Часть 1
22 января 2025 г., 02:09
Примечания:
Кусочек вдохновения: https://pin.it/3GT93kPci
В баре было шумно, как это обычно бывает вечерами, причём не важно, в какой день недели — в таких местах пьяницы и те, кому попросту не хочется возвращаться домой, могут пропадать ежедневно и сутками напролёт. Казалось бы, в период военного положения подобные заведения должны быть закрыты, но этот город был довольно далеко от места ведения военных действий, так что ночная жизнь тут процветала, и, глядя на всё это, нельзя было даже сказать, что страна стоит на пороге войны.
Это место было немного похоже на кабаре — разве что сцена была совсем маленькая (на ней могла разместиться лишь одна певица), а в остальном это был обычный паб, с кучей гуляк, что болтали без умолку, перекрикивая друг друга своими пьяными голосами, и симпатичными официантками, которые на приставания и не совсем приличные комментарии только посмеивались и кокетливо улыбались, иногда разрешая прикоснуться к своей талии.
Хуа Чэн…не знает, зачем сюда пришел. Он определённо не вписывался в здешний контингент, в своём-то форменном военном мундире и с лежащим на соседнем сидении пальто. Ему повезло занять небольшой диванчик до того, как на нем бы расположилась шумная компания гуляк. Не то чтобы Хуа Чэн любил такие места, — он даже не пил, разве что, как это говорят, по праздникам, — но почему-то сидеть дома одному в эту ночь не хотелось абсолютно, а на улице было по-весеннему прохладно, так что и гулять тоже казалось глупой идеей. Не хватало ещё заболеть перед самой отправкой на фронт.
Было что-то бесконечно одинокое в том, что Хуа Чэну не с кем было провести последнюю мирную ночь, из-за чего он решил скрасить время в этом шумном пабе. На столике перед ним стоял бокал с виски, к которому он так и не притронулся, и полупустая бутылка, но вряд ли Хуа Чэн возьмет хоть каплю в рот. В помещении играл какой-то заедающий мотив, но мужчина к нему особенно не прислушивался, рассеянным взглядом обводя сидящих неподалёку людей, что, в отличие от него, от выпивки не отказывались и щедро на неё налегали, время от времени подзывая официанток, чтобы те налили им ещё. Они разговаривали довольно громко, чтобы не пришлось подслушивать намеренно, и Хуа Чэн время от времени улавливал обрывки фраз, зачастую ничего не значащих, но почему-то эта пустая болтовня, доносящиеся звуки музыки, топот ног по деревянному полу, чей-то смех, звон стаканов и запах табака создавали ощущение причастности, словно Хуа Чэн тоже является частью этой компании, что он не один. Пускай на него и не обращали внимания, потому что он сидел слишком тихо и совершенно незаметно, что было довольно необычным.
Хуа Чэн знал, что был довольно привлекателен, — не каждый может похвастаться высоким ростом и длинными густыми волосами, — а потому часто становился объектом женского внимания, но редко отвечал взаимностью. Он уже привык к тому, что в подобных заведениях официантки бывали чересчур вежливы с ним и часто строили глазки, но никогда не кичился подобным вниманием. На самом деле его это по большей части раздражало, но сейчас, когда никто вообще не бросал на него взгляды, словно он был лишь предметом мебели, это заставляло Хуа Чэна чувствовать себя одиноким. Он понимал, что никому нет дела до того, умрёт он завтра или через год, а может ему всё же удастся пережить войну и вернуться домой, где его никто не ждёт. В конце концов, служба в армии была его собственным выбором. Этих людей, что пьют в очередной вечер на неделе, возможно, тоже призовут рано или поздно, особенно если ситуация ухудшится, хотя вряд ли хоть кто-то из них пойдёт добровольцами.
Это…тяжело. Хотя Хуа Чэн привык быть один. Ни семьи, ни родственников — так было всегда, и он даже не задумывался о том, что было бы, будь всё иначе. До этого момента. Сейчас от мысли о том, что никто даже не будет оплакивать его смерть, никто не будет ждать его, становится невероятно тоскливо. Никто даже не заметит, что он умер. Хуа Чэн, возможно, станет просто ещё одним именем в списке погибших, и то, если повезет, и его тело найдут. Да даже если он и вернётся живым, никто не встретит его на перроне, никто не будет радоваться тому, что он цел и невредим.
Эти мысли клубятся в его голове, как рой диких пчёл, едва не заглушая играющую в баре музыку, и Хуа Чэн даже подумывает о том, чтобы всё же выпить сегодня. Он берёт со столика бокал, покачивая его в руке и наблюдая, как тёмная жидкость омывает стеклянные стенки. Как известно, алкоголь хорошо приглушает навязчивые мысли, хотя с такой же вероятностью может их только усилить, и ты никогда не угадаешь, какой эффект наступит в тот или иной раз.
Хуа Чэн ставит бокал обратно, отказываясь испытывать удачу, и стук стекла о дерево теряется среди окружающего его шума.
— Вам не понравился виски? Я могу принести что-нибудь другое, если хотите.
Голос раздаётся столь неожиданно, что Хуа Чэн невольно вздрагивает, поднимая голову. Он даже не заметил, как кто-то подошел, — что было неудивительно, ведь в пабе было довольно шумно, — и только сейчас, наконец, увидел того, кто решил с ним заговорить впервые за вечер. Это был один из здешних официантов, одетый в такую же традиционную одежду, как у девушек, — это, как понял Хуа Чэн, было особенностью заведения, — разве что в разрезах красного ципао проглядывали не стройные ноги, как у местных девиц, а белые хлопковые брюки, и весь наряд мужчины больше напоминал вьетнамский стиль, нежели китайский, но, тем не менее, ему невероятно шло. Волосы официанта были собраны в немного небрежный пучок, закреплённый заколкой-шпилькой и маленькими живыми цветами, которые, скорее всего, скоро завянут. Несколько прядей красиво обрамляли миловидное лицо, совсем не подходящее здешней атмосфере.
Хуа Чэн понял, что засмотрелся на чужую привлекательную внешность, когда мужчина вопросительно наклонил голову, моргнув своими очаровательно большими глазами.
— Ах, нет, простите, просто нет настроения, — в конце концов произносит Хуа Чэн как можно вежливее, вызывая своим ответом лёгкую улыбку на красивых губах.
— Отчего же? — интересуется мужчина, подсаживаясь рядом и облокачиваясь на спинку дивана слишком близко к плечу Хуа Чэна. — Вы совсем не веселы этим вечером.
Голос официанта кокетлив и ласков, и это явно отработанная манера общения, но Хуа Чэн на удивление не против. Хоть какая-то компания, уже хорошо.
— Я пришел просто так, чтобы не сидеть дома, — размыто отвечает он, кажется, привлекая этим к себе ещё большее внимание. — Вам…не стоит задерживаться здесь, вас, наверное, ждут другие клиенты.
Мужчина хмыкает, садясь чуть ближе. Хуа Чэн не возражает.
— Вы тоже мой клиент, разве я могу игнорировать вас в угоду остальным? — как само собой разумеющееся спрашивает он, не дожидаясь ответа. — Могу я узнать ваше имя?
— Х-, кхм, Сань Лан, — колеблется Хуа Чэн, по какой-то причине не желая называть настоящего имени.
Официант, кажется, тоже это понял, но не стал возражать.
— Се Лянь, рад знакомству, — вежливо произносит он, протягивая руку, и Хуа Чэну ничего не остаётся, кроме как её пожать. Когда он опускает ладонь, Се Лянь всё ещё держит её, словно так и надо.
— Сценическое имя? — интересуется Хуа Чэн, на что мужчина только фыркает.
— Нет, настоящее. Сценическое тоже было, но я на него не отзывался.
Се Лянь тихо посмеивается, слегка прикусывая губу, и Хуа Чэн находит это очаровательным и соблазнительным одновременно.
Чужая рука касается его мундира, проводя тупым ноготком по плотной ткани, и Хуа Чэн безмолвно наблюдает за этими крошечными исследованиями.
— Почему ты так одет? — вдруг спрашивает Се Лянь, вскидывая на него взгляд тёплых глаз.
— Завтра утром ухожу на фронт. Думал прогуляться до этого времени.
— Ты не вернёшься домой попрощаться с семьёй? — удивлённо произносит Се Лянь, не сводя с мужчины внимательного взгляда.
— Не с кем прощаться, — пожимает плечами Хуа Чэн. — У меня никого нет.
Се Лянь поджимает губы и слегка опускает голову, чувствуя себя немного виноватым за столь нетактичный вопрос, но Хуа Чэн, кажется, не выглядит оскорблённым, так что он откладывает извинения на потом, на случай, если скажет ещё что-то не очень уместное.
— А ты бы хотел? — вместо этого спрашивает он.
Хуа Чэн хмыкает, опуская взгляд на их руки, что всё ещё не отпускают друг друга. Тепло чужой ладони в его собственной кажется успокаивающим и приземляющим, и мужчина не чувствует желание одернуть руку.
— И да, и нет. С одной стороны, становится обидно, что тебя никто не ждёт и не будет оплакивать в случае смерти. С другой стороны…тебя не будут оплакивать, — вновь повторяет он, но уже с другой, более жесткой интонацией. — И твоя смерть никому не причинит боли.
— Звучит одиноко, — после долгой паузы произносит Се Лянь, чувствуя, как меланхоличное настроение его случайного собеседника передалось ему. Он поднимает взгляд, разглядывая привлекательные черты лица, длинные густые волосы, лежащие на плечах и груди, обтянутой военным мундиром, но именно глаза Хуа Чэна, тёмные и пустые, глядящие в никуда, сквозь всю эту шумную толпу и сигаретный дым, витающий в воздухе, выдают его мысли. Несмотря на свои слова, Хуа Чэн явно не желал одиночества, но ничего не мог с ним поделать, особенно сейчас, всего за несколько часов до отъезда.
И что-то в этой одинокой фигуре, сидящей в переполненном баре, заставляет Се Ляня отложить все дела и посвятить всё своё время именно Хуа Чэну. Остальным клиентам он нужен был не так сильно, как этому человеку, даже если он и не просил компании, — Се Лянь видел, что Хуа Чэн в ней нуждался.
Он подаётся вперед, беря в сводобную ладонь чужой стакан с виски, покачивая его в руке, а на губы ложится улыбка.
— Почему не пьёшь? У нас, конечно, не лучшая выпивка, но и не самая худшая.
Хуа Чэн посмеивается, молчаливо благодаря за то, что Се Лянь сменил тему, и опускает взгляд, какое-то время рассматривая привлекательное лицо мужчины напротив.
— Я не очень люблю алкоголь. Заказал, чтобы не выгнали, — его слова вызывают на чужом лице шкодливую улыбку, которая чуть позже сменяется понимающим выражением.
— Вообще не пьёшь?
Хуа Чэн тратит несколько секунд на раздумья.
— Мм, если только старшие по званию не прикажут. Невежливо отказываться.
Глаза Се Ляня заинтересованно загораются, и, бросив краткий взгляд на чужие погоны, он садится ближе, приваливаясь к крепкому плечу.
— Выпейте со мной, капитан. Это приказ.
Хуа Чэн удивлённо смеётся, глядя на чужую игривую улыбку и веселый взгляд, и чувствует, что не может отказать. Может, это особенность его работы, но с Се Лянем очень легко общаться. На самом деле, мужчина сам задаёт темп разговора, и Хуа Чэну остаётся только подстраиваться, что даётся ему без проблем, к его собственному удивлению.
Се Лянь делает быструю отмашку другому официанту, чтобы им принесли ещё один бокал, а потом сам наливает в него виски и протягивает Хуа Чэну.
— Какой тост? — спрашивает Се Лянь, предлагая ему право выбора, но Хуа Чэн лишь пожимает плечами.
— Мне всё равно.
— Хм, — Се Лянь постукивает пальцем по подбородку, слегка задевая собственные губы, и Хуа Чэн замечает за собой, что бесстыдно наблюдает за этим жестом. — Тогда, за нашу встречу! И в следующий раз я рассчитываю увидеть как минимум погоны подполковника.
Его голос звучит так ярко и даже празднично, и Хуа Чэн может только согласно кивнуть, поднося свой стакан к чужому и чокаясь. Они выпивают крепкий алкоголь одновременно, но никто из них не говорит о том, что заглядывать в будущее опасно и, возможно, бессмысленно. Особенно для Хуа Чэна. Они словно дают друг другу обещание встретиться вновь после того, как война окончится, но знают, что не смогут его исполнить. И всё же это остаётся неозвученным, поскольку в словах и не нуждается, но поселяет в душе Хуа Чэна приятное тепло, даже если временами от него становится только больнее.
И всё же эта робкая надежда, что кому-то не всё равно, что кто-то будет ждать его и захочет увидеть через год, два или три, или сколько будет вообще длиться война — это именно то, что Хуа Чэну было нужно. Это обещание встретиться в будущем такое глупое, нереальное, но оно вселяет в него уверенность и радость. Хотя, наверное, Се Лянь за это время о нём забудет, — что для него один единственный посетитель бара, которых он ежедневно видит десятками, — но Хуа Чэн не обижается. Даже этой призрачной надежды достаточно, чтобы почувствовать ростки привязанности и тепла по отношению к другому человеку.
На языке оседает горечь от крепости напитка, но Хуа Чэн игнорирует её, переводя взгляд на Се Ляня, что слегка морщит лицо, выглядя при этом до ужаса забавно. Кажется, он не привык пить подобное, но ради мужчины сделал это без колебаний. Маленький, но, тем не менее, невероятно приятный жест, от которого у Хуа Чэна болит где-то в груди.
— Ты давно здесь работаешь? — вдруг срывается у него с языка, но Хуа Чэн правда не мог перестать об этом думать с того момента, как Се Лянь заговорил с ним. Мужчине невероятно шел этот наряд, что невольно подчёркивал все достоинства его внешности, и Се Лянь, очевидно, прекрасно сходился с людьми, так что можно было подумать, что работа в таком шумном месте будет для него в самый раз, но Хуа Чэну казалось иначе. По правде говоря, он вообще не видел этого милого юношу официантом в каком-то прокуренном пабе. Он казался здесь не к месту.
— Мм, где-то пару лет, — без задней мысли отвечает Се Лянь, не подозревая о мыслях своего собеседника. — Место, может, и не очень, зато неплохо платят. Достаточно, во всяком случае, чтобы сводить концы с концами. Я привык.
Что-то в беззаботной речи Се Ляня заставило Хуа Чэна напрячься, но он откинул эту мысль.
— Ты же…кхм, нет, забудь, спрашивать такое слишком грубо с моей стороны.
Се Лянь переводит на него заинтересованный взгляд, пытаясь понять причину такой сумбурной речи своего собеседника, и натыкается на слегка виноватый взгляд и едва покрасневшие щёки, что в желтом свете бара выглядят слишком невинно.
— Ты имеешь в виду… — на мгновение задумывается он, и в следующий момент лицо Се Ляня приобретает чуть более яркий оттенок красного. Почти как у его платья. — Н-нет! Я просто официант, Сань Лан, я, э-э, не занимаюсь ничем таким.
Он понимает, откуда у Хуа Чэна такие мысли, — в конце концов Се Лянь не первый день работает и знает, что иногда, за дополнительную плату, некоторые официантки в подобных заведениях могут провести вечер с посетителем в более интимной обстановке. Но сам он к этой категории людей не относился. И всё же было немного неловко, что Хуа Чэн подумал о нём такое. Успокаивало лишь то, что мужчина сам, казалось, был ужасно смущен своим предположением и выглядел виноватым.
— Я понял, Се Лянь, прости, — искренне произносит Хуа Чэн. — Мне не следовало говорить о чем-то подобном.
— Всё в порядке, — отмахивается Се Лянь, возвращая самообладание и ласково улыбаясь. — Я не злюсь, Сань Лан.
Хуа Чэн кивает, решая оставить эту тему, и возвращается к тому, о чём на самом деле хотел спросить до того, как невольно предположил, что Се Лянь может быть проституткой.
— А чем бы ты хотел заниматься, если бы не работал здесь?
Хуа Чэн выбирает такую формулировку, но на самом деле они оба понимают, что он имел в виду: «чего бы ты хотел, если бы не стоял вопрос финансов и тебе не пришлось бы работать в этом сомнительном заведении, чтобы оплатить аренду жилья».
Или ещё проще: «о чём ты мечтаешь?»
Се Лянь понимающе улыбается, вновь прислоняясь к плечу мужчины и слегка приобнимая его за руку, чувствуя что-то приятное от того, что Хуа Чэн не отстраняется.
— Мне на самом деле нравится рисовать, — признаётся он с очаровательным румянцем на щеках. Хуа Чэн испытывает иррациональное желание прикоснуться к ним и своими руками ощутить мягкость кожи. — Я занимаюсь этим время от времени, но это не очень прибыльное дело, да и материалы не дешевые.
Хуа Чэн понимающе кивает, живо представляя себе сидящего у мольберта мужчину, чья одежда и кожа перепачканы масляными красками от усердия и лёгкой неуклюжести, и не может сдержать улыбку. Да, Се Ляню бы определённо пошло быть художником, особенно когда он сам так красив, словно сошёл с картины.
Чувствуя, что мысли летят не в том направлении, Хуа Чэн качает головой.
— Я думаю, у тебя всё получится, если не сегодня, то завтра. Главное не оставляй это дело.
Он говорит искренне, и глаза Се Ляня сияют от похвалы и поддержки. Даже если они едва знакомы, а его собеседник даже не назвал своего настоящего имени, Се Ляню кажется, что они знают друг друга уже очень давно, словно старые друзья, что встретились после долгой разлуки. В груди поселяется щемящее чувство, которое Се Лянь решает игнорировать ради своего же блага.
— Спасибо, Сань Лан, — он улыбается, стараясь донести до Хуа Чэна свою искреннюю благодарность за его веру в Се Ляня. — Когда…когда ты вернёшься, я покажу тебе свои работы, если хочешь.
Снова это обещание на будущее, но Хуа Чэн игнорирует боль, которое оно приносит, оставляя в сердце лишь радость скорой встречи, даже если не может гарантировать, что она состоится.
— Очень хочу. Уверен, что увижу настоящие шедевры, — похвала беззастенчиво льётся с его губ, заставляя Се Ляня краснеть, и Хуа Чэн смеётся, когда его несильно стукают по плечу.
— Тогда я хочу увидеть твои медали, — вдруг заявляет он, бросая быстрый взгляд на грудь мужчины, где обычно красуются награды за военные заслуги. У Хуа Чэна там пусто: либо у него ещё нет ни одной медали, либо он просто их не надел, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.
Эта просьба вызывает смех у них обоих, но Хуа Чэн согласно кивает, давая обещание, которое вряд ли сможет исполнить. Но никто из них об этом не говорит.
— Ах, мне теперь стыдно, — вдруг произносит Се Лянь, отводя взгляд и вызывая у собеседника интерес своим поведением.
— Из-за чего?
— Ну, ты уходишь на войну, а мы тут… — он неловко обводит взглядом паб, где все пьют и веселятся, ведь их жизнь вряд ли сильно поменяется с наступлением утра, в отличие от Хуа Чэна. — Это кажется неправильным.
— Пустяки, — качает головой Хуа Чэн. — То, какой выбор сделал я, не имеет отношения к остальным людям. Я считаю, что каждый человек находится на своём месте. Кто-то воюет, кто-то помогает на заводах или госпиталях, а кто-то старается избегать этого любой ценой, даже если таким образом. Это…не плохо. Может, от этих людей и вправду было бы больше пользы в другом месте, но никто не имеет права решать за них. То, что я ухожу на войну, не значит, что и другие обязаны. Что в конце концов будет с городом, если все уйдут? Жизнь должна продолжаться, даже если идёт война.
В последней фразе прозвучали озорные нотки, словно Хуа Чэн намекал, что не хочет, чтобы жизнь в городе останавливалась из-за военных действий, чтобы такие места, как это, закрывались за ненадобностью. Наоборот, возможность отдохнуть и хотя бы на одну ночь отвлечься от того, что происходит за порогом, невероятно ценна, и ей нужно дорожить.
В конце концов, именно благодаря такому пабу, где в воздухе витает крепкий запах алкоголя и табака, и слабо играет музыка, едва ли приглушая пьяную болтовню, Хуа Чэн нашёл себе собеседника на эту ужасно одинокую ночь, что перестала быть таковой после появления Се Ляня.
Ему правда стало легче от этого разговора, от чужого присутствия, пускай Се Лянь и косвенно выполнял свою работу. Сам факт того, что его заметили, что не прошли мимо, оставив без внимания в угоду другим, более общительным посетителям, что явно готовы потратиться в эту ночь, уже поселял в душе Хуа Чэна приятное тепло. А то, что ему удалось найти в Се Ляне такого чуткого и внимательного собеседника — настоящая удача.
Они сидят ещё какое-то время, перебрасываясь ничего не значащими фразами и разбавляя разговор тихими смешками и осторожными улыбками. Их тела постоянно соприкасаются, и Хуа Чэн находит что-то невероятно уютное и успокаивающее в том, как Се Лянь прислоняется к его плечу, едва не кладя на него голову, и держит за руку. Почти всё то время, что они сидят, он борется с желанием прикоснуться к нему в ответ, заправить непослушную прядку за ухо и легонько коснуться нежной кожи щёк.
С такого расстояния, несмотря на устойчивый запах алкоголя и табака, который, казалось, никогда не выветривался из помещения, Хуа Чэн мог чувствовать слабый, но мягкий аромат чужих духов, что-то сладкое и цветочное, что побуждало его наклонить голову ниже, чтобы лучше почувствовать манящий запах, но он сдерживался, не желая показаться грубым, особенно после того неуместного предположения.
Наверное, со стороны они составляли причудливую пару: военный, одетый по полной форме, разве что без фуражки, что лежала на диванчике рядом с пальто, и привлекательный юноша в красном ципао во вьетнамском стиле, с собранными в пучок волосами и длинной заколкой, что в совокупности делало черты его лица моложе, чем было на самом деле.
Но Хуа Чэну отчего-то нравился такой контраст, хотя он не мог отрицать, что обычная повседневная одежда смотрелась бы на Се Ляне куда лучше. Тем не менее он не отказывал себе в удовольствии любоваться чужой внешностью в этом традиционном наряде, что придавал миловидной внешности мужчины нотки игривости и соблазнительности.
Хуа Чэн почти жалел, что вызвался добровольцем, хотя его, скорее всего, и так бы отправили на фронт. Если бы не это, он мог бы увидеться с Се Лянем снова, сегодняший вечер не стал бы их единственной встречей: первой и, кто знает, может, последней. Если бы Хуа Чэну не нужно было уезжать, они могли бы встретиться завтра, но уже в более спокойной обстановке, могли бы погулять где-нибудь, возможно, сходить в какое-нибудь кафе или недорогой ресторан, пожить как нормальные люди, которые увидели друг в друге что-то такое, из-за чего захотелось продолжить общение, а не прекращать его после первой встречи.
Интересно, если бы они пересеклись при других обстоятельствах, то смогли бы так же непосредственно завязать диалог, заговорить друг с другом, будто заводить знакомства так легко? Может, они столкнулись бы на улице, задев друг друга плечами, пока спешили на работу, или потянулись бы за одним и тем же товаром в магазине, — ах, Хуа Чэн слишком часто смотрел романтические фильмы, — или где угодно ещё, но не в этом пабе, после которого Се Лянь пойдёт домой, отсыпаться после ночной смены, а Хуа Чэн уедет за много километров, чтобы защищать покой тех, кто находится здесь.
Какими бы прекрасными ни были эти мечты, Хуа Чэн не питал надежд на их осуществление. Он уже не может отказаться от службы, иначе его будут судить за дезертирство, да ещё и такое позорное — до того, как он вообще прибудет в зону военных действий. Пускай друг для друга они были разве что первыми встречными, Хуа Чэн хотел, чтобы Се Лянь его запомнил. Он ни за что не скажет этого вслух, но втайне он мечтает, жаждет того, чтобы Се Лянь его ждал. Чтобы запомнил случайного посетителя в один из сотен вторников, чтобы думал о нём, чтобы переживал. Это нечестно по отношению к самому Се Ляню, Хуа Чэн прекрасно это понимает, но не может отказаться от этих мыслей и желания быть кому-то нужным.
Они выходят на улицу, когда за окном начинает едва заметно светлеть. Солнечные лучи еще не греют землю, но ночная темнота уже отступает, оставляя мир в подвешенном состоянии на границе ночи и утра. В небе переливаются оттенки нежно-голубого и фиолетового, что вскоре сменится на яркие краски рассвета, но для этого пока ещё рано. Несмотря на близость лета, в воздухе витает лёгкая прохлада, что особенно свойственна раннему утру, и Се Лянь слегка дрожит в своей не самой плотной одежде, чувствуя, как кожа вмиг покрывается стайкой мурашек. Но и они не задерживаются надолго, потому что в ту же минуту на его плечи ложится тяжелое пальто, что тут же согревает успевшее продрогнуть тело, и Се Лянь поднимает взгляд, благодарно улыбаясь мужчине и чувствуя, как щеки опаляет румянец от подобного акта доброты.
Самому Хуа Чэну вообще не холодно, — его форма сделана из довольно плотной ткани, — но даже если бы это было так, он всё равно отдал бы пальто Се Ляню, что решил ненадолго оставить рабочее место, чтобы проводить своего полуночного собеседника. Время пролетело до смешного быстро, и наступил момент прощания, но никто из них не решается заговорить первым. Они стоят на пороге паба, отойдя чуть в сторону, чтобы не мешать входящим и выходящим посетителям, и не смотрят друг на друга, думая каждый о своём.
Удивительно, как сильно может сблизить двух незнакомых людей одна ночь общения.
Се Лянь чувствует себя тем самым человеком на перроне, что машет вслед уходящему поезду. Это оказалось неприятнее, чем он себе представлял. В конце концов, Хуа Чэн для него лишь случайный знакомый, но тем не менее Се Лянь не может заставить себя думать о нём так. А ещё он не хочет расставаться с ним. Когда они попрощаются, их пути разойдутся, — возможно, навсегда. Се Лянь не хочет предполагать самое худшее, но не может избавиться от этих мыслей. Казалось, что если он отпустит Хуа Чэна сейчас, то больше никогда его не увидит. Но и держать здесь его дольше он тоже уже не мог: в конце концов, мужчине надо было успеть на поезд, что отходил довольно рано.
В голове Хуа Чэна роились те же мысли, разве что в его груди тлела скорее приятная тоска, нежели страх потери. Он уже думал о том, что в плохие дни скорее всего будет вспоминать Се Ляня и этот вечер, наполненный непринуждёнными разговорами и искренними улыбками. Возможно, это поможет ему продержаться подольше.
— Мне пора, — в какой-то момент говорит Хуа Чэн, бросая взгляд на Се Ляня, что кажется ещё меньше в его большом форменном пальто. Эта картина на секунду вызывает у мужчины улыбку, которая, впрочем, вскоре исчезает, когда он видит выражение чужих глаз.
Се Лянь поджимает губы, коротко кивая, но не делает ни единого движения, чтобы попрощаться или просто отдать мужчине пальто.
— Спасибо, что подошёл ко мне сегодня, — мягко произносит Хуа Чэн, вызывая в сердце Се Ляня отголосок тоски. — Я не собирался сидеть здесь всю ночь, но рад, что это произошло.
— Сань Лан, — он не знает, что именно хочет сказать, или что сказать необходимо, но чувствует необходимость позвать мужчину по имени. — Я…я тоже рад, что подошел к тебе. И не жалею, что задержался.
На самом деле смена Се Ляня была окончена пару часов назад, и Хуа Чэн об этом знал, но он намеренно остался, не желая бросать мужчину в одиночестве. Несколько часов сна стоили того, чтобы провести больше времени с Хуа Чэном.
В конце концов Се Лянь снимает пальто, накидывая его на чужие плечи, чувствуя, как утренняя прохлада вновь касается его кожи, но просто терпит временное неудобство. Как бы ему ни хотелось продлить этот момент, он не мог задерживать Хуа Чэна, иначе тот мог опоздать на поезд.
— Ещё увидимся, Сань Лан, — мягко произносит Се Лянь, молясь о том, чтобы его слова были правдой. — Береги себя.
Хуа Чэн улыбается ему в ответ, а в его глазах тяжелым грузом отражается понимание, то самое, что они старательно избегали весь вечер.
И снова он ничего не говорит, оставляя за кулисами надежду на то, что встреча состоится.
— Обязательно, — он не сдерживается, подходя ближе и беря Се Ляня за руку, целуя его ладонь, что непременно вызывает на чужих щеках смущённый румянец. — Ты тоже.
Се Лянь кивает, чувствуя, как на глазах выступают едва заметные слёзы то ли от столь нежного и благородного жеста, то ли от скорого расставания.
В конце концов Хуа Чэн отпускает его руку, из-за чего ему словно становится ещё холоднее, и, бросив на него краткий взгляд, в котором плещется благодарность за потраченное на него время, за искренность, с которой Се Лянь разговаривал с ним, за заботу и внимание, уходит, оставляя мужчину одного на пороге захудалого паба.
Проходит жалкая пара секунд, прежде чем Се Лянь срывается с места.
— Сань Лан, подожди!
И Хуа Чэн оборачивается, так быстро, словно ждал, что его позовут, словно мечтал об этом. Во всей его позе читается нетерпение и ожидание, когда Се Лянь подходит ближе, глядя на мужчину снизу вверх.
— У меня есть кое-что для тебя, Сань Лан, — вдруг говорит он, вызывая на лице Хуа Чэна удивлённую улыбку. — Закрой глаза.
Хуа Чэн подчиняется беспрекословно и в ту же минуту чувствует, как на его грудь облокачиваются чужие руки, а щеки касается мягкий поцелуй. Он шумно выдыхает, открывая глаза, когда Се Лянь уже отстраняется, пестря смущённым румянцем, но Хуа Чэн видит, что мужчина вообще не жалеет о том, что сделал.
— Удачи, Сань Лан, — в последнем напутствии говорит Се Лянь, и Хуа Чэн бездумно кивает, всё ещё чувствуя, как горит его щека в том месте, где её коснулись чужие нежные губы. Он ещё долго не забудет этот поцелуй.
В этот раз они прощаются уже окончательно: Се Лянь возвращается внутрь, продрогнув от холода на улице и в своей душе, а Хуа Чэн ещё какое-то время смотрит ему вслед. Он вздыхает, поправляя фуражку, как вдруг чувствует что-то постороннее в своих волосах, и протягивает руку, только чтобы коснуться нежных лепестков цветка, что Се Лянь каким-то образом успел положить ему за ухо.
Улыбка сама собой ложится на его губы, когда Хуа Чэн держит маленький цветочек за тонкий стебель, поднося его к лицу и вдыхая душистый аромат. Он будет дорожить этим подарком, будет носить его с собой, пока лепестки не засохнут, и цветок не рассыпется в его руках.
В конце концов, это единственное, что ему остаётся.
***
4 года спустя.
Солнце приятно греет, бросая на землю тёплые лучи, и Хуа Чэн щурится, глядя, как оно отражается в стеклянных витринах магазинов и кафе, мимо которых он проходит. Он не ходил по этим улицам уже несколько лет, но ноги, казалось, всё равно помнят дорогу. За время его отсутствия изменилось немногое. Как он и ожидал, война почти не затронула этот город, так что всё осталось на своих местах: магазинчики, которые Хуа Чэн иногда видел, когда гулял по улицам, те же парки и детские площадки, кафе и рестораны, разве что некоторые были уже закрыты. На том месте, где раньше было пусто, появился цветочный прилавок, пройти мимо которого Хуа Чэн не смог, и его первой покупкой после возвращения стал небольшой букет белых хризантем. Даже если Се Лянь его не помнит, он всё равно хочет подарить ему цветы. Просто за то, что дал повод вернуться. Спустя несколько минут и пройденных наспех улиц перед ним, наконец, появляется вывеска того самого паба, что при свете дня больше напоминал кафе или забегаловку. Было так странно стоять сейчас перед ним. Казалось, словно он пришёл в совершенно другое место, но Хуа Чэн точно помнил, где расстался с человеком, что пообещал его подождать. В конце концов, собравшись с мыслями, он толкает дверь в паб одной рукой, в другой держа букет цветов и сумку с немногочисленными личными вещами. Фуражку Хуа Чэн тоже положил туда: как оказалось, носить её и повязку на глаз одновременно довольно неудобно. Внутри всё так же чувствовался запах табака, но уже не такой резкий, как помнил Хуа Чэн, но алкоголем почти не пахло, да и людей было раза в три меньше. Такое заведение, как это, набирало популярность и обороты именно в ночное время суток, так что сейчас, когда сквозь стекло ярко светило вечернее солнце, играя крупицами пыли, что летали в воздухе, паб казался пустым и тихим, даже музыка, казалось, не играла. Только подойдя к барной стойке Хуа Чэн, наконец, смог обратить на себя внимание: в конце концов, офицера при полном обмундировании да еще и с повязкой на глазу не каждый день встретишь. Бармен бросает на него оценивающий взгляд и уже привычным движением тянется за ближайшей бутылкой виски, когда Хуа Чэн останавливает его. — Простите, я не буду пить. Я хотел только спросить: я ищу одного человека, Се Ляня, он ещё работает здесь? Бармен прищуривается, словно действительно вспоминает, и это вызывает у Хуа Чэна две противоположные эмоции: радость от того, что Се Лянь всё-таки ушел с этой работы, и печаль, ведь в таком случае он вряд ли сможет его отыскать. — О, вспомнил, — вдруг заговаривает мужчина. — Да, он работал у нас, но уволился года два или три назад. Хуа Чэн вздыхает, позволяя слабой улыбке коснуться его губ. — А где он сейчас работает, вы не знаете? Или, может, где живет? Бармен качает головой. — Нет, извини, приятель. Такой информацией не располагаю, — он пожимает плечами, облокачиваясь на деревянную стойку. — Точно не выпьешь? — Нет, благодарю. До свидания, — вежливо произносит Хуа Чэн, разворачиваясь и выходя на улицу. Этого следовало ожидать. Вряд ли бы Се Лянь задержался в этом месте ещё аж на четыре года, с учетом того, что он и так работал там далеко не первый день. И всё же Хуа Чэн рад, что так вышло. Может, Се Ляню всё-таки удалось осуществить свою мечту, — Хуа Чэн искренне на это надеется, — даже если это значит, что они вряд ли теперь встретятся снова. Кто знает, может, Се Лянь вообще переехал в другой город, и тогда Хуа Чэн уже никак его не найдёт. Грудь сводит от тёплого, но тяжёлого чувства грусти, как в тот день, когда им пришлось попрощаться. Было глупо надеяться, что ему удастся встретить Се Ляня после четырех лет отсутствия, но Хуа Чэн искренне в это верил, думал об этом, когда становилось совсем тяжко, представлял, как засияют глаза Се Ляня, когда он вернётся живой и почти невредимый. Глупость, конечно же, кто он такой, чтобы надеяться, что Се Лянь запомнит его одного, когда через него каждый день проходило сотни клиентов. Что для него один единственный солдат. И всё же Хуа Чэн лелеял эту мысль, понимая, насколько же он жалок, раз мечтает о встречи с тем, с кем был едва знаком. И всё же приятно знать, что дела у Се Ляня пошли лучше. Во всяком случае, об этом можно судить, раз он уволился из этого дурацкого паба. Хуа Чэн рад за него, по-настоящему рад, даже если только для него та ночь стала ценным воспоминанием. Он вздыхает, с ироничной улыбкой глядя на букет в своих руках, но не находит в себе сил просто выбросить его. Жалко, в конце концов, цветы не виноваты в его несбывшихся надеждах. В итоге Хуа Чэн решает подарить их случайной встречной, просто так, чтобы цветы не пропадали, но, сколько бы он ни шел, сколько бы девушек не проходило мимо, он так и не решался отдать букет хоть одной из них. Казалось неправильным дарить его кому-то другому, кроме Се Ляня. Видимо, Хуа Чэну придётся отнести его домой и ещё несколько дней наблюдать, как цветы будут потихоньку увядать, олицетворяя его надежды найти одного единственного человека в оживлённом городе. Он погружается в свои неутешительные мысли, что едва ли смотрит по сторонам и успевает остановиться в последний момент, когда из какого-то магазинчика выходят две девушки, которых он чуть не сбивает с ног. Невольно Хуа Чэн бросает взгляд внутрь: через стеклянные витрины видны полки со старинными книгами и пластинками, что стоят сбоку аккуратными стопочками, а чуть выше, практически под потолком, висят небольшие этюды, выставленные на продажу. Этот магазин, что явно изначально позиционировался как букинистический, каким-то образом превратился в место продажи всякой всячины, в том числе и антиквариата, который любили собирать некоторые коллекционеры. Поняв, что ему совсем не хочется возвращаться в свою пустую квартиру так скоро, Хуа Чэн открывает дверь, попадая в залитое солнцем помещение, и бесцельно бродит среди стеллажей, не собираясь покупать ничего из этого и не ища ничего конкретного. Наверное, запоздало понимает он, это просто был способ заново влиться в обыденную жизнь обычного человека, просто что-то незначительное, вроде похода в сувенирный магазинчик, просто чтобы поглазеть. В конце концов, за эти четыре года Хуа Чэн отвык и от шумного города, и от такого количества людей, и просто от мирной обстановки. Сейчас ему не надо никуда спешить, нет того напряжения, что могло сковывать его тело месяцами, нет страха за свою жизнь и жизнь других людей. Здесь спокойно. Тихо и солнечно. По-летнему тепло, даже если Хуа Чэн всё ещё в своей форме и намеренно не снимает накинутое на плечи пальто, — он просто не хочет нести его в руках. Хуа Чэн отвык от подобной безмятежности, поэтому позволяет ей захватить себя, выходя из-за стеллажей и подходя к стене, увешанной разными этюдами и картинами, выставленными на продажу по спорно низкой цене, по мнению самого Хуа Чэна. Они выполнены столь искусно и аккуратно, что не остаётся сомнений в таланте художника и его любви к собственному делу, даже если он и оценивает его чрезвычайно дешево. Вдруг за спиной раздаётся какой-то шорох, и, прежде чем Хуа Чэн успевает обернуться, его приковывает к месту чужой голос. — Добрый день, вас что-то заинтересовало? Это он. Хотя и прошло четыре года, Хуа Чэн в точности помнил голос Се Ляня. Тот нежный, мягкий тембр, но при этом не лишённый стойкости. Тот голос, что наказал ему беречь себя и подарил обещание увидеться вновь. Это он. Хуа Чэн сглатывает, чувствуя, как быстро бьётся в груди его сердце, и разворачивается, замечая, как дружелюбие в чужом взгляде сменяется шоком и узнаванием. В этот момент душа Хуа Чэна поёт. Его узнали. Его помнят. Всё ещё, даже если они виделись всего один раз и прошло целых четыре года. — С-сань Лан? — неверяще произносит Се Лянь, во все глаза разглядывая фигуру напротив, отмечая ту же военную форму, что и в прошлый раз, стоящую на полу сумку, которую Хуа Чэн невольно уронил, когда услышал знакомый голос. Он не ожидал, что Хуа Чэн каким-то образом найдет его магазин, но сейчас Се Ляня волновало не это. Хуа Чэн жив. Он жив и он стоит прямо здесь, глядя на самого Се Ляня таким же шокированным взглядом. Се Лянь чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы, когда он подходит ближе, а на губах играет слабая улыбка. Хуа Чэн же во все глаза рассматривает человека перед ним, отмечая самые заметные различия: кремовые брюки и белую рубашку, что так идеально сидела на нём и разительно отличалась от того ярко красного платья, что он носил в пабе. Даже причёска была другая: видимо, в какой-то момент Се Лянь решил отрезать свои длинные волосы, и теперь они доходили ему до плеч, красиво обрамляя овал лица. Весь образ Се Ляня стал более нежным и милым, именно таким, каким Хуа Чэн его и представлял в тот раз, более…уютным и домашним. — Се Лянь, ты…ты всё-таки стал заниматься тем, что тебе нравится? — вдруг спрашивает Хуа Чэн, заставая врасплох их обоих своим вопросом, но Се Лянь лишь на мгновение замирает, после выдыхая и слабо улыбаясь. — Да, что-то вроде того. Он на самом деле послушал совета Хуа Чэна и уволился с той работы, пусть и не сразу. Он не мог позволить себе настоящую мастерскую, так что работал на дому, время от времени делая картины на заказ, а после устроился работать в этот магазинчик, хозяин которого любезно разрешил Се Ляню выставить часть своих работ на продажу. На самом деле в то утро, вернувшись домой, он первым делом набросал чужой портрет, пока ещё идеально помнил черты лица Хуа Чэна. Этот рисунок всё ещё висит у него дома, и Се Лянь уже предчувствует своё будущее смущение, когда Хуа Чэн увидит его, но…он совсем не против. Это будет приятное, тёплое чувство. В конце концов, Хуа Чэн вернулся, и это главное. Се Лянь смотрит, как мужчина оглядывается, задерживая взгляд на его картинах, пользующихся небольшим, но всё же спросом, и невольно задерживает дыхание. — Это ты нарисовал? — после некоторого молчания спрашивает Хуа Чэн, и Се Лянь согласно кивает. — Очень красиво. У тебя и вправду талант, я рад, что ты не бросил это дело. В голосе Хуа Чэна звучит мягкая искренность, и Се Лянь едва ли не плачет. Почему-то ему кажется столь удивительным то, что едва знакомый человек запомнил то, о чём он ему рассказывал, запомнил его мечты и желания. — Сань Лан… — тихо срывается с губ, и Се Лянь в два шага сокращает разделяющее их расстояние и падает в чужие объятия, тут же чувствуя, как его прижимают ближе. — Я-я так скучал, Сань Лан, я боялся, что ты…что ты не вернёшься… Он всё-таки даёт волю слезам, позволяя им течь по его щекам, пока он прячет лицо в чужой груди, обтянутой военной формой, и чувствует, как Хуа Чэн облегчённо выдыхает, словно только сейчас позволил себе поверить, что это реальность, что они действительно встретились после одной проведенной вместе ночи и четырех лет разлуки, да ещё и так случайно. Хуа Чэн позволяет улыбке коснуться его губ, чувствуя, как у него упал камень с плеч, и крепче обнимает замершего в его руках Се Ляня, в этот раз не отказывая себе в удовольствии уткнуться носом в чужие волосы и вдохнуть слабый цветочный аромат. Это именно то, о чём он грезил долгими бессонными ночами, когда никто не позволял себе надеяться на благополучное возвращение домой. Что его будет кто-то ждать. Что кто-то и вправду ждал его все эти годы. Это…удивительно. Невероятное чувство, что накрывает Хуа Чэна с головой, и он притягивает Се Ляня ближе, позволяя одинокой слезе скатиться по его щеке, теряясь где-то в чужих мягких волосах. Удивительно, как двое людей, будучи едва знакомыми друг с другом, могут так друг по другу тосковать. В конце концов Се Лянь размыкает объятия, чуть отстраняясь, чтобы посмотреть Хуа Чэну в глаза. Точнее… — Как это произошло? — мягко спрашивает он, касаясь чужой щеки ладонью, слегка поглаживая большим пальцем кожу под белой медицинской повязкой. — Осколок, — просто отвечает Хуа Чэн, будто это само собой разумеющееся. — Легко отделался, на самом деле. Это ложь. На самом деле он чуть не умер. Если бы осколок попал чуть глубже, Хуа Чэн мог бы не выжить. Но это разговор для другого раза, сейчас достаточно и этой полуправды. Вместо этого он поднимает руку, вручая, наконец, букет, который всё-таки нашел своего адресата. На лице Се Ляня играет смущенный румянец, когда он забирает цветы, опуская голову, чтобы вдохнуть их аромат. — Я искал тебя в том баре, но мне сказали, что ты давно уволился, а где работаешь теперь, не знают, — объясняет Хуа Чэн, стоя всё так же близко и не имея ни малейшего желания увеличить дистанцию между ними. — Сюда я зашёл случайно, но теперь понимаю, что не зря. Се Лянь широко улыбается, держа букет одной рукой и вновь притягивая мужчину в объятия, обхватывая руками его шею. Просто не верится, что их вновь столкнула простая случайность, но теперь Се Ляню кажется, что это была судьба. — Ты обещал показать медали, — бурчит он, не отрывая лица от чужой шеи и улыбаясь, когда грудь Хуа Чэна сотрясается от смеха. — Мои картины ты уже увидел. — Обязательно покажу, — кивает Хуа Чэн, чувствуя себя на седьмом небе от счастья. — Они в сумке, я обычно не люблю носить их на улице. О, кстати. Он касается чужой руки, безмолвно прося Се Ляня чуть-чуть отодвинуться, и сдвигает пальто с одного плеча, открывая взору новые погоны. — Что ты там говорил про подполковника? — со смехом произносит Хуа Чэн, видя, как загораются чужие глаза. — Сань Лан! Ты…боже, ты серьёзно! — Се Лянь не сдерживается и позволяет смеху сорваться с его губ, всё ещё пребывая в шоке с того, что Хуа Чэн не только запомнил его слова, но и даже сдержал обещание. Это так…мило, на самом деле. На мгновение он напомнил Се Ляню ребёнка, что хвастается перед родителями своими крошечными достижениями, и, пускай достижения Хуа Чэна совсем не маленькие, это не отменяет того, насколько очаровательно он выглядит, когда так счастливо улыбается. С тоской в сердце Се Лянь понимает, что действительно был единственным, к кому Хуа Чэн мог вернуться. Никому другому он не смог бы рассказать о своём продвижении по службе, о том, что случилось с ним на фронте. И поэтому сейчас он радуется, как ребёнок, глядя на Се Ляня ясным, искренним взглядом, и мужчина едва сдерживает порыв его поцеловать, но уже не в щёку, а в губы, как полагается. — Я горжусь тобой, Сань Лан, — тихо шепчет он, поглаживая Хуа Чэна по щеке, и вдруг понимает, что если бы хоть что-то пошло не так, его бы здесь не было. Се Ляню некого было бы обнимать, хвалить и некому было бы улыбаться. Эти мысли, видимо, как-то отражаются на его лице, потому что Хуа Чэн чуть хмурится, кладя руку на чужую талию. — Что такое, Се Лянь? — Ах, нет, прости, я просто… — сумбурно отвечает он, пытаясь отмахнуться от собственных переживаний, но в конце концов сдаётся. — На самом деле, я искал тебя. Стоит ему это произнести, как Хуа Чэн замирает в его руках, и Се Лянь спешит исправиться. — То есть, пытался искать, но ты не сказал мне своего настоящего имени, и я даже если бы я всё-таки смог взглянуть на…списки, то не узнал бы в них тебя. Его голос звучит тихо и расстроенно, и Хуа Чэн только сейчас понимает, какой же он идиот. Тогда он совсем не задумывался о том, что Се Лянь даже не знает, как его зовут, а простое прозвище «Сань Лан» ему ничего не даст. — Хуа Чэн, — тихо произносит он, в качестве крошечного извинения целуя Се Ляня в макушку. — Меня зовут Хуа Чэн. Прости, что не сказал раньше, я…не подумал. Се Лянь качает головой, но на его губы ложится улыбка. — Ничего, я понимаю. Возможно, это к лучшему, что я не знал твоего имени, — небольшой паузы добавляет он. — Не знаю, что бы я делал, если бы увидел его в списках погибших или пропавших без вести. Хуа Чэн напрягается, крепче обнимая Се Ляня и прижимая его к своей груди. Он даже не думал о таком раскладе. Мысль о том, что Се Лянь узнает о его смерти таким образом, душила его и больно отдавала в груди, и Хуа Чэн поспешил выбросить её из головы. Сейчас всё хорошо. Он здесь, он вернулся и каким-то чудом нашёл Се Ляня, случайно зайдя в букинистический магазинчик. Если это судьба, то Хуа Чэн как никогда благодарен ей. Они греются в объятиях друг друга ещё какое-то время, пока дверь не открывается и маленький колокольчик не возвещает о новом посетителе. Тогда Се Лянь заставляет себя выпутаться из столь тёплых объятий и вскидывает на Хуа Чэна взгляд, полный невысказанной надежды. — Ты, наверное, устал с дороги, Сань Лан, да и мне надо работать. Может, встретимся вечером, сходим куда-нибудь? Это хорошая идея, правда хорошая, но сама мысль о том, что у него будет свидание, что кто-то будет с ним рядом не только сегодня, но и как минимум в ближайшем будущем, едва не сбивает Хуа Чэна с ног. Он замечает за собой, что глупо улыбается, быстро кивая головой. — С удовольствием, гэгэ. Во сколько мне зайти за тобой? Если Се Лянь и краснеет с нового ласкового обращения, то не подаёт виду. — Магазин закрывается в восемь. Это не слишком поздно? — Нет, — Хуа Чэн качает головой, уже с нетерпением ожидая восьми часов. К тому же, городская жизнь всегда становится более шумной и яркой именно в это время, так что прогуляться или посидеть где-нибудь будет в самый раз. — Тогда, до встречи? Се Лянь кивает, сжимая в руках букет и чувствуя, как в этот самый момент его жизнь меняется в новую, лучшую сторону. И Хуа Чэн ощущает то же самое. — До встречи, Сань Лан.
