме сердце. Оно не унимается, просит взглянуть еще хотя бы раз на него, ведь каждый день может стать последним. Может, завтра, а может через неделю, но Антон стопудово забьет хер и пошлет его. Возможно, он как раз это и обмозговывает сейчас, протирая подоконники влажной тряпкой.       Голос, мерзкостью своих слов заставляя подступить тошнотворный ком к горлу, тоже не унимается, но Ромка вертит головой в разные стороны и вновь вперивает свой взгляд в Антона, оглядывая его профиль и стараясь поливать несчастный фикус. — Чего уставился? — с глубоким вдохом роняет Антон, заставляя Пятифанова содрогнуться чуть ли не всем телом.       Не нужно было иметь третий глаз, чтобы заметить, как в сантиметре человек смотрит на тебя. Антон старался игнорировать это, думая, что тот готовится ему что-то сказать, но в конце-концов сдался. — Я… это самое… — Ромка порывается сказать ему обо всем, как и обещал ему тогда, однако как скрип хлипких петель двери сейчас противно визжит и отговаривает его внутреннее «я», и на мгновение парню кажется, что все это говорит ему Антон. — Да не, забей.       В эту секунду у Антона в груди вспыхивает надежда, что вот он — тот самый момент, который давно обещал ему Рома, но когда он отмахивается от него, как от надоедливой мухи, и снова отворачивается, выводит его из себя. Накатывает обида, в горле встает противный горький ком, а пальцы рук сжимаются в кулаки, которым так хочется проехаться по лицу напротив. Терпение лопается. — Да ты заебал! — выпаливает в моменте Тоша, бросив протертую до дыр тряпку на пол. — Сколько можно уже?! Если ты решил забить на все произошедшее, то так и скажи, и хватит вести себя как законченный трус!       Его слова для него — мощный заряд электричества, который прошибает его всего, доходит до самых костей и норовит испепелить их. Порох был рассыпан, его не собрать в кучу, пульс дико разгоняет кровь по всему телу, которая припадает к щекам, заставляя их заалеть.       Ромка встает столбом, без единой толики хоть какой-либо эмоции смотрит на взбешенного парня. Его слова отдаются эхом и западают прямо в баранные перепонки, липкой жижей переливаясь по венам подобно яду. Словно парализованный он стоит как долбоеб с пустотой в голове, дрожью во всем теле, стоит и глядит, как у парня напротив раздуваются ноздри в огромных глубоких вдохах и выдохах. — Послушай… — стараясь унять накатывающее бешенство, дрожащим от перемешанных эмоций голосом говорит Петров. — Я просто хочу, блять, правды. Ответь на единственный вопрос: тебе похуй на меня и все, что между нами произошло?       «Он просто издевается над тобой, сам-то давно забыл, а сейчас просто решил поржать над тем, что ты в жопу долбишься» — от этого Пятифан чуть морщится, эти слова и ему подобные стали для него основой, эдаким фундаментом для его ссыкливости и убегания от ответственности. «Забыл» — вот, на что опирается он каждый день, когда мысли перемешиваются в кучу, завязываются в огромный плотный узел, который давит с огромной силой на мозг который служит причиной его ночных головных болей.       Сейчас Ромка смотрит на него, заглядывает в его глаза. И все становится ему понятно. Его лицо перекошено злостью, а во взгляде читается такая горькая тоска, обида и острая боль, что парню скручивает живот от того, какая он на самом деле тряпка и баба. Хотя, даже баба будет вести себя мужественнее, чем он. Как противно в этот момент становится от самого себя.       Он просто думал, что считать так будет проще. Что Антон забыл, наплевал и выбросил все из головы, счел это ошибкой и стал жить дальше. В глубине души он чаял надежду на то, что так оно и есть на самом деле. Как же он ошибался.       Игнорируя крики и настоящую бурю эмоций из противоречий у себя в голове, он поддается на свой порыв, поддается на эмоции, адреналин подскакивает высоко и сносит крышу окончательно, а пол между их телами начинает раскаливаться все сильнее с каждым шагом Ромки навстречу парню, и в момент, когда он дотрагивается до его головы и затягивает в продолжительный поцелуй, плавится, оставляя лаву, в которой они тонут и неистово желают не всплывать на поверхность.       Антон задыхается от переизбытка эмоций, жаркой температуры и собственным возмущением. Упирается ладонями в его плечи с желанием оттолкнуть, потому что он все-таки хочет услышать вразумительный ответ, но сделать ему этого не дают. Пятифанов толкает его в левую сторону и резким движением заставляет сесть на парту, нависая над ним и вдавливая в поверхность стола своим весом.       Право голоса, которым он только что хотел воспользоваться, нагло отбирают новым поцелуем. Так нагло, что Тоха тает от этого теплого, резкого и родного касания губ. Родного. Он не забыл, как это было. Хранил это в на подкорках сознания и глубоко в сердце, и только что Ромка удосуживается освежить его память.       Всякое желание говорить и продолжать злиться отпадает в то мгновение, когда Ромка оглаживает его щеку легким прикосновением грубых костяшек с затянувшимися ранами. Как же сильно он скучал по этому Ромке.       Никаких слов более не нужно было, именно сейчас ему все предельно стало понятно.       Сорвавшийся с цепей, Пятифан вновь разрывает грани, выстроенные им неделями по кирпичиками. Но из него хуевый был строитель, так как хлипкая конструкция в одночасье была разрушена, а остатки обращены в ничто. Он жадно целует покрасневшиеся губы парня, тот едва ли успевает ему отвечать и тихонько дышит под его напором, закрывая глаза, чтобы скрыть влагу на них от горячего напора и тела над собой.       Рома отпечатывает прикосновения своих сухих губ на шее, с жаждой кусает бледную кожу, отметины горят алым на почти прозрачном бархате его тела, расстегивает пуговицы рубашки и спускается вниз по кадыку и грудной клетке, оставляя на ребрах бордовые отметины.       Антон прикрывает рот кулаком и едва ли слышно стонет. Стоны эти каждый раз тонут в его глубоком прерывистом дыхании. Сердце задается в новом ускоренном ритме от мысли, что внезапно дверь может открыться кем-то посторонним, и Ромка будто читает его мысли. Неохотно отрывается от тела, берет ключ и прокручивает его в замке.       Он вновь припадает к его ребрам, ведет дорожку из поцелуев, спускает рубашку ниже. Петров запрокидывает голову, поджимает губы и прикусывает внутреннюю сторону щеки. Приоткрывает рот и неслышно беззвучно стонет, хрипло выдыхая. — Ты… — измученным голосом начинает Антон, а затем зажимает в пальцах его темные волосы, притягивая голову к себе. — ты урод ебучий. — уже уверенно и твердо он завершает предложение. — Зачем нужно было меня мучить?! Вот честно, я сейчас так хочу развалить тебе кабину за это.       Ромка усмехается в себя. Понахватался же словечек от него и Бяши. Вместо ответа он стыдливо приопускает голову, но не смеет отвести взгляда. Он соприкасается своим лбом с его, не в силах выжать из себя элементарное «прости». Не в привычке у него извиняться, и сейчас он не хочет делать этого из принципа. — Ты прав, я просто трус.       Единственная фраза, которую он бросает ему, прежде чем вновь поцеловать. Не хочет Ромка сейчас разговаривать, сил никаких нет, а желания подавно. Откровенные открытые диалоги — не в его компетенции, опыта не было, да и стремно это, особенно сейчас.       У него хватило мужества признать то, что он ссыкло. И сейчас хочет отдавать Тоше все, что он не додал за все это время. Будто прося прощения таким образом, он целует его нежно в виски, линию челюсти, оглаживает затылок и прижимает близко и крепко к себе. Антон, закатив глаза и сделав пометку в голове завести разговор об этом потом, отвечает ему взаимностью, обвивает его спину руками, накрывая ладонями лопатки.       Сейчас ему так на все по барабану, что он забивает на свою боязнь и принципы не заниматься таким в людных местах. Лилия Павловна придет уж точно не скоро, ей еще нужно разобраться с журналом их класса и выставить оценки, посплетничать с подружками, попить чай, в конце-концов.       Антон тоже рушит свои границы, вытканные за продолжительное время тонкими нитками, рвущимися с каждым днем все больше, дабы отгородить себя от того, чтобы не сорваться и не сойти с ума от обиды и ощущения, что все, что между ними было, было все лишь его фантазией. Теперь он соверешенно точно знает, что все было реально. Расстегивает молнию его олимпийки, оттягивает ворот футболки и покрывает кожу поцелуями. Вгрызаясь в него подобно дикому зверю, Антон больно кусает парня за плечо, заставляя того зашипеть. Петров переключается на его крепкий торс, подняв футболку вверх. Рома накрывает рот ладонью, сжимает веки и громко дышит себе в руку.       Когда их поставили в пару дежурить сегодня, он был рад и опечален одновременно. Потому что Антону хотелось побыть с Ромой наедине, хоть даже не сюсюкаться, но просто поболтать. И потому, что он Тоша все чаще ловил себя на мысли разъебать ему лицо, и пусть дело дойдет до драки, так сильно его выводила из себя вся эта ситуация. Надо было уже давно сорваться и наорать на него. Видимо, только такое действует на Пятифанова как рычаг. Вечно он так, тянет до последнего.       Петров легко вертит головой в разные стороны, отбрасывает все прочие мысли в сторону, концентрируясь на объекте своего вожделения и бессонных ночей. Чуть сползает со стола, садясь на самый край, снимает полностью с Ромы олимпийку и оставляет лежать на парте, покрывает укусами едва ли видимые кубики на прессе, проявившиеся в долгой спортивной деятельности их школы. Как бы он хотел повторить прошлый раз, но препятствие тому было очевидным, помимо страха быть застуканными.       Он не может терпеть, Антон безумно изголодался по этим моментам и этому телу. В брюки упирается его собственное возбуждение, давя на мозг с каждой секундой все больше. Тоха расстегивает ширинку его джинс, спускает вниз вместе с нижним бельем, открывая для себя взор его член. Выцеловывает линии над паховой областью и быстрыми касаниями губ спускается ниже.       Пятифан шипит от его действий и кусает внутреннюю стонону ладоней. Он задыхается в своем протяжном тихом стоне и коротко кашляет, широко раскрыв глаза и опустив их на парня. — Тох… это как-то по-пидорски, — дико смущаясь и жмуря глаза произносит Пятифан. — Да ну? — после двухсекундной паузы саркастично отвечает Антон, вздернув бровь вверх. — Может, не надо? — его тон с толикой опаски заставляет Петрова закатить глаза. — Завали.       Фитиль подожжен, крыша снесена окончательно. Антон раскрывает головку члена и пробует дотронуться до него языком, вызывая у парня дрожь. Тоша хватает его за руки и резко приставляет к парте, заставив опереться на нее, а сам опускается на корточки.       Хотя бы как-то, но ему снова безумно хочется овладеть этим телом, и он делает то, что позволено сейчас. Обведя головку члена языком, Антон слизывает с нее сочившуюся смазку. Ведет расправленный язык вдоль по всему стволу, а после берет в рот, вызывая у Пятифанова новый глубокий выдох.       Антон ориентируется на собственные ощущения во время своего рукоблядства и наблюдает за реакцией Ромы. Наметя наиболее приятные для него точки, проделав еще пару манипуляций, он ласкает уретру кончиком языка, давит на головку члена.       Рома в полном ахуе смотрит на макушку его светлых волос, продолжает кусать свою руку и вдуплить не может, каким вообще образом они дошли до такого? А Антон не думает, он действует так, как давно хотел, и исходя из тех картин, которые иногда вырисовывались у него в голове поздней ночью, мешая заснуть.       Он берет член дальше границы головки, слегка посасывает, вызывая у парня холодные мурашки, кончиком языка лижет самый кончик, а затем пробует взять глубже. У Ромы слезятся глаза. Антон своими движениями отсекает у него любые мысли, которых с каждым новым действием становилось все больше. Не в силах больше смотреть на него, он щурит глаза и отводит взгляд на захлебывающийся в воде фикус.       Пятифана пробивает жар в момент, когда Антон резким движением берет член еще глубже, доходя губами до половины. Петров резко убирает орган изо рта, почувствовав рвотный позыв. Прочистив горло, он вновь ласкает уретру и опускает голову, решив дальше не заходить.       Будучи неумелым он заставляет парня иногда шипеть от боли, когда зубами он случайно задевает нежную кожу. Он старается быть более мягким, не делает резких быстрых движений, и когда навык более менее приходит к нему, начинает проворачивать с ним такое, что у Ромки сносит башню напрочь.       Силясь посмотреть на него, он опускает голову взгляд вниз, и вид этот заставляет дрожать от новых ощущений, стонать. Рома тает от его влажного горячего языка, и жар этот распространяется по телу, заходя в глубь его организма. Кончики пальцев слабо покалывают, а ладонь стремительно краснеет короткими линиями от попыток заглушить рвущиеся наружу постанывания.       Антон быстро, но при этом аккуратно ведет губами вверх и вниз, заставляя Ромку изнемогать от желания. Редкие колкие ощущения зубов тонут и перекрываются в сладости его действий. В порыве Пятифан зажимает между пальцев его волосы, давит на затылок и насаживает его голову глубже на свой ствол.       В тот же момент слышится рвотный позыв, Антон больно ударяет его в ногу, с раздражением смотрит вверх и вытирает рот слюной. Его недовольства Ромка почти не видит, он захлебывается в удовольствии, это резкое движение выбивает из него такой рваный стон, что он тут же хватается за свой рот ладонью и снова давит на затылок Тохи более мягким движением, беззвучно прося его продолжить.       Петров грозно зыркает на него, взглядом говоря так не делать больше, и резким движением берет член чуть глубже, на отмеченной границе более аккуратно, заставляет Ромку кусать себе запястье.       Не имея больше опыта ни с кем и будучи перевозбужденным, конец настигает Ромку совсем скоро. Еще несколько движений, решительных действий и наполненных желанием взглядов подводит парня к концу. Он мелко и непродолжительно дрожит всем телом, испускает последний горячий выдох и кончает парню в рот. Эйфория течет по венам, перемешиваясь с кровью, растекается по телу, даруя ощущение блаженства.       Антон подходит к мусорке и немного брезгливо сплевывает сперму. Вытерев тыльной стороной руки рот, он поворачивается к Ромке с легкой боязнью, что этот кошмар, в котором он жил почти целый месяц, снова вернется.       «Что же ты наделал? Это ты во всем виноват. Опидорасил нормального пацана». Пятифан старается игнорировать это, с непринужденным выражением лица натягивает джинсы обратно, а затем, сократив расстояние между парнем напротив, заключает его в короткие, но такие теплые объятия.       Антон в смущении отводит взгляд в сторону и робко отвечает ему легким поглаживанием в области между лопатками. — Ладно, давай закончим уже дежурить, а то Лилия Павловна не поймет, — говорит Петров, отстраняясь от Ромки. — Падажжи, — отрезает Пятифан, взглянув в серьезностью на парня и выпустив его из своих рук. — Я хотел сказать, чтобы ты не парился по поводу того, что между нами происходит. Мне тяжело это все принимать, пойми. Я буду стараться не вести себя как ебаклан. Даю слово.       Искренностью своей интонации Ромка немного трогает его за душу. Это не совсем то, что Тоша хотел услышать, но и это сойдет. Бессмысленно было обмусоливать эту тему, когда произошедшее и последние слова все объяснили ему. Хоть и примерно, но он начинает понимать.       Антон обнимает его чуть крепче, ладонями прижимая за крепкую спину ближе к себе. Рома медлит, опускает взгляд в пол и легонько поглаживает его по голове, ероша почти что белые волосы. — Мусор выносишь ты, кстати, — более веселой интонацией проговаривает Антон, кивнув в сторону урны, отпуская его спину. — Я к этому как-то не хочу притрагиваться. — Ой, да ладно, совсем недавно ты нос не воротил, — усмехается Пятифан. — Да, но послевкусие так себе, — Тоха слегка морщится и берет в руки совок и веник. — И вообще, это другое.       Ромка тихо хмыкает и отворачивает свой взор в сторону мусора с целью его вынести. Надменный черный силуэт, вторящий ему, какой он ублюдок и пидор, остается позади, а сам парень думает, что вся эта чертовщина с внутренними противоречиями еще долго не оставит его. В том числе и Антона.