Расплата.

***

Перед глазами все пролетает мгновенно. Первые встречи; тоскливые свидания; свадьба, ставшая для них похоронами. Шинономе и  Асахина не любили друг друга. Никогда не терпели жалких писем и прогулок, которые случались по договоренности. Отвратительная участь детей знатных семей. Не описать словами то, с каким презрением Асахина сверлила Шинономе взглядом, как не позволяла ему прикасаться к себе, уходя прочь, пускай он и был герцогом. Она игнорировала его речи, вела себя холодно и общалась весьма отстраненно. Не любила и не желала видеть его. Госпожа, не чувствуя никакого влечения, хотела погрязнуть в книжной рутине. Забыться в поэтичных строчках и не вспоминать о том, что уготовано ей судьбой — замужество. Наблюдая за Акито со стороны, она, тихонько вздохнув, жалела его. Как бы девушка с ним себя не вела, он старался обходиться с ней ласково. Вел себя, как верный партнер, делал небольшие сюрпризы. Одним словом понимал, что деваться им некуда. Мирился с ситуацией. Любил ее по-своему… во всяком случае старался любить. Только Асахину это не трогало ни капли. Она не могла перебороть свою отчужденность. Переступить через себя и посмотреть на него, как на любимого человека, с которым она свяжет свои узы. Свидания у них действительно печальны. Они, молча сидя у фонтана в саду, глядят на свое отражение. У Мафую все тот же пустой, безжизненный взгляд. У нее нет ни желаний, ни стремлений. Госпоже бы только среди ночи по дворцу бродить. Смотреть картины великих людей, вспоминать подруг душевных. Не бывать ей ни женой, ни матерью. Нет в ней ни любви, ни искренности. Акито совсем другой: смелый, целеустремленный воин. Ему особенно важна эмоциональная поддержка, благодаря которой он будет идти вперед. Держаться на плаву и сворачивать горы. Этот человек станет тем, кого с гордостью будут звать отцом. С нежностью гладить щеки и звать любимым мужем. 

   

Но они другие. 

 

….

 

Со временем стало холодать. Приходила зима и огонь, пылающий в сердце парня, стал постепенно угасать. Подстроенные встречи его утомляют, а бездушный разговор Асахины раздражать. Долго он строит из себя паиньку. Старается во всем угодить и получить каплю одобрения. Быть тем, чья любовь сможет коснуться опустошенной души. Однако все старания бессмысленны. Жалкие, как умирающие бедняки на улицах. На него как смотрели, как на отродье, так и продолжают смотреть. Акито это вымораживает. В нем ведь не видят человека, каким же супругом ему быть? Шинономе вечно хмурый и мрачный, как туча. В сторону девушки смотрит со злостью и обидой. Они были в одном идеальны — в притворстве. При старших, товарищах и гостях то и делают, что улыбаются, придерживая друг друга под руку. Он, находясь в этой ситуации, все чаще задумывается над чужим счастьем. Над тем, какой бы была его жизнь, будь рядом с ним кто-то другой. Более яркий, искренний, любящий…

   

… Кто-то, кто не будет родом из семьи Асахина.

 

….

 

Свадьба прошла зимой. Шинономе, поднимая фату, не спешит целовать Асахину. Он не касается ее губ. Поправляет волосы, в глубине души надеясь, что сейчас она поднимет свои глаза. Улыбнется робко и кивнет, молча говоря о том, что все будет хорошо. В ее глазах наконец заиграет жизнь, они вновь очаруют своим блеском. Неужели он многого просит? Какова же ее ненависть к нему внутри? Разве это сложно… относиться хорошо к тому, кто хочет быть достойным тебе человеком? Под удар колокола, чуда не случается. Замерло сердце, кровь застыла в жилах. Они оба умерли в этот день. Вместе с Шинономе умерла и иллюзия, которую он звал любовью. Акито, сводя брови к переносице, морщит нос. Он обхватывает женское лицо теплыми ладонями, целуя в лоб. Теперь Асахина, как и ее муж, носит титул герцогини. Все в этот день счастливы. Отовсюду звучит музыка, людям раздают угощения, а салюты украшают небо. Нет ничего, что смогло бы затмить красоту этого дня. Асахина, сидя за столом, любезно общалась с гостями. С каждым, кто пожелал поздравить ее, сказать пару напутственных слов. Улыбалась так ярко, даже смеялась. Делала все, чего не сделает рядом с нынешним супругом. Шинономе же сбежал. Его не было в зале до самого конца мероприятия. Одному его товарищу известно, что происходило с ним в этот день. Только он знал, какие муки Акито пропустил через себя. 

   

…..

   

Первая брачная ночь.

   

То, о чем бесполезно говорить. В ней не было ни ожидания, ни любви, ни страсти. Ничего. Все произошло для того, чтобы было. Чтобы потом, меняя простыни, деспотичной матери Асахины преподнесли доказательства, которые скажут ей, что дочь отныне не девочка. Мафую ничего не ощутила к утру. Будто и не выходила замуж, не лишалась невинности в прошлую ночь. 

  — «Так было нужно». — это все, что звучало в ее голове эхом. Матушка повторяла это из раза в раз. Говорила, что с этим замужеством она станет светлее, ее проблемы затмит радость.   

«Но где же она, мам? От чего так пусто в сердце? Почему я, смотря на него, хочу скорее сбежать? Ты также ненавидела отца, мам? Правда ли в том, что я была готова к этому?..»

 

На себя девушка накидывает шелковый халат, перевязывая его на талии. Покои были роскошны, а кровать огромна. С нее она осторожно встает и подходит к зеркалу. Оно большое и широкое, в нем смогут уместиться два супружеских отражения. Но улыбаться никто не станет. Никто не будет обниматься и думать о том, каким красочным будет их будущее. Одно ясно — у них его нет. Мечты разбиты, свобода стерта. Мафую смотрит на себя с безразличием. Но приглядываясь замечает, как дрожит ее тело. Та поднимает руки и сжимает свои плечи, пока брови нервно начинали дергаться. Что же с ней не так? Глаза становились стеклянными, слезы шли градом и жгли щеки. Словно согрешила. Впала в немилость перед Господом, а теперь расплачивается за свое уныние. 

    — … Мне жаль, что тебе приходится переживать это. Это должно быть непросто, я понимаю. Но если ты позволишь мне… быть чуть ближе, то все изменится. Дай нам шанс, Мафую. — Акито встает позади, складывая руки на хрупких плечах. С каким бы раздражением он к ней не относился, в нем все еще есть человечность. И он, в силу своего добродушия, пытается понять сложность ситуации со стороны Асахины. Войти в ее положение и сделать так, чтобы ей было проще.      — Хватит пустых слов. Не трогайте меня. Прошу, позаботьтесь о том, чтобы у нас были разные спальни. — Мафую отбрасывает чужие руки, стирая всю слабость со своего лица. Будто и не горевала, не вешала на себя страшный грех. Она, гордо сложив руки перед собой, поднимает острый, как лезвие, взгляд. Ни что не может заставить ее быть благосклонной к этому юноше. Никакие старания, милосердие и сострадание с его стороны. — супруги мы лишь по договору. Я не желаю быть с Вами близкой.     

Шинономе слышит эти слова эхом. На его лице медленно выступают венки от злости, руки сжимаются в кулаки. Никогда он не видел человека более скверного, чем его супруга. Его душила несправедливость в отношении к нему. Столько любви отдано, заботы… он сделал все для того, чтобы она отзывалась о нем хорошо. Могла бы быть ему подругой, с которой нестрашно обсудить несчастья. Но вновь Мафую сжигает мосты между ними. Она не знает компромисса, не знает тонкости слов. Не чувствует, как сильно огорчает. Какой же толк в ее красоте и изяществе, если она не может испытать самых простых чувств, что присущи каждому?

    — Быть может, вместо этих слов, ты скажешь мне банальное «спасибо»? Чем же я разгневал тебя, а? Своей лаской, уважением? Кем ты себя возомнила? — Шинономе, грубо взяв Асахину за запястья, тянет ее к себе. В отличии от Мафую он не холоден, его не сравнишь с оружием. Только с диким зверем, который готов разорвать свою жертву в любую секунду. В его глазах читается злоба, жажда мести. Глубокая обида. Подобного рода оскорбление он проглатывать не станет. А эта незаслуженная предвзятость ему надоела. На его месте никто не стал бы церемониться. — знай, что я давно похоронил свою любовь к тебе. Больше унижаться не стану. Будь готова нести ответственность за каждый свой шаг. — отталкивая Мафую, Шинономе быстрым шагом убирается из комнаты прочь. Большие двери хлопнули, да так, что звук больно ударял по ушам. Асахина потирает свои запястья, недовольно морща нос.     

Рано или поздно они оба расплатятся за свой гнев. Расплатятся за свою ненависть.

 

….

 

Их отношения становились напряженнее. Шинономе, делясь новостями, никогда не получал на свои слова ответа. Никакой реакции и внимания, будто его не существует вовсе. Это выводило из себя. Заставляло вскакивать из-за стола и устраивать серьезную разборку. Его агрессия активна, он мог спокойно схватиться за лицо Асахины и сжимать его, пока не услышит хоть одного слова. Но и она была хороша, выступая в роли провокатора. Никогда не отвечала, а если и делала это, то выставляла своего собеседника идиотом. Ее агрессия была пассивной. Она разъедала мозг, сеяла семя сомнения в сердце. Мафую безостановочно калечила супруга изнутри, в то время как он снаружи. Их перепалки доходили до того, что Асахина, давя на больные места мерзкими словами, отхватывала пощечину и не одну. Шинономе мог схватить ее за волосы и сбросить со стула, волоча за собой до определенного места. Мафую впивалась ногтями в мужские руки и царапала кожу. Билась ли посуда? Нет. Разбивалась нравственность в их доме. Психологическое и физическое насилие, которому не было конца. Нескончаемая брань из их уст. В ужасе многие. Слуги оттаскивали их друг от друга, а поздней ночью молились и просили Господа о том, чтобы в их дом пришел мир. 

   

Эти двоя, очевидно, друг друга стоят.

 

…..

 

Асахина носит длинные перчатки, скрывая последствия их длинных языков. Поправляет их, оглядываясь на ткани платья. На смятую юбку, которую приходилось поднимать. Внутри снова все сжалось, в ушах сильный звон. Она смотрит на себя в зеркало с омерзением, шатаясь, как маятник в море. Потерянность, опустошенность, тревога. Холодный пот, распространявшийся по всему телу. Дрожь и бегающие мурашки по коже. У Асахины расфокусированно зрение. Оно сосредотачивается лишь в тот момент, когда слышит хлопок замка сумки. Смотрит, как у двери стоит повитуха, никак не решаясь поднять глаза. Она, сложив все инструменты, тихо произносит: 

    — Вы беременны, Госпожа Асахина-сан. Примите мои поздравления. — женщина скрывается за дверью. А вместо звона в ушах тишина. Закружилась голова, мир вокруг нее потемнел. Руки дрожали, холодели. Мафую рвано дышала, будто бы задыхаясь. В ней зарождается новая жизнь. Плод от человека, которого она не переносит. Руки на животе ощущаются иначе. Страшно было. Ужасно боязно. Как же ей быть? Как жить и видеть в невинном того, кто принес столько бед? Вставая боком, Мафую водит рукой по животу. И что же делать? Ругать себя? Корить за то, что позволила этому произойти? Под ее сердцем живет наследник или наследница. Ребенок, рожденный ни по любви, ни по желанию. Чувство вины перед матерью ее истощает. От мыслей о будущем ребенке тяжело. Они кажутся неправильными и пугающими. А матушка… очень хотела себе внуков, хотя бы одного. Все грезила о том, как будет приезжать и нянчиться с ними. Видеть, какой счастливой стала семья...     

Какой стыд. 

 

….

 

Ребенок родился. Это был рыжеволосый мальчик с глазами, как у своей маменьки. Его пеленают и укачивают. Искренне радуются его рождению и просят кричать об этом во всех местах, которые только можно. Раздавать угощения и гордиться маленькой радостью в этом поместье. Быть может, теперь все наладится? Теперь между мужем и женой отношения станут теплее? Если посмотреть со стороны, то Шинономе был счастлив. Он держал на руках своего сына и плакал. Целовал его осторожно, тихо говоря о своей любви. О том, чтобы его сохранил всевышний. 

   

Однако реакция Мафую 

была другой. 

   

Ее перенесли в личные покои почти сразу. Она, сидя в тени на своей постели, напоминала сумасшедшую. Длинные волосы растрепанны и скрывают лицо. Глаза широко раскрыты, а руки оттягивают нижнее веко. Уста разинуты, но ни одного звука из них не доносится. Хотелось кричать. Перед глазами маячили тени. Казалось, что они говорили с ней. Заставляли сделать что-то, за что она вскоре сама лишится жизни. Перед глазами видит маленькую одежку для ребенка. То, в чем он будет спать в ее бережных объятиях. Увы, но на сына взглянуть так и не смогла. Не позволила уложить его к себе на грудь и приласкать. Не стала той, кто даст ему первое красивое имя. На него было страшно смотреть. Ее брала оторопь, когда она осознавала, что это маленькое существо вылезло из ее тела. 

   

Зачем ты пришел в этот мир? 

 

….

 

Малыша бережно несли к маменьке. 

 

Мафую, смотря на него, хватает паника. Но при людях она не может вести себя неподобающе. Свое побледневшее лицо нужно скрыть, как и нервозные дерганья. Глотая ком в горле, она берет ребенка на руки. Укачивает его, кормит грудным молоком, как учили ее более опытные женщины. Узнает в нем свои черты лица, черты Шинономе. Чего стоили только губы и рыжие волосы. Асахина напевала себе под нос что-то, не замечая того, как убаюкивала этим сына. Гладила его по крохотной головке, прикусывая щеки. Она не может сдержать слез. 

 

Образ любящей матери исчезает, стоит только слугам покинуть ее комнату. Слезы высыхают, а девушку будто ударяет током. Она укладывает ребенка перед собой, чуть отползая от него к изголовью кровати. Кто-то говорит с ней. Неизвестный, чьи глаза она видела в темном углу комнаты. Глазные яблоки светились, а руки подползали ближе с помощью теней. У них, казалось, были острые когти. Асахина видела эту тварь, но не знала, кого защищать: себя или ребенка. Не понимала, реальна ли она или это последствия обезболивающего? 

 

— Убей его… — шепчет шершавый, незнакомый голос. Тело этой мерзости становилось больше, оно приближалось к Мафую. Она не двигалась. В страхе дрожала и пыталась отползти дальше. Но эта гадина была здесь. — … ты не сможешь подавить мой голос снова. Я всегда был и буду с тобой. Задуши его. Возьми подушку и задуши его. 

    — Замолчи! Закрой рот! Не приближайся ко мне! — Мафую кричит навзрыд , что сильно пугает ребенка. Мальчик плачет и громко кричит, пока она вжимается в деревяшку изголовья. Снова она кричит и умоляет неизвестную тварь исчезнуть. Должно быль скорбно, что кроме нее никто не заметит этого ублюдка. Того, кто когтями впивается в ее голову. Проникает в ее мозг, в ее тело. Асахина, рухнув на пол, ударяется головой. Ей хватает десяти секунд, чтобы вновь подняться. Для того, чтобы осветить себе комнату красным светом глаз. Чтоб показать чудовищную силу рук. То, какой может быть хрупкой жизнь того, кто только смог вдохнуть. Несчастный младенец. Ребенок, которому суждено расплатится за грехи родителей.      Одно мгновение, второй рывок, 

третье удушение. 

    — М-м-м… — Все было как в тумане. Мафую стоит у окна с люлькой, напевая колыбельную. Качает в ней сына, которого так ждали многие. Он спит. Она знает и верит в то, что он скоро проснется. Что отец научит его говорить и бегать, бороться на мечах. У него будут свои мечты, желания. И он никогда не станет похожим на свою мать. Никогда…    

Дверь в ее покои выбивается с грохотом, а она и не смотрит. Снова никак не реагирует. Благо не из привычного, противного принципа. Больше от скорби. От осознания того, что она сделала. Руки дрожат, а ногти ломались о дощечки люльки. Шинономе подбегает к ним, тревожно спрашивая о состоянии сына. О том, как чувствует себя Асахина. Но она снова молчит. Девушка только громче поет колыбельную, качая сына усерднее. Ее веки дергаются, глаза сохли от того, что она перестала моргать. Акито не понимает этого поведения. Он зовет Мафую, но она не отзывается, словно находится в другом мире. Впервые он обхватывает ее лицо с осторожностью, шепча ее имя. Пытается привести в себя. Ее глаза, подобны бездне. В ней она и утопает. В омуте своего греха.

    — Прости… меня. Прости… — зашевелились засохшие губы. С глаз Асахины брызгают слезы, она падает перед Шинономе на колени, чего он пугается больше. Она не выпускала из рук люльку. Не могла отпустить ребенка, что стал для нее символом принуждения и несчастья. Ребенка, у которого сама отняла жизнь.    

Глаза Шинономе опускаются к сыну. Он берет его на руки аккуратно, чувствуя, что с ним что-то не так. Цвет кожи изменился, а температура тела упала. Биение крохотного сердца неощутимо, дыхания нет. Глаза застилает пелена. Что-то внутри рухнуло в бездну. Рассыпалось в пыль, словно никогда не существовало. Вера, надежда, любовь. Отныне это не больше пустого звука. Господь не стал прислушиваться к мольбам. Забыл о слезных просьбах. Он наказывает их. Заставляет переживать утрату чего-то ценного. Думать о том, как страдал только родившийся малыш. Но в чем был виновен этот ребенок? Почему он решил забрать его душу? Шинономе, держа сына в руках, ничего не видит. Он прижимает его к груди, улавливая его голос в глубинах своего сознания. То, как он прощается с ним…

 

***

— Не печалься, пап, не плачь! Ты у меня самый сильный! Я обещаю, что совсем скоро вернусь! А когда снова появлюсь на свет, то будь уверен, я обниму тебя крепко-крепко! Пока-пока, папа! Пока! — ребенок растворяется перед ним. Его улыбка, красивые глаза. Маленькие ручки, что махали ему на прощание. 

 ***

 

Почему ты оставляешь меня, сынок? Забери с собой и меня. Не зваться мне мужчиной больше. Не быть примерным для людей отцом. Я потерял тебя, не уберег. Не сохранил твое маленькие сердце в своих руках. Прошу, сынок, забери мою душу. О, всевышний, отними все мои богатства. Забери мою жизнь, но позволь коснуться теплого лба моего сына. Позволь мне услышать его первые слова. Я виноват и я раскаиваюсь. Мне не отмыться от этого греха. 

   

Прости меня, сынок.