похорони меня в коробке от печенья

Шань не то чтобы сентиментальный, просто отравился пока смотрел на Тяня. Он сидит за столом следя за плавными мамиными движениями, ковыряет шпинат в пластмассовой тарелке, которая досталась ему лет в пять от бабушки. За окном искрится январь. Линг ласково ерошит светло-рыжие волосы, уходя к окну. Не курила со вчерашнего вечера. Обещала что бросит. Она говорит ему «заходил твой друг», спрашивает с любовью «пригласишь его на рождество?», нежно улыбается «он хороший». Шань не слушает. Гуань Шань тупо пялится на оставленную Тянем зажигалку, отвечает на его звонки только ночью, приходит к нему домой и вытягивает в школу. Ещё они вместе ездят к морю. И Шань устал думать о нём. — На уроки не опаздываешь? — Сегодня ко второму. — врёт он, потому что к первому проспал. Пол ночи хоронили котенка в коробке от печенья. Под машину попал. Он был таким рыжим, весенним, Тянь успел привязаться за неделю. Сказал что Чен (даже имя дал) похож на Шаня. «Ты только не умирай как Чен, ладно?». Идиот. Вечно несёт какой-то бред с несчастным видом, а потом воодушевленно но увы бесполезно просит обнять. Шань конечно отказывает. Потому что... ну, это странно. Откусив подгоревший тост с ветчиной, он смотрит на часы — тридцать три минуты осталось. Дожевал быстро, надел черную осеннюю куртку, забросил на плечо рюкзак и подошёл к маме. — Я пошёл. — Удачи, милый, — она целует его в щеку, и добавляет когда входная дверь, — Люблю тебя. — Я тоже, мам. — и вышел. Перед домом ждал Тянь. Улыбчивый, великодушный Хэ Тянь в большом сером пуховике с велосипедом, собирающийся подкинуть Шаня до школы. Демонские внутренности в человеческой оболочке. И когда Шань видит его с утра, он не до конца понимает кто это существо. То есть, конечно, Тянь — человек, ещё самовлюблённый эгоист с тараканами в черепе, и теплая толстовка под подушкой Шаня. Они давно перестали задумывается что значат эти ужасно личные и хрупкие взгляды и ночные сообщения сочащиеся честностью и доверием. Этап, где даётся название отношениям был успешно пропущен. Гуань Шань цокает недовольно и садится на рыжеватый от ржавчины багажник (велосипед нашли на свалке рядом с морем), пока Хэ Тянь настраивает какие-то передачи. От него пахнет соленым песком и солнцем на горизонте. — Привет, — запоздало говорит он оборачиваясь к светлым глазам. — Ага. Глупое "ага" с воспоминаниями о декабре. Когда Шэ Ли вбивал Шаня в стену лицом, и в крови было всё: от сколотых зубов, до шнурков изношенных кроссовок. Тянь шёл мимо. А Шэ Ли до сих пор в больнице. Шань тогда сказал безвыходно «спасибо», услышав в ответ растерянное и одновременно самоуверенное «ага». Так и хотелось врезать ему. Тянь умеет. Быть собой, в смысле. Заходить в школу почти как король, улыбаться девчонкам а потом приставать к Шаню, курить дорогущие сигареты, но просить переночевать где нибудь на полу в шаневской комнате (всё равно влезет под одеяло к тёплому телу). Они не много знают друг о друге. Ещё один пропущенный этап. Просто ни Гуань Шань ни Хэ Тянь не умеют дружить. В лицо бьёт прохладный ветер, и он наконец обращает внимание на то, куда сворачивает Тянь. Точно не в сторону школы. — Куда ты меня везёшь? — Я не взял лопату, поэтому точно не в лес. — Тянь жмёт на педали сильнее, и он немного не похож на себя. Не то чтобы Шань следит за тем как он ведёт себя обычно, или ему в принципе не плевать на идиота сидящего за рулём ржавого велосипеда, просто... Тянь ведёт себя странно? Но, да, верно — он же Хэ Тянь. Ничего страшного и странного. — Я, бля, серьёзно. — Не хочу сегодня в школу. Завтра вообще-то тоже, но улицы завалит снегом и ты со мной уже не поедешь. — Тянь мнётся прежде чем выдавить имя, — Шань. «Шаань» — любит тянуть он точно пробуя имя на вкус. А оно жжётся горько-кислым грейпфрутом на языке, и Тяню нравится. — Что? — выждав целую, мать его, минуту бросает Шань. Тот так и не сказал ничего пока не приехали. И оказался Тянь не слишком оригинальным — храм, пляж, и всё тут. Но он складывает в это типичное клише что-то более глубокое, драгоценное и никому не доступное. Разве что может Шаню, и то только после того как сам решится рассказать. И это вау. Они действительно доверяют друг другу настолько, что могут рассказать буквально всё. Это, конечно, не значит что днями на пролет они по-дружески жалуются друг другу на жизнь и болтают обо всём на свете, — нет. Это дикость. Шаня вырвет в первые тридцать секунд (он в этом уверен). Но потом, однажды, Тяня навестил отец. Долго он приходил в себя, много курил и смотрел старые фильмы. Дня три из комнаты не выходил, хотя его раз десять пытались выставить за дверь (угадайте кто). Поразительно. Целых три дня, но дело только лишь в том что Шань позволял оставаться, а не в его навязчивости. Тянь же просидел под окном до вечера не сказав ни слова. Собирался уже возвращаться, как Шань устало окликнул его приглашая к себе. Шань тоже придурок. Потом пришлось два раза постель стирать чтобы не чувствовать призрачный запах едко-сладких духов. Отвратительное чувство. — Зачем мы здесь? — не решаясь ступить на песок и запустить его в кроссовки он остаётся стоять на тротуаре вдалеке от воды. Достаёт сигарету, ту что одолжил у мамы, потому что его чудом оказались в стиральной машине. Тянь достаёт свою вместе со спичками и по очереди поджигает обе. И они забывают как сильно ненавидели этот запах, будучи детьми, стоя на крыльце и дожидаясь пока взрослые вернутся в дом. Цель "не стать тем кого ненавидишь" была провалена как только на теле появились первые побои (у кого от отца, у кого от "друзей") — Что если завтра кого-то из нас не станет? — не отвечая на вопрос говорит Тянь. — Чего, блять? — не сдержавшись. Шань давно знал что не подходит для таких разговоров. Да и к смерти он не готов. Он же в кои-то веки становится сыном которым можно гордиться, тому, что без тени лжи можно сказать «Я так рада что ты у меня есть». К тому же он не из тех кто впадает в подростковый кризис, надеясь что-то понять в этой жизни, и не из тех кто ставит храм в честь своих травм и неудач. Всё равно бессмысленно. И слишком муторно. И вообще ему не так уж и больно. Шаню нормально. И когда после драки мама шепотом роняет тихое «о, милый», и когда он не может позволить себе рассказать хоть кому-то как ему хреново, и тем более когда Тянь уходит с разочарованным видом после того как чуть не получил перелом ребер оказавшись слишком близко к чужому лицу. Шаню на это плевать. Он задумывается впервые, что случится если он умрет. Будут скромные поминки, потекшая тушь у мамы на щеках, поцелуй в холодный лоб её сухими губами, нетронутая и навсегда пустая комната, Тянь маячащий на его могиле по несколько часов каждый божий день, больше похожий на труп чем мертвый Шань. Убогое зрелище. Ни больше ни меньше. А если умрёт Тянь... Ничего не изменится? Будет мерзко от надежды на розыгрыш, будут дорогие похороны с кучей незнакомых людей, цветы, море цветов, руки будут дрожать, недосказанность будет прожигать внутренности насквозь. И Шань так ничего и не поймет. Поэтому если этот идиот сдохнет, Шань вытянет его обратно и прикончит по новой. — Ты что болен? — вдруг вырывается у него озлобленным тоном. — Что? Конечно, нет. — наконец обернувшись лицом к Шаню отвечает он. — Тебя хотят убить? — Нет. — Меня хотят убить? — продолжает пытаться Шань. Тянь с глупым выражением лица поднимает бровь. — Нет. — с улыбкой повторяет. — Ты хочешь покончить с собой? — еще более злобно спрашивает Рыжий. Он знает что тот ответит, но не уверен будет ли ответ правдой. То есть, Хэ Тянь всегда вёл себя немного не так, как ведут себя богатенькие мудаки с завышенным эго. Он бывает ранимым и до нелепого уязвимым, он бывает напивается в стельку и звонит в четыре утра чтобы его кто нибудь забрал из участка. Хэ Тянь, бывает, хочет сдохнуть так сильно что хранит в коробке от сувенирных спичек пару лезвий. Ни разу не использованных к счастью. Но Шань знает. Знает и выкидывает их каждый раз как находит. Он не понимает, но ничего не говорит. Так легче обоим. Ведь страшно подойти и спросить, зачем хранить набор лезвий рядом с аспирином. Ещё страшнее увидеть его реакцию. Отчужденный взгляд вперемешку с виной, вечное, если не меньше, молчание, конец раскованности и доверию. Хуже быть не может. — Не хочу. — без тени сомнений отвечает Тянь. Он подходит ближе, а их глаза находятся на одном уровне (ведь Тянь утонул в песке), задаёт вопрос не задумываясь, — Как думаешь, в другом мире я бы тебя поцеловал? И он кажется убит. Почему Хэ Тянь улыбается? Когда зима стала такой теплой? Они разве не друзья? Хочется сбежать. Не из-за того что Тянь не нравится, а потому что его собственный пугает ритм сердца и взгляд то и дело падающий на обветренные губы. Пугают мурашки по телу, раскаленная липкая масса вместо мозгов в черепе, спутанный клубок мыслей, учащенное дыхание жгущее кожу. Он делает затяжку, задерживая дыхание. Шань никогда не целовался. Или почти никогда. Всегда думал это будет легче, думал, будет девушка к чьему лицу придется нагнуться, возможно школьный двор или крыша, никаких сомнений и обычные чувства не смешанные с ощущением реальности. А перед ним бледное лицо с темными глазами, в нос бьёт запах океана, сладких духов и никотина, чужие руки осторожно сплетаются с собственными. Тянь будто надеется что рыжий его оттолкнет (не придется потом искать его, неделями пытаться понять что это было, ждать когда Шань снова решится попробовать) и одновременно ненавидит каждую вариацию вселенной где Шань свалит так ничего и не сказав. Здесь он молчит и выжидает, Шань не готов, но он уже почти мёртв (сердце скоро остановится, лёгкие откажут, подобие мозгов растворит череп), так что сбегать бессмысленно. — А ты рискни. — он выдыхает в бледную кожу облако дыма. Рука Тяня, в которой он держит сигарету оказывается на его щеке. Время застывает на месте. И Хэ Тянь в самом деле целует Шаня. Оставшийся фильтр Шаня летит на землю. Он недовольно кусает чужие губы, прежде чем поддается ему. Тяню, который, всё таки — нечто большее чем Шань может представить, он всегда остаётся за пределами вселенной, сколько бы она не расширялась, и как бы Шань не пытался осознать его значимость. Все равно не догонит. Поцелуй терпкий, рваный. Отдаёт незавершённостью. И Шань отстраняется неосознанно хватаясь за чужой пуховик. Выждав минуту он спрашивает: — И что теперь, Хэ Тянь? Ты блять снова сделаешь вид что ничего не было? Исчезнешь вместе с отцом? А поцелуй ведь не первый, но каждый раз словно вырванная из книги страница. Тянь любит пропадать. Особенно после такого. Он любит быть загадкой, нераскрытой тайной для всего мира, а быть центром всеобщего внимания — это уже приятный бонус за скрытность. Шаню это надоедает. Иногда. — Хули молчишь? Я устал, и если ты ничего не скажешь я больше не буду ждать. — Шань выдыхает резко и что-то не позволяет отвести глаза, — Я блять, не буду ждать. Понял? — Ага. — отвечает он спокойно. Странно, но расстояние между лицами не увеличилось ни на сантиметр. И его откровенный взгляд сводит с ума, что Шань готов провалиться под землю, лишь бы не пришлось выносить это молчание. Напоминает их первую попытку разговора (неудачную), или как ещё это можно назвать. Но тогда молчал Шань, и лишь потому что до смерти не мог терпеть Тяня, а сказать было нечего. Было легче и даже те немногочисленные слова сказанные им выходили подсознательно, ему было плевать как это будет звучать. А сейчас тишина извергается только из Тяня, а слова подбирает Шань. Похоже на сбой. — Ну? — Я останусь, Шань. Вопрос в том, не сбежишь ли ты? Но Хэ Тянь умеет врать. Прятать правду в широкие рукава, говорить непринужденно и ласково. Побочный эффект воспитания. Поэтому чтобы поверить нужно приложить усилия. — Чё ты несёшь? — он морщится задумываясь (или только старается задуматься когда все ещё ощущает на губах горячее дыхание), моргает медленно, а Тянь всё ещё здесь. Удивительно, блять. — Просто знай, что я не позволю тебе исчезнуть. Нужно чтобы кто-то заботился о Малыше Мо. Как любезно с его стороны. Кому это блять надо? Шаню что-ли? Чушь. Это Тяню нужно о ком-то заботиться, а Рыжий и сам справится, как было раньше. И прекрасно жилось. — Э, ладно, бля. — немного запоздало отвечает Шань. Возможно он даже смирился за эти несколько минут разговора. — Ладно. — Мне пиздец холодно, поехали обратно, а? — Да, поехали. — Тянь оставляет ещё один поцелуй на чужих губах, усмехаясь самому себе. Другая вселенная не нужна. Шань ударяет его под бок не сильно и уходит к велосипеду первым. И ему всё нравится. А завтра он был бы совсем не против прогулять школу снова, но не хочется подводить маму. Тянь потрясающий придурок, и Шань рад, что он такой. Рад, что он здесь.

***

На следующее утро, двадцать третьего января, Шаня уже не было. Кажется его не было никогда. Попал в аварию когда ехал домой. Всё таки странное это чувство — умирать. Оставлять жизнь позади, становиться ничем. Трупом с кучей ссадин и переломов разве что. И комната осталась жутко опустевшей, и у мамы по щекам стекали черные разводы туши, и на похоронах людей немного было. Всё, как он и предсказывал. Шаня больше нет, и он был почти прав. Потому что Тянь принёс не цветы, а диски с песнями и фильмами, а на могиле просидел целые сутки. Целые, блять, сутки он смотрел на надгробие вчитываясь в дату рождения и смерти. Говорил что-то неразборчиво, выкурил пол пачки сигарет, вторую оставив Шаню (исчезла под слоем снега). Внизу поселилась надпись «Жив в другой вселенной». Беседы по душам двадцать второго января всё таки к чему-то привели, и в пьяном бреду Шаню в голову пришла потрясная идея. Тянь её отверг. Но Шань же конченый мудак и будет издеваться над Тянем до конца. Не потому что мстит, а потому что ничего так и не вышло. Потому что пошёл снег.