Разговор неба с морем

      Шея неприятно ноет не только в месте ранения. Она вся всё ещё горит от чужих рук, сдавливающих его горло. Тилл, едва касаясь, пальцами проводит по ней, ощущая бинты, и судорожно выдыхает. Он сидит в своей палате, совершенно потерявший жизнь внутри себя, хотя ещё оставался живым. Живым телом, увы, не душой.       Мизи была цела и невредима и даже успела сменить имидж: это несомненно радовало. Но что-то в груди Тилла зудело так, что даже Мизи по определению перестала вызывать то чувство влюбленности, какое он испытывал к ней. Он знал, что не был ранен больше никуда, кроме шеи. И он знал, когда усиливалось это чувство.       Когда он думал об Иване.       Он не плакал, когда безжизненное тело упало прямо перед ним. Он настолько потерялся в тот момент, что, как он от самого же Ивана и слышал, в моменты сильного неконтролируемого стресса человек начинает совершать примитивные действия. Тилл же просто уставился на лужу крови под его ногами и смотрел, потирая шею, словно это была обычная жизненная ситуация, просто он не знал, что делать. Словно так психика защитила его от скорби и мгновенной смерти вслед за Иваном. Сейчас это были непроходящие зуд и жжение, усиливающиеся мыслями о том дне. Тилл и сейчас не плакал. Просто тер середину грудины пальцами, хмурился и в конце концов прикрывал глаза, как если бы срабатывал механизм «если я ничего не вижу, то ничто и никто не видит меня». Так он, будто маленький ребёнок, прятался от всего, исчезал из поля зрения всех, и все — из его поля.       Но жить как-то дальше нужно было. Тилл был сломлен всякий раз на этой сцене, в зале, наполненном тварями, но окружение большим количеством людей здесь и мнимая безопасность повстанческого убежища более-менее привели Тилла в чувства. В конце концов, не все его близкие люди умерли, как бы эгоистично это ни звучало. Мизи была рядом, Хена круто подбадривала, а Исаак и Дьюи откликались ему таким же бунтарским и взрывным характером, какой имел и он. Когда-то давно.       Да, сейчас на Тилла было жалко смотреть. Но кто знал, что мысль о смерти Мизи вызывает в нем злость, отчаяние, негодование, а о смерти Ивана — пустоту, которую никогда ничем не перекрыть? Только самим Иваном. Он занимал особое место в сердце Тилла, и после его смерти оказалось, что умерла и большая часть этого сердца.       Тилл выдыхает и открывает глаза, еще минуту всматриваясь в плитки на полу. Потом немного гладит бедра ладонями и, в конце еле ощутимо вцепившись пальцами в колени, старается как можно резвее встать с кровати, чтобы прогнать прочь все мысли. Выйти в люди, постараться уже наконец улыбнуться впервые за все время. Он подходит к двери, и проворачивает ручку, чтобы открыть её. «Наверное, ещё слишком рано для завтрака,» — думает он, но, может, так даже и лучше. Он сможет пройтись по еще пустым коридорам, проветриться, и потом, возможно, с аппетитом поест. Эта мысль кажется ему достаточно привлекательной, поэтому он открывает дверь и впивается взглядом в проходящего мимо парня. Он не смотрит на него в ответ, лишь молча проносится и исчезает за углом. Попытка прогуляться в полном одиночестве меркнет. Завтрак, даже без аппетита, тоже.       Тилл пялится в стену напротив, все еще держась за ручку двери. Это был он? Это же был Иван? Грудь жжет неприлично сильно, и он начинает интенсивно тереть больное место.       Это уже галлюцинации, верно? Он уже столько времени здесь, но ни разу его не видел.       Трет грудину сначала пальцами, потом костяшками.       Но он так похож на него…       Растирает ладонью, но зуд лишь больше охватывает его. Он морщится и сгибается, в таком положении чуть легче это переносится. Перед глазами высокий рост, черные, ужасно черные волосы. Но он мимолетно видел его в профиль, были ли у него красные зрачки? Был ли торчащий клык? Да и пронесся он так стремительно, словно призрак. Да, это был призрак. Тилл торгуется сам с собой. Потом злится, что не присмотрелся должным образом, не посмотрел, куда он идет. Может, тоже на завтрак? Там должна быть Хена, она-то точно скажет, здесь ли Иван.       Жжение вдруг исчезает, сменяясь ощущением надежды. Тилл плюет на то, что, если она не оправдается, ему придется заново собирать себя по кускам. Забывает закрыть дверь и несется в столовую по уже выученному маршруту. Забегает в просторный зал с низким потолком и дышит ртом, оглядывая пустые столы. Никого.       Тилл бубнит ругательства и двигается в сторону подсобки, которая была чем-то вроде личного кабинета Хены. Врывается без стука и застает девушку, сидящую в потрепанном стуле напротив нескольких мониторов. Грызя карандаш, она неспеша разворачивается на стуле и, хоть и удивленно и вопросительно, но все также с вызовом глядит на запыхавшегося Тилла снизу вверх.       — Не бойся, твою порцию никто не заберет, — она клыкасто улыбается, довольная тем, что наконец в парне проснулся аппетит, — но, увы, завтрак все также по расписанию.       — Я не за этим, — хрипит он, потому что Хена первая, с кем он разговаривает после пробуждения. Девушка откатывается от мониторов и ставит ногу на край сидения, облокачиваясь на колено.       — А за чем тогда? — уже более серьёзно спрашивает она и видит, как Тилл мнется, будто сам себе не верит.       — У нас здесь… То есть, ты не знаешь, Иван… здесь? — он пытается как-то сформулировать свои мысли, но все это так бредово звучит, особенно спросонья. У него на глазах утащили тело Ивана, и он даже не знает, была ли возможность перехватить его у тех охранников и успеть помочь. И Мизи бы тогда точно рассказала ему, что Иван здесь. Но она ни разу о нем не вспомнила. А Тилл жил в воспоминаниях каждую минуту. Хена напрягается, и улыбка совсем пропадает с ее лица.       — Нет… Его здесь нет, — она отводит взгляд и прикусывает щеку изнутри, хмурясь на свои же слова. Тилл чувствует, как искра внутри сильнее разгорается. Хена лжет. Она совсем не умеет врать просто так, а не когда от этого зависит чья-то жизнь, и даже Мизи об этом как-то раз говорила. Он молча вылетает из подсобки, слыша позади себя свое имя, и, не поворачиваясь, убегает в какой-то другой коридор и начинает петлять по этому лабиринту, ища то ли свою комнату, то ли парня, похожего на Ивана.       Сердце стучит сумасшедше, отдает в голову. Перед глазами мелькают стены, двери, стены, стены, парень. Тилл чувствует на секунду чьё-то тепло и тут же отшатывается от столкновения, рикошетом отлетая и плечом ударяясь о холодную стену, из-за угла которой или незнакомец вылетел, или сам Тилл. На пол с громким стуком летит чужой поднос с тарелками и едой. Шею пронзает неприятная боль, и он тихо шикает, морщась.       — Тилл.? — его имя звучит не как удивление после долгой мучительной разлуки, а скорее как горькое осознание, что они все-таки встретились. Тилл застывает на месте, прокручивая в голове свое же имя, сказанное его голосом. Брови сходятся к переносице и приподнимаются вверх, когда он понимает, что никакая это не галлюцинация. Он поднимает глаза и видит Ивана.       В ответ получается только судорожно и как-то резко выдохнуть. Это он. Тоже не в самом лучшем своем виде, но живой. Разговаривает, ходит. Руки и ноги на месте. Тот же клык, те же красные зрачки. Но совсем другой взгляд. Иван какое-то время смотрит на него без единой эмоции, не считая удивления, на секунду мелькнувшее в самом начале. Тилл хотел было приблизиться, ухватиться за него, чтобы уж наверняка проверить, но Иван отшатывается и тут же садится на корточки, собирая поднос и посуду.       — Ну вот, теперь придется ждать обед… — бубнит он что-то совершенно неподходящее ситуации. Тилла сначала охватывает облегчение, потом смятение, но когда Иван начинает просто собирать завтрак с пола, будто виделся с Тиллом вчера вечером, в его груди зарождается негодование.       — Почему ты ведешь себя так, будто ничего не случилось?! — срывается на крик Тилл и тут же сам одергивает себя. Он, даже если и думал когда-нибудь о том, что Иван выживет и он с ним встретится, не ожидал, что встретит его на повышенных тонах.       — А какая разница? Главное, что Мизи жива и теперь рядом с тобой, — едко кидается словами он, вставая с подносом в руках. Взгляд вонзается в глаза Тилла, и тот дергается, ведь там было что-то, что Тилл не в силах был вынести. Перед ним проносится их поцелуй, и Тилл только сейчас осознает, что это не просто поцелуй был. Это было признание в любви. Парень тянет руку к груди и трет ее на автомате, хотя никакого зуда больше не было. Он хочет стереть с себя эту душевную болезненность.       Иван ведь шел на этот раунд, думая о Тилле, потом целовал его с бесконечной любовью, а в итоге душил со жгучей ненавистью. Потому что Тилл шел на этот раунд, думая о Мизи, отталкивал Ивана с полным отрицанием, и просто сдался в его руках с полным смирением. Он хотел умереть не потому что иначе умрет Иван, а потому что Мизи не было рядом. Он не дал ему шанс, даже когда смерть наступала на пятки. И это то, что разорвало душу черноволосому. Тилл не думал о том, что будет с Иваном, он думал, что не сможет дальше жить без Мизи. Это заставило его все-таки на полном серьезе сомкнуть руки на шее, даже если в итоге он так и не смог дать ненависти поглотить то, что было в разы сильнее этого. И улыбался он, захлебываясь в крови, самому себе — жалкому, неспособному по настоящему ненавидеть Тилла. Улыбался себе, потому что пожертвовал собой ради… Чего?       — В конце концов, тебе всегда было плевать на меня, правда? — он наконец улыбается, и Тилл хотел бы навсегда забыть эту улыбку. Иван еще секунду медлит, а потом проходит мимо, оставляя Тилла наедине со своими мыслями, воспоминаниями и всем, что он сейчас услышал.       Это было как гром среди ясного неба. Иван, вечно тактильный и вечно таскающийся за ним, не дал до себя даже дотронуться. И слова его резали слух особенно сильно, потому что Тилл знал, что это правда. Что ему всегда было плевать на него, рядом он, не рядом. Хорошо ему или плохо, какая разница? Почему же сейчас он волнуется, зажили ли его раны или все еще болят? Почему Мизи ничего не сказала? Неужели он все это время специально прятался от него?       Тилл сам не заметил, как нашел свою комнату и зашел в нее, тихо закрыв за собой дверь. Внутри стоял полумрак от занавешанных шторами окон, которые все равно пропускали кое-какой солнечный свет. Он прислонился к двери спиной, опустив голову.       Слезы одна за другой упали на пол, отдаваясь еле слышным стуком о поверхность. На тумбе стояли старые механические часы, которые еще могли слышно тикать — раритет, найденный повстанцами на ближайшей свалке. Тилл чувствовал себя странно: ему было стыдно, он был рад, его поглощало одиночество, а внутри оборонялась от этой внешней черноты та самая искра, что Иван жив. Слезы новой партией упали на пол.       Как он скучал по нему…       В груди все сдавило. Раздался первый всхлип. Тилл наконец дал волю чувствам, съехав по двери на корточки и спрятав лицо в колени, подрагивая от рыданий. Слезы не переставали литься, и парень даже не знал, из-за чего. Он был так обижен на его слова? Он ненавидел сам себя за свое отношение к Ивану? Он почувствовал облегчение от того, что Иван жив? С губ срывается полустон-полувсхлип, Тилл вытирает слезы с щек, а они все продолжают рисовать дорожки на коже. Это было похоже на нескончаемую пытку.       — Тилл! — из-за двери раздается женский голос и стук в дверь. Парень крупно вздрагивает. Дверь тут же без предупреждения открывается наружу, — Тилл, что ты…       — Н-не смотри, — слабым голосом говорит он, пытаясь все так же спрятать лицо в руках, в коленях. Мизи пришла как нельзя невовремя. Она не слушает его, закрывает дверь, обходя парня, и садится на корточки напротив него.       — Тилл… — снова зовет она его, прикасаясь к волосам, мягко поглаживая. От этого слезы начинают литься лишь сильнее.       — Мизи, не надо, — голос дрожит, как и сам парень. Он пытается отодвинуться, убрать ее руку. Тогда девушка встает на колени и обнимает парня. На ее лице застыло беспокойство.       Какое-то время они сидят вот так, не говоря ни слова. Первой движение начинает Мизи. Она отодвигается и мягко берет лицо парня в ладони и приподнимает его. Его красные заплаканные глаза уставше смотрят на нее, и она чувствует укол совести. Большие пальцы вытирают слезы.       — Что случилось? — наспех разбуженная и введенная в курс дела Хеной, она все равно примерно догадывалась, почему Тилл плачет. Он выдыхает и на минуту закрывает глаза, приходя в себя.       — Почему ты мне не сказала, что Иван жив? — шепчет он, вновь впиваясь в нее глазами. Она чувствует в его голосе разочарование и обиду. Ей не хочется отвечать.       — Почему Хена сказала, что его здесь нет? Я только что видел… его, — он запинается, чувствуя, как слезы снова подкатывают к горлу.       — Иван… Попросил нас ничего тебе не рассказывать, — сдается Мизи и опускает его лицо, также опуская глаза вниз, — мы тоже не понимали его, но он сказал, что так будет лучше.       Тилл не верит своим ушам. Он встаёт, и Мизи подрывается за ним. Парень зашагал к кровати и просто плюхнулся на нее лицом в подушку. Она не должна была скрывать это, это было очень нечестно по отношению к Тиллу.       — Прости, Тилл. Мы должны были сразу рассказать тебе, — начинает оправдываться она, но Тилл упорно молчит, как будто пытается сам себя задушить в этой подушке, лишив себя кислорода. Она больше не находит, что сказать еще по этому поводу, и потому лишь добавляет:       — Приди хотя бы на обед поесть. Наверное, Иван не будет больше есть в своей комнате, раз ты его уже видел, и вы сможете поговорить, — Тилл слышит, как дверь захлопывается, оставляя его в кромешной тишине. Слезы снова наворачиваются на глаза при мысли о том, что Иван, оказавшийся в окружении стольких людей, не нуждающихся убивать друг друга, чтобы выжить, вновь остался одиноким и был вынужден есть в одиночестве. И все из-за Тилла. Он трется лицом о подушку, стирая всю влагу с лица.       Исцеление приходит вместе с усталостью.

***

      В тот день Тилл больше не выходил из комнаты, а на следующий Мизи уже сама таскала ему подносы с едой. Он ел с неохотой, но понимал, что иначе совсем ослабнет. Мизи иногда оставалась с ним, и они кушали вместе. В такие встречи девушка рассказывала, что у них нового произошло. Рассказывала, как Исаак и Дьюи в столовой устроили веселый погром, мигом подняв всем настроение. Потом Хена правда заставила их же и убирать все то свинство. Тилл слабо улыбался. Ему бы тоже хотелось увидеть это вживую, но то ли физических, то ли моральных сил не хватало просто выйти из комнаты. Один раз приходила сама Хена, чтобы просто извиниться за тот случай в подсобке. И это был единственный раз, когда он услышал имя Ивана за всю неделю затворничества.       Это его и самого беспокоило. Теперь, когда он знал, что Иван жив, он боялся их встречи, потому что последнее их столкновение довело Тилла до слез. Он не знал, что делать, но знал, что хочет вернуть их общение. Просто… Что? Он бы не так резко с ним общался? Они бы снова были друзьями? Они, черт возьми, целовались! Голова от этого закипала, а губы предательски горели.       Он неделю сидел в комнате, зная, что может в любой момент увидеть его. Неделю сидел и страдал вместо того, чтобы поговорить с ним. Он обязан выйти, он обязан снова обратить внимание Ивана на себя. Бунтарский дух захватил его с головой, и, когда Мизи заходила с очередным обедом, Тилл яростно дубасил кровать своей же подушкой. Услышав смех позади, парень обернулся. Она увидела здоровый румянец на его щеках, взлохмаченную голову, тяжелое дыхание. И еще его глаза.       Они блестели.       — Мизи, мы идем в столовую, — он оставляет подушку в покое и, беря один из подносов из ее рук, подталкивает ее к выходу и выходит сам. Мизи, приятно удивленная таким переменам, просто молча следует за парнем. Его уверенности хватает только на то, чтобы дойти до столовой, но перед входом он останавливается, вглядываясь в оживленную толпу, находящуюся внутри. Там шумно, жарко и весело. Мизи, все еще окрыленная хорошим настроем друга, не сразу замечает, что тот застрял. Она проходит чуть дальше и, не ощущая никого рядом, оборачивается. Тилл хмурится. Девушка возвращается к нему и берет за руку.       Парень чувствует себя лучше и молча благодарит Мизи за поддержку. Может, он и не просто так был влюблен в нее. Мизи ведет его за руку к столу где-то в углу зала, где уже обедали их друзья. Хена первая их замечает и радостно кричит и машет руками, приковывая все внимание Тилла к ней. С ней начинают улюлюкать Исаак и Дьюи, успевшие где-то подвыпить. В обед, к слову. Он невольно улыбается такой реакции: кому будет неприятно от того, что его так рады видеть? Они с Мизи останавливаются напротив стола, и Тилл наконец без мельтешащей толпы перед ним видит всех сидящих. Хена, Исаак, Дьюи сидят за круглым столом на середине дивана в форме полукруга. А с краю расположился Иван. Пальцы моментально впиваются в поднос, дыхание перехватывает. Они встречаются взглядом, и теперь в глазах Ивана что-то знакомое проскальзывает. «Он рад меня видеть?» — с надеждой думает он, как Иван скоро опускает взгляд, и тот знакомый блеск пропадает. Тилл смотрит туда же и понимает, что парень видит, как Тилл и Мизи держатся за руки. Сердце пропускает удар, и он, не думая, выдергивает руку, пристраивая ее к подносу, не ловя озадаченный взгляд девушки. Иван молча продолжает обедать.       «Черт,» — Тилл ругается про себя на свою уже вторую неудачную встречу с парнем. Мизи проскальзывает внутрь, а Тилл садится с краю напротив Ивана и украдкой глядит на него. Тот навис над тарелкой и усиленно ест. Тилл только сейчас замечает сквозь тонкую ткань футболки перевязанные грудь и левую руку Ивана. Значит, раны еще не зажили. Мурашки пробегаются по спине, когда он думает, что хотел бы прямо сейчас обнять его, но боится сделать больно. Он боится теперь любого слова, сказанного Иваном. Кто знает, какое из них добьёт его окончательно.       Стол оживает почти сразу же, как новоприбывшие присоединяются к ним. Мизи тут же уходит с головой в шуточные разборки между тремя друзьями, но Иван и Тилл все никак не могли вылезти из собственных голов. Тилл не замечал, как закидывал в себя еду, лишь пытался придумать способ привлечь его внимание. Но если начнет говорить, то уверен, что все остальные сразу начнут слушать его. Так всегда бывало, словно он раз в сто лет изрекал величайшие мудрости. А на деле все просто пытались не спугнуть его, когда он только-только начинал вливаться в компанию. И тогда Тиллу приходит до абсурда детская идея.       Иван чувствует, как кто-то с размаху пнул его в голень. Он удивленно дергается, на секунду замирает и тут же поднимает взгляд, чтобы поймать хмурый, но уверенный взгляд Тилла. Чувствует, как тот еще раз его пинает, и внутри разгорается возмущение наравне с азартом. Он тут же пинает в ответ, не отводя взгляд, и видит, как парень чуть морщится от боли. И тут у них начинается битва на ногах. Взгляды друг в друга с жадностью впиваются, как будто они одновременно еще и в гляделки играют. Колени изрядно потрепались от ударов об стол, а руки у одного вцепились в столовые приборы, а у другого — в край стола.       — Идиот! — первым срывается Тилл.       — Придурок! — в ответ бросает Иван.       За столом повисает тишина, пока запыхавшиеся парни испепеляют друг друга глазами. Иван, вечно безупречный юноша, вылез из своего безупречного кокона, и готов был наброситься на Тилла с кулаками.       — Э-э… У вас что-то случилось? — неуверенно начинает Хена, ставя банку пива на стол, перед этим схватив ее, чтобы она не свалилась, когда стол ходуном ходил.       — Всё случилось! — громко выпаливает Тилл, — Сначала целует, потом душит, а потом игнорит!       Иван с громким хлопком ладоней о стол поднимается и упирается в него, нависая над Тиллом и минуту смотря ему в глаза.       — Я не смог тебя задушить. И я это ненавижу, — цедит он сквозь зубы в ошарашенного Тилла и, оттолкнувшись от поверхности, хватает поднос и быстрым шагом уходит из столовой, параллельно скидывая его в ящик с грязной посудой. Исаак присвистывает, глядя на Тилла, все остальные просто таращатся на него.       — Так вот в чем дело… — «вы не можете со своими чувствами разобраться» — подала голос Хена спустя минут пять полнейшей тишины, но не успела она закончить вторую часть предложения, как Тилл тут же спрашивает комнату Ивана.       «Слева вторая от твоей комнаты,» — в прострации отвечает Мизи, и Тилл вылетает пулей из-за стола. Он все время жил так близко? Забывает о своей еде и мчится туда, где, он надеялся, был парень. Мысли застилал гнев, глаза — слезы. Тилл так много стал плакать в последнее время. «Я не смог тебя задушить. И я это ненавижу,» — крутится в голове, и он совсем не замечает удивленных незнакомцев, попадающихся в коридорах. «Он меня ненавидит,» — всплывает еще одна мысль. «А что делать мне со своими чувствами?» — Тилл всхлипывает, вытирая наспех глаза и нос. Видит свою комнату, отсчитывает две комнаты и хочет зайти без стука, но задерживается за секунду перед тем, чтобы открыть дверь. Смотрит на нее, сжимает поднятую руку в кулак, и губы кривятся в безмолвном рыдании.       Он не может зайти. Это то, что чувствовал Иван когда-то? Невозможность достучаться до человека, которого любишь. Безысходность.       — Ублюдок! — вдруг кричит он и громко ударяет кулаком в дверь, — Это я тебя ненавижу! Слышишь меня?!       За дверью сразу слышится какой-то переполох, шорох, дверь открывается в сторону Тилла, и он отшатывается, встречаясь с красными зрачками напротив. Они смотрят пристально, хмуро и с беспокойством. Тело теряет всю злость, накопленную по дороге сюда, и Тилл сдаётся, не в силах больше держать всё в себе.       — Я люблю тебя, — ослабшим голосом говорит он и, прежде чем Иван успевает удивиться, парень поддается вперед, обвивает шею руками и прижимается всем телом, запуская пальцы в жёсткие волосы. Иван в ступоре не сразу обнимает, лишь чувствует, как пульсирует рана на груди, но как только возвращается возможность двигаться, незамедлительно обхватывает тело Тилла, проводит дрожащими ладонями по спине и утыкается в шею, шумно выдыхая. Тащит их в комнату, закрывая за собой дверь, и упирается спиной в нее. Обнимает жадно, долгожданно, Тилл жмется ближе, слезы больше не капают. Это то тепло, которого ему не хватало все это время. То чувство, которое он искал в Мизи. А они с Иваном были как небо и море — соприкасались, но никогда не пересекали горизонт друг друга. Пока один из них не нарушил этот закон.       — Как ты можешь целовать меня и ненавидеть..? — шепчет Тилл и прикрывает глаза, когда Иван начинает покрывать поцелуями его волосы.       — Я ненавижу то, что люблю тебя, даже если ты любишь Мизи, — он трется носом и щекой о волосы, вдыхая родной запах.       — Любил… — тихо говорит он, опуская руки на плечи и пряча лицо где-то в ключице Ивана, — Я… Не могу больше перестать думать о тебе. Я был так счастлив, когда узнал, что ты жив.       Иван дрожит, Тилл это чувствует. Он поднимает голову и видит, как из глаз молча стекают слезы. Видел ли он когда-нибудь его плачущего? Всегда ли он плачет так тихо? Глаза беспокойно бегают по лицу, а руки неумело вытирают слезы.       — Не плачь, — уговаривает он его, — не плачь. Я не умею успокаивать. — но Иван вместо этого поднимает руку и зачесывает волосы Тиллу назад, убирая пряди со лба, словно маленькому ребенку. Тилл впервые за все время чувствует смущение. Рука проходится по волосам, большой палец поглаживает щеку, и Иван просто любуется парнем напротив.       — Я бы никогда не смог задушить тебя. Я не смогу настолько сильно возненавидеть тебя, — голос, казалось, тоже обнимает Тилла, и он жмется к руке. Расплывается в улыбке и чувствует, что его страдания одно за другим растворяются в прошлом вместе со злосчастной сценой.

…И отразилось в море небо голубое.

И если небо хмуро, то море неспокойно.

И если море тихо, то небо не тревожит.

И горизонта нет и быть не может.