Мерцающее эхо

Анакса всегда считал себя умным мальчиком… Пора было забыть эту мысль, вычеркнуть её из собственной головы — не было у него ума, одна только глупость, разом отсылающая к нелестному прозвищу, делающемуся все более подходящим. Фаэнон не тянет его за руку, как когда-то, но Анакса не может не следовать за ним, будто попав под зачаровывание. Во рту сухо — он продолжает попытки осмыслить то, что понял, а взгляд сам цепляется за рельефную спину со следами ногтей, за укусы на плечах, будто Фаэнон сошелся в борьбе лицом к лицу с грязно дерущимся противником, и Анаксу накрывает очередным осознанием: Фаэнон смог заломить Мидея лицом к лицу. Судя по тому, что златиус остался в живых и теперь источает удовлетворение на всех уровнях восприятия — успешно. Альфа в гоне, которого берет другой альфа — Анакса из очень строгого места в плане воспитания, поэтому он даже не слышал о подобном никогда. Возможно ли, чтобы двое альф не вцепились друг другу в глотки, едва первый посягнет на неприкосновенный тыл второго? Десяток шагов кажется бесконечным, а потом Анакса в полумраке едва не падает, не заметив ступень, и Фаэнон чудом ловит его под руку. Смеется тихо; от него веет усталостью, но счастьем, и Анакса чувствует себя все более жалко — он никогда не заставлял Фаэнона выглядеть _так. Так беззаботно, так довольно, так гордо. Нравился ли Анакса Фаэнону вообще хоть когда-нибудь или омега все это время профессионально занимался самообманом? Гнетущая мысль обрывается, едва Анакса бросает взгляд в сторону: спальня принца действительно спальня. Большая, просторная, обставленная скупо, но все равно роскошно — лежаки застелены льняными покрывалами, богато окрашенными в красный, немногочисленные резные полки хранят предметы, место которым в царской сокровищнице, а небрежно сложенные в соседних секциях свитки тускло блестят золотом держателей. И принц, главное сокровище этих покоев, тоже совсем рядом — мощный силуэт, обрисованный тонким сукном покрывала весьма отчетливо. Анакса глаз не может от него оторвать, когда Фаэнон едва слышно вздыхает совсем рядом, а потом говорит, и в голосе звучит его улыбка: — Ох… Он и правда уснул. Анакса согласно кивает, а потом слегка ежится и переводит смущенный взгляд ниже, тут же краснея еще гуще. Вопреки полумраку и игре теней от закрытых плотным бархатом окон, фонарей в стратегических местах хватало, чтобы отчетливо различать интерьер. И не интерьер. Роскошное ложе принца несет следы всех прошедших беспокойно дней: оно измято, на белой плотной простыни заметны складки и пятна. Анаксе неуютно, когда он понимает, что последняя близость альф кончилась едва-едва перед самым его приходом, и запах этой близости продолжает витать в воздухе, уговаривая рефлекторно оттянуть воротничок под понимающим взглядом. Но сам Мидеймос глубоко спит. Его не тревожат взгляды и присутствие нежеланных гостей в лице Анаксы. Омега впервые видит его не хмурым, не глядящим свысока, не с кривой ухмылкой над очередной историей Фаэнона. Его лицо из величественного сделалось ослепительно красивым, и Анакса с потрясением понимает, что впервые видит Мидея выглядящим на свой возраст — что-то за двадцать — а не хладнокровной особой королевских кровей, умудренной мудростью столетнего старца сообразно пережитым испытаниям. Он красив, он действительно красив. Его тело — предмет для зависти половины жителей Охемы, не говоря уже о стражах и действующих служащих армии. Кажущийся массивным и коренастым в доспехах, на самом деле Мидей высок, широк в плечах и узок в бедрах, однако его тело вылеплено титаном с явной любовью к воинскому искусству — не будь Никадор безумным богом, атакующим полисы один за другим, Анакса вознес бы горячую молитву за эту пленяющую взгляд тщательность. Зарывшись вдруг носом в подушку, Мидей отворачивается от света, плечевой браслет ловит блики по драгоценным камням и узорам, а Анакса обращает внимание и на другие вещи. Например — на глубокие укусы у него на шее и едва заметные розовые пятна по всему телу, потому как покрывало сползло почти до самых бедер и каждый самый крохотный синяк стал отчетливо заметен. Требуется несколько мгновений, чтобы Анакса осознал, что это остатки собственнических отметин, и с новыми силами горячо раскраснелся, торопливо отводя взгляд. Фаэнон не отвлекает его, но теперь слегка тянет за запястье, предлагая перейти в зону отдыха немного в стороне — там есть лежак со спинкой, на который они опускаются вдвоем, и Фаэнон тут же подтягивает поближе серебряное блюдо с кувшином и тройкой кубков. В два он разливает напиток, в свете огня отдающий багряными отблесками, и Анакса поначалу крутит головой в ответ на протягиваемый кубок, пока златиус не улыбается ему, едва сдерживая смех. — Гранатовый сок, — доверительно сообщает он. — Мидей не пьет вина — обычно если то оказывается в его кубке, нужно срочно искать нового виночерпия. — Потому что предыдущий ошибся? — закономерно предполагает Анакса, и улыбка Фаэнона становится странной. — Потому что предыдущий мертв, а тот, кто принес вино в этот раз, вообще не виночерпий, — безмятежный взгляд Фаэнона не вяжется с его словами, и Анакса цепенеет от ужаса. Лишь мучительно терзающая сердце тоска заставляет его встряхнуться и взять себя в руки, внутренне напружиниваясь и сосредотачиваясь на происходящем. Однако Фаэнон, выпустив эту парфянскую стрелу, уже совсем не горит желанием продолжать тему. Он силой вкладывает кубок в руку Анаксе и пригубляет из своего, слегка поморщившись, когда сок попадает в ранку на губе. — Ух, проделки Загрея, не сок, а настоящий уксус, — ворчит он, тут же облизывая и втягивая в рот нижнюю губу, и Анакса непроизвольно зачарованно смотрит на него, придя в себя только от собственного сглатывания, отдавшегося болью в горле. Румянец, утихший было вдали от провокационных картин, рисующих возбуждающий вид заласканных принцев, возвращается с новыми силами. Глаза Фаэнона все сильнее лучатся насмешкой, и Анакса не может понять, насколько она беззлобна. От горечи у него сжимается сердце и он торопливо пригубляет сок — вкусный, на самом-то деле, но после первого глотка омега чувствует, что потерял желание продолжать пить. Однако кубок очень удобно держать в руках, и он автоматически вертит его в ладонях, вяло контролируя плескание жидкости о стенки сосуда. — Что привело тебя сюда? — вновь подает голос Фаэнон, задавая, в общем-то, нейтральную тему для разговоров. Но Анакса в ответ лишь дергает плечом, ощущая за этими словами что-то неприятное. — Я не знаю, — говорит он в конце концов совершенно искренне и поднимает на Фаэнона взгляд. Тот вновь поднес кубок к губам, но Анакса замечает, как он приподнимает брови, и тихо поясняет: — Всю последнюю неделю, каждый из прошедших дней я знал, зачем прихожу к этим дверям: чтобы оказаться рядом с моими альфами, запах которых от меня не могли скрыть ни благовония, ни слуги. А теперь — я не знаю, — горечь прорывается и он не в силах ее побороть, когда продолжает, едва справляясь с растущим в горле комом: — Я не знаю даже, что было правдой, а что — всего лишь моими бреднями. Теперь мне кажется, что я все выдумал — начало своего цикла вслед за началом твоего, начало цикла господина Мидея там, за воротами Охемы, — Анакса говорит все быстрее и сбивчивее, и его вначале робкие слова все сильнее похожи на обвинения. — Выдумал хорошее отношение к себе, выдумал заинтересованность, выдумал… Все, все выдумал! — Анакса хватается за голову, не в силах перебороть нарастающую панику от самой идеи надуманности любви, и позабытый сок выплескивается по его руке, наверняка безвозвратно пропитывая многослойные рукава одежд. Резьба кубка даже ранит его побелевшие пальцы. Фаэнон поспешно отставляет свой кубок и забирает оный у него, прежде чем заключает в крепкие объятия. Анакса заходится в сухих рыданиях, пару раз ударив по чужой груди кулаком, но его сжимают лишь крепче, укачивая и шикая в макушку. — Это… сложно объяснить, — судорожно подбирает слова Фаэнон, и Анакса слышит в его голосе стыд и раскаяние. — Но ты должен осознавать, что причина, а что — следствие. Анакса вырос в Роще; он сожрал не одного выступающего на причинах и следствиях, и скажи ему подобное не человек, в которого он, кажется, влюбился, ему бы не поздоровилось — Анаксагор мог провалиться, как омега, но все еще оставался ученым и умел резать словами, как кинжалами, но Фаэнон ещё не договорил: — Прежде всего, причина — это Мидей, — говорит он убежденно, а Анакса застывает в непонимании, шмыгая носом. — А следствие — это мое к тебе отношение, забота и внимательность. Анакса понимает еще меньше. Наверное, его растерянность начинает ощущаться физически, потому что златиус трагически вздыхает. — Все это время, — медленно проговаривает Фаэнон. — Мидей хотел тебя. Ухаживал, как умеет, давал тебе время осознать это и выбрать альфу. И ты зачем-то выбирал меня, постоянно. А я все это время помогал ему с ухаживаниями. Потому что пока он ухаживал за тобой — я пытался ухаживать за ним. — Ах… — прерывисто ловит воздух ртом Анакса и трет заложенный из-за плача нос, отстраненно констатируя, что без мятного масла дышать он будет ртом чуть ли не до завтра. — То есть все это время, мы ходили друг вокруг друга кругами? — Весьма точно подмечено, хотя уж от тебя такой слепоты я не ожидал, — укоряюще кивнул Фаэнон и потерся подбородком о макушку Анаксы, тоже вздыхая и немного ослабляя хватку. Тот мигом ощутил, где именно облился соком, и виновато покраснел, радуясь, что в полумраке пятен не видно. И румянца тоже. — Это не слепота, — решившись позориться, в смысле признаваться до конца, Анакса зажмурился и сжался в чужих руках. Безопасности, как за спиной господина Мидея, это не подарило, но иллюзию, что никто не узнает и не услышит, дало сполна. — Мое пророчество… Весьма однозначно описывает судьбу того, кого я полюблю, — и Анакса очень, очень несчастен, что это клятое пророчество о нем есть. Гордость вопит на грани слышимости, чтобы он уходил, чтобы перестал надеяться, чтобы не совершал глупостей — Анаксагор ученый Рощи, и он не единственный омега на свете; если смогли другие, то и он найдет себе альфу, на конкретно этом свет Кефала клином не сходится! Может, в последние несколько лет дела его шли безрадостно — но ведь так было не всегда, а значит, не всегда так будет. А инстинкты омеги просто вопили, заглушая и гордость, и здравый ум: они должны быть здесь, это должно быть его местом. Не важно, один или два альфы будут рядом — это будут его альфы. Жадность? Но ведь это и их выбор тоже, и как бы ни жгла клеймом их милость — Анакса ничего не решает, это ведь не близость по сговору, и для всех них решающими станут чувства — их наличие или их отсутствие. И вдвоем они уж точно смогут позаботиться о нем, успокоят непереносимую боль в груди, уймут мучительный отзвук одиночества, ставший его проклятием. Ведь его беды начались не с пророчества, а с горести великого ума. Пробуждение внутренней омеги стало последней каплей, надежно смещая акценты с действительно важных вещей на удовлетворение собственных потребностей. Ведь когда-то, как и сказал господин Мидей, он ни за что не назвался бы «Анаксой, беглым рабом обезумевших богов» — он бы представился совсем иначе, со всей гордостью, запретной для омег его полиса, со всем бесстыдством человека, достигшего до полного совершеннолетия немалых успехов. — Я запамятовал, что там? — напрягся Фаэнон, и Анакса заставил себя выдохнуть ему в грудь, успокаивая дрожащее ледяное дыхание. В конце концов, он сотню раз становился жертвой именно прозвучавшего предсказания и больше всего на свете боялся стать жертвой и изгоем в сто первый. Но если Фаэнон не его судьба, то намек на господина Мидея он услышал. И если струсит один — возможно, второй не отвернется от него хотя бы как от друга — в конце концов, близости принца сам Анакса избегал почти не скрываясь — и весьма успешно, хоть как оказалось теперь, Его Высочество это ранило по самому нежному, что у бойцов Кремноса остается вместо сердца. Если, конечно, Фаэнон на самом деле не пытался всем происходящим намекнуть Анаксе: омега безнадежно опоздал и геозавр уже ушел. Тогда Анаксагор Глупый действительно глупый и сейчас всего лишь тешит чужое эго, полшага не дотянув до пресмыканий и самоунижений на чужую потеху. — На мне висит два пророчества в одном: златиуса и личное, — делано спокойно перечисляет Анакса и снова делает глубокий вдох и выдох, машинально пытаясь спрятать замерзшие руки в рукава; не получается. Чужое любопытство похоже на сердечный ритм — размеренный и спокойный, на него удобно опираться. — Первое — что я заберу ядро пламени Керкес — ничего нового и необычного, прямо вот Керкес пробуждается, выходит из сумрака, в котором скрылась, и сразу просит ядро забрать, мешается ей. Второе пророчество, вернее вторая часть пророчества, говорит, что я встречу любовь и она толкнет меня в объятия раздора. Поэтому я не могу позволить себе всерьез влюбиться в принца Кремноса — мне будто бы бесконечных обвинений от напыщенных болванов о связи с Никадором не хватало, сразу после истерик о том, что Керкес в подобном безумии никогда замечена не была и похищать ее ядро пламени — вообще богохульство, заслуживающее смертной казни, — Анакса кривится. — И поэтому, Мидеймос как будто бы тебе не партнер? — Фаэнон лукаво склоняет голову и трется о чужую макушку уже щекой. Смешки дрожат у него в груди почти у самого уха Анаксы. — Из-за пророчества? — Именно, — хладнокровие приходило ценой нечеловеческих усилий. Можно сказать, снисходило по капле, поэтому настроение Анакса быстро испортилось снова, столкнувшись с превосходящей по силе горечью. — Тем более, на что смею рассчитывать я, когда существует госпожа Аглая? — и Анакса тоскливо вздыхает, мысленно сравнивая себя — и идеал мужчин и женщин Охемы номер один. Однако Фаэнон надменно фыркает. — Аглая любит только власть; власть полубогини, власть управительницы полиса. Для нее это хлопотное, но приятное занятие, которому мешают только вездесущие старейшины и противные титаны, сходящие с ума и в своем безумии уничтожающие мир, а значит и благопроцветание ее вотчины, — убежденность в голосе мужчины мало походит на демонстрируемое окружающим дружелюбие, с которым Фаэнона обычно видели при общении с Аглаей: по слухам, они чуть ли не лучшими друзьями были, и Анакса неоднократно замечал их проходящими мимо вдвоем, по делу и без. Обычно это были короткие прогулки — Фаэнон в конце концов находил Анаксу в том углу, куда он забился, начинал тормошить, словно прыгающий вокруг щенок, и все кончалось походом к другому краю города, где неизбежно находился Мидей. Теперь Анакса начал подозревать в этом алгоритме гениальную стратегию, с которой златиус разводил в разные стороны полубогиню и принца, подводя себя и его, Анаксу, к занимающемуся своими делами альфе, а тогда казалось, что это прекрасная, но день через день повторяющаяся, случайность. — Но госпожа Аглая… Она весьма твердо дала понять, что господин Мидей не моего уровня партнер. Я даже с этим согласен наверное, поэтому… — Анакса покусывает губу, пытаясь припомнить формулировки, высказанные в лоб без обиняков. — Она сказала, что в будущем они с господином Мидеем будут вместе. Я думал, между ними существует какая-то договоренность, все-таки они оба не рядовые люди в своих полисах. Я слышал даже, что когда Мидеймос появился в Охеме и просил помощи в победе над предыдущим царем, Аглая позволила части армии, желавшей активности, отправиться вместе с ним. — Исключено что первое, что второе, и я имею право убить того, кто распускает слухи о моей несостоятельности в вопросах единоличной победы над собственным отцом — более бесстыдной и оскорбительной лжи даже придумать трудно, — раздался раздраженный голос со стороны кровати. Анакса дергается и судорожно выскакивает из объятий Фаэнона. Тот, получив по челюсти головой, с шипением принимается тереть пострадавшее место. Мидей больше не спал и выглядел, мягко говоря, мрачно: поджатые губы, сложенные на груди руки, от чего мышцы вздулись сильнее обычного. Сильнее пугало только выражение его лица и аура, буквально расходящаяся от принца: он был если не в бешенстве, то очень, очень к нему близко, и изрядная часть этого недовольства явно относилась к Фаэнону, так пристально мужчина сверлил взглядом другого. Подумав, что ему не стоило чуть ли не три квинты торчать в чужих объятиях, Анакса со вздохом отсел от чужого любовника еще дальше, но мрачности принца это не сгладило. — Ты уже не спишь, — со вздохом констатирует Фаэнон, выглянув из-за Анаксы, и виновато разводит руками. — Прости, что потревожили пустой болтовней. — Пустая только твоя голова, Спаситель, — мгновенно огрызнулся мужчина. — А Анаксагор рассказывает очень интересные вещи — я не сплю еще с тех пор, как вы в принципе решили пройти мимо, так что услышал достаточно. Не слушай этого болвана, Анакса: ты не слепец, но ритуалы Кремноса сложноваты для обывателя как в понимании, так и исполнении, а охемская чушь, очевидно, годится только для охемцев, поэтому ты и не заметил ничего такого, что обязано было быть «томлением» с моей стороны, — принц, закатив глаза, взмахивает рукой и подносит ту к груди, очень точно пародируя придыхающие интонации местных рапсодов. Фаэнон давится смехом, зажимая рот ладонью, а Анакса просто хлопает глазами — он никогда не видел Мидеймоса таким открытым. И это он не про покрывало, прикрывающее одни лишь бедра. — Теперь по существу: я не в силах заключить никакой союз с Аглаей раньше, чем отрекусь от Кремноса, передав все права на трон собственному ребенку, и не важно, будет ли он или она альфой или омегой, — Мидей снисходительно смотрит на их озадаченные лица. — Я вообще не могу жениться на ком угодно из Охемы, не важно, будет ли это аристократка или нет — единственный способ это, опять же, отречение и коронация наследника любого пола, любого типа, либо вариант второй, с трудом похожий на историю любви — рабыня, ставшая моей наложницей, но тогда она останется наложницей, пока не родит мне дитя, а наложницу я в состоянии взять, только овдовев. Аглая не котируется никак, если я не хочу получить армию, свергшую меня, как наследника трона Кремноса. — Сложно, — Фаэнон трет пальцами переносицу, потом, схватив кувшин с соком, наполняет кубок; Анакса вспыхивает, заметив, что это пустой кубок, из которого пил он сам — недопитый кубок Фаэнона остался нетронутым стоять на подносе. — То есть, ты можешь жениться на ком-то из Охемы только в двух вариантах: это раб или рабыня, взятые в твою постель если не выгорело с царицей и наследником, но выше наложницы ей или ему не стать, пока ребенка не потребуется признать законным, либо если ты передаешь трон наследнику и возжелаешь пожить для себя с красавицей или красавцем? — В целом верно, вот только наложнице вообще не стать выше наложницы — максимум будет зваться царской наложницей. И если царь отрекся от трона, то остаться в Кремносе, скажем, советником нового царя, не получится тоже — он должен со своей большой любовью, которую поставил выше народа, покинуть каструм Кремнос до заката — после любой житель имеет право вызвать его на бой, проверяя решимость. Прецедентов бессмертных наследников трона до меня не существовало, знаешь ли, — Мидей насмешливо наблюдает, как Фаэнон с трудом переваривает мудреные и местами даже противоречивые законы чужой родины, запивая мыслительный процесс соком, а потом переводит взгляд на Анаксу. — Как понятно из сложного подхода к вопросу брачных обязательств, с наследованием трона тоже все не гладко — меня не принял бы никто, если бы своей победой над Еврипоном я был обязан войску Охемы. Осаду мы держали войском Кремноса, всеми теми, кто покинул каструм и последовал за мной, либо присоединился после, а смерть царя произошла на дуэли. Я бросил ему вызов у стен, если бы он не принял таковой — его вынесли бы на щите сразу после того, как сумели убить, и я все равно вошел бы в Кремнос следующим его правителем, победив уже убийцу царя на дуэли один на один. Церемониал ухаживаний упоминать не буду — только ленивый не в курсе, что Горго оценивала способности того же Еврипона и его ведущего в бою. — У Еврипона был ведущий? — переспросил Анакса. — У Горго должно было быть два консорта, царь и принц, — усмехнулся Мидей. — Но к коронации в живых остался всего один, сделавшийся впоследствии более известным. Поэтому в Кремносе нет проблем с тройственными союзами, более того — их там предпочитают больше, чем где бы то ни было еще. — В общем, у Аглаи изначально не было никаких шансов, — подытоживает Фаэнон, лениво покачивая кубок с соком, и Мидей качает головой. — Никаких. Это распространенное мнение жителей Кремноса: в Охеме живут одни трусы, а на трусах порядочный выходец Кремноса не женится. Аглая побоялась открыться и услышать, почему «нет» — будет страдать со своим молчанием и дальше. — Значит, с этой стороны никаких трудностей нет, — кивает Фаэнон принцу, а потом они одновременно переводят взгляды на Анаксу. — Остается только объяснить нашему драгоценному будущему принимающему, как работают пророчества. От их неожиданно голодных, ласкающих его фигуру взглядов, Анаксагор бледнеет.