Бумага побеждает камень

— Я выиграла! Робин подпрыгивает и даже делает небольшой круг по комнате, после чего снова падает на ковер. Ее платье вздымается вверх так, что Бутхилл не может отвести взгляда, оно такое светлое, легкое — как и вся она. Драгоценная птица в ладонях, вольная взлететь в любой момент, но она выбрало это место для гнезда. — Дорогая, — Бутхиллу даже приходится откашляться. — В этих бананасовых кубиках даже проиграть невозможно. — Ничего не знаю, — Робин привычно смущается, но встряхивается — она учится откладывать взращенное в ней смущение в угоду собственным желанием. — На этом кубике очевидно страпон. — Это было такое твое давнее желание? — Бутхилл непривычно для себя ойкает. — Краса моих очей, люби твою кочерыжку, ты понимаешь, что мое нежное место железное? Повисает тишина, и Бутхилл прикусывает язык, но Робин уже все поняла. И едва, едва сдерживает смех. Бутхилл надувает щеки. — Она заменила слово “жопа”! — торжественно подтверждает Робин и хохочет громче. — Ты даже слово “жопа” нормально произнести не можешь! — Богохульно слышать от тебя это, — Бутхилл усмехается, но Робин закидывает руки ему на плечи, притягивая ближе, вжимаясь своей маленькой грудью, и, хэй, может, металл — не кожа, но чувствует он все, блядь, прекрасно. — Если бы ты верил в богов, ты склонялся бы передо мной, — шепчет Робин с потрясающей уверенностью, и система дыхание дала бы перебой, если бы могла. Не дает. Бутхилл облизывает губы и чувствует толстый канат связи, что стягивает его с Лань в единое. Она не попросит. Они оба это знают. На этом все держится — на понимании, что мир вручил им с полуслова, на своих собственных целях, на своих собственных возможностях. Она не попросит его сойти с пути вместе, он не полезет, если она снова встанет под пули. Встанет рядом, конечно. Но не полезет. Бутхилл касается пальцами ее шеи, проводит по уже посветлевшему грубому рубцу, который она отказывается убирать даже силами всей современной косметологии. — Я люблю тебя, — говорит он бездумно и даже не понимает, в первый ли это раз говорит он сам, потому что она очень легко начала — люблю-люблю-люблю, и в этом потеряться можно. И довериться этому — страшно. Бутхилл не зовет Робин своей семьей. Пока — страшно. Даже если космические ковбои не трусят. — Я думала насчет рта, — все еще смущенно признается Робин. — Из-за всего с телом у тебя очень чувствительные рецепторы. Это может быть занимательно. Бутхилл облизывается и не сразу понимает это, толкается языком по щекам — да вроде норм рецепторы — и ухмыляется. — Используй мой рот как хочешь, детка. Но сейчас моя котяткина очередь. Он сгребает в горсть несколько увлекательных кубов и подкидывает. Ковер ловит их мягко. Робин наклоняется и ойкает. — Знаешь… — аккуратно говорит она, но Бутхилл сам морщится и откидывает кубик в сторону. — Не все телесные жидкости — мой кинк, котенок. — Как и мои, — она хихикает и немного провокационно задирает платье, обнажая бедра — только бедра, а еще подтяжки светлых чулок, но слюна во рту собирается сама, и, эй, как хорошо, что у него цела голова. — Поза наездницы? — она касается пальцем следующего кубика. — Ты и так объезжаешь меня как самого крутого коня в галактике, — Бутхилл немного пыжится, улыбаясь, и обращает внимание на последний кубик. — А… хм… Все заменяющее кровь вещество воспламеняется. Робин снова ведет пальцами по кубику — медленно-медленно — а затем очаровательно хлопает ресницами. — Ты не сможешь назвать меня шлюхой даже если я попрошу, да? — ангельски нежно говорит она, и Бутхилл ощущает, как щеки заливает краской. Он мотает головой. — Тогда тебе придется вести себя так, будто я шлюха. Перестать быть… — она медленно царапает свое бедро, оставляя белые полосы. — Нежным. Если бы определенный механизм в организме Бутхилла не реагировал бы только на конкретные команды, стояло бы у него сейчас отсюда и до небес. — Л-ладно, — голос дрогает, как вообще не пристало, и Бутхилл исключительно защитно ухмыляется. — Показывай свой страпон. Страпон, точнее, насадка, не такая уж и большая, а еще и нежно-бирюзового цвета. Хочется задаться вопросом, а как давно Робин его купила и когда хотела предложить, но она как раз снимает с себя платье, и думать уже как-то не в тему. На ней белье почти в тот же цвет, и чулки делают ее ноги совсем хрупкими, даже пояс для страпона — белый, идеально идущий сюда. Его женщина воплощение эстетики, и Бутхилл до сих пор с этого умирает. — Он с вибрацией… его можно будет потом использовать, — Робин смешно подпрыгивает, проверяя крепление. — Я хотела внутренний, но консультант меня разубедил. Не уверена в силе своих мышц. — У тебя лучшие мышцы из тех, что я встречал, — заверяет ее Бутхилл, и Робин смеется — а потом статно вытягивается, немного разводя ноги, отводит лопатки назад и смотрит — будто бы сверху вниз. — А теперь на колени, — мурчит она, и на тело Бутхилла это работает как прямая команда системе. Ему все равно придется наклоняться, она маленькая. Но, кажется, ему вообще ничего не придется решать — Робин ласково отводит его волосы в стороны со щек и только после этого натягивает, собирая в кулак. — Я собираюсь трахнуть тебя в рот, — сообщает она вежливо. — Я хочу, чтобы ты давился и был весь в слюне. Ты сможешь мне это обеспечить? Бутхилл молча, покорно кивает. Слова здесь лишние. У него нет похожего опыта, и сначала он теряется, буквально давится. Это тяжелее, чем пальцы, приходится держать рот постоянно открытым, и он не сразу понимает, как пристроить язык. Щека странно натягивается, и Бутхилл неуверенно смотрит на Робин, после чего она сразу же гладит его по волосам. — У тебя все получается, — мягко говорит она. — Попробуй немного сам. Я тоже хочу понять. Это немного странно, учитывая, что Бутхилла всегда влекло к женщинам или как минимум к половым органам, напоминающим женские. Но он втягивается в игру. Придавливает себе язык, смыкает губы. Слюна течет по подбородку, но в этом ведь и было пожелание, верно? Он начинает делать то, что и подразумевается под словом “сосать” — и неожиданно увлекается, особенно когда снова поднимает взгляд вверх. Лицо Робин красное, свободной рукой она сжимает сосок и, он знает, едва держится от того, чтобы не переступать с ноги на ногу. Его малышка быстро возбуждается. А он легко способен устроить ей шоу. Поэтому он сжимает ее бедра в жадном жесте и сам насаживается глубже. Стонут они одновременно — и оба одинаково высоко, странно, хорошо. Бутхилл снова давится и резко дергает головой: нет, он хочет лучше, он даже не будет ее трогать, пусть она сойдет с ума так. Робин сама понимает, когда снова можно двигаться. Она не старается вставить на всю длину, ей очевидно нравится смотреть, как исчезает член во рту Бутхилла и как снова высвобождается. В порыве ребячества она даже бьет его членом по щеке, и едва присутствующая гормональная система Бутхилла дает нехилый такой перегруз. Он лижет, старательно проводит лицом, смотрит, наверняка безнадежно влюбленно, и Робин не выдерживает первая. — Стой, — она молчала все это время, и ее голос прилично охрип. — Стой. Бутхилл даже остановиться толком не успевает — она просто отщелкивает крепления страпона и так и держа его за волосы прижимает его к себе. Язык уже онемел, но это понятно, это привычно, и под достаточно ничтожный ее скулеж Бутхилл слизывает свой любимый (возможно, после коллекционного виски) вкус, всего раз толкается языком глубже, от него же хотят не этого? Он может иначе. Он давит языком на клитор, снова и снова, он знает ее ритм, он знает ее всю, он держит ее бедра в руках, (как будто) зная, что еще не больше минуты — и она изломится с диким стоном, уже не в силах держать свой собственный вес. Хорошая причина иметь металлические руки. Бутхилл усаживает Робин к себе на колени, прижимая, дрожащую, к себе, и утыкается влажным подбородком в ее плечо, случайно смахивая лямку лифа. Им хорошо, и Бутхилл запоминает этот момент как один из тех, о котором он будет думать одинокими ночами. Передернуть на такие моменты теперь нельзя, но всегда можно позвонить ей, напомнить — и довести до финала голосом и воображаемыми прикосновениями. — Я тебя люблю, — невнятно говорит Робин, и Бутхилл ухмыляется. — Тебе не хватит одного раунда, детка. Но не торопись никуда. Я у тебя выносливый.