Азарт и страх

Звенящая боль проходилась по каждому сантиметру тела, она тряслась и дребезжала, будто стекло, что вот-вот разобьется от свистящей, замедленной пули. По отражению зеркала густо стекала бордовая кровь, вслед тонкой струе тянулся осторожно палец. Опускаясь в еще горячую, не стылую, под ноготь, на рифлёной подушечке она моментально пропиталась, скрутилась по дуге согнутого пальца и прокатилась по его внутренней стороне к ладони, протекла меж указательного и среднего, замерла. Раздался резкий, визжащий скрип мокрого по стеклу. На зеркале, поверх отражения серой груди, отпечаталась красная полоса. Жидкости было так много, что казалось, будто зеркало само ею истекает, а палец наносит множество ранений, точно кинжал. Ноготь проехался по старой ране, глухо заскрипело и затихло. В отдалении о кафель разбилась капля, задрожали трубы, а по ванной комнате еще веяло старым, полуживым эхо, возвращающим ненароком к прошедшему. Холод и мрак охватили бело-зеленые стены. Под лампочкой бились мотыльки, шуршаще соударяясь крыльями. Их еще недавняя сила угасла, и их движения, безуспешные удары об плафон становились все реже и четче. Подпортился энтузиазм, амбиции, все это вызывало только легкую, едва заметную усмешку. Лампочка горела давно и нагрелась, поэтому насекомые не могли спокойно остаться на ней. Жар от ее света доходил и вниз, словно вместо лампы Солнце печет над головой. Тонкая линия бледно-желтого луча протекала в мокрые волосы, цепляла лоб и спускалась к плечу. Тень пала на лицо и скрыла прикрытые от усталости темные глаза. В них замирали боль и страх одновременно. Боль и азарт. Азарт и страх. Метаясь между двух огней, зрачки растворялись в отражающемся от зеркала блеске лампы. Голова невольно бросалась вверх от нервных судорог, уходящих импульсами по артериям вниз. Разряды щемили связки и подталкивали на крик, но вместо него вырывался только еле слышный смех, сквозь который проскакивал жадный вдох и клекот слюны. Раздавалось прерывистое дыхание, бессмысленный шепот сползал с уголков рта и растворялся в воздухе. Испачканная в крови рука бездумно прошлась по многочувствительному лицу и сделала его вмиг абсолютно спокойным. Губа дрогнула вслед пальцу и поймала терпкий железный привкус. Глаза налились закаленным стеклом и открылись, устремившись в стену, как в трансе. Пальцы неразборчиво влезали в рот, оттягивая губы и, стуча об зубы, царапали десна. Блестящие полоски слюны прошли по подбородку и вниз по шее, к светлой, словно нетронутой никем прежде груди. Как свежий снег, кожа идеально сияла под слабым светом и давала мокрый отблеск. Красные отпечатки испортили ровность, внесли небрежную краску. По зеркалу продолжало течь. Как сотни рек, красные струи венами снижались, сверкая. Крупное пятно, ставшее истоком всех ручьёв, горело винным цветом, сужаясь в чёрный. Безразличный взгляд обратился к присасывающей мишени. Оперевшись руками на раковину, мужчина медленно, томительно склонился вперед и, оставив расстояние в два сантиметра, внимательно заглянул в пятно. Влажные волосы упали на глаза, лицо тянулось вперед, в предвкушении приоткрылись губы и выглянули белые зубы. Язык бесстыдно лег на нижнюю губу плавно, точно ожидая заслуженного вознаграждения за труд, но скоро спрятался за вытянувшимися в насмешливую улыбку губы. Кусая их изнутри, хотелось пустить еще немного крови, но уже своей. Грудь ровно вздымалась, и следить за ее движением было приятно. Как каждая клетка преданно следовала одна за одной, соединяясь в бесконечный механизм живой плоти. Бледно-красная полоса огнем горела между ребер и давила, превращая внутренние органы в грязь. Руки сами сжимались в кулаки, разжимались, и ногти снова полосили по телу, наслаждая его щекотящим поглаживанием. Мокрая кожа блестела под светом и к ней липло все. Холодный металл зазвенел по кафелю недалеко у стены. Вербовщик опасливо обернулся, плечами обозначая готовность к обороне, но увидел только неживую груду кожи и костей, согнувшихся в болезненной судороге от последнего удара. Мышцы расслабились и из рук выпали раскрытые медицинские ножницы. Мужчина оценивающе окинул застывшее в последнем движении тело и нагнулся прямо к лицу. Закрытые глаза, что еще недавно вербовщик видел, горящие огнем в ожесточённой борьбе. И это единственное, что было открыто. Все остальное лицо покрывала защитная балаклава, а ниже — черный костюм и перчатки на руках. Вербовщик не был снисходительным никогда и действовал неподкупно — сквозь черную ткань пропитывалась кровь темным пятном. Он поднял ножницы и ногой спихнул тело со стены. Вслед голове прошло насыщенное багровое пятно. Мужчина только осмотрел орудие и резко, небрежно срезал остаток скотча с правой руки. По запястью поспешила тонкая струйка, которую он быстро собрал на язык. Старая ванна была начищенна до блеска, и привлекала в столь грязном месте, сбоку он увидел свою рубашку, по всей ее белизне шли пятна, и мужчина, схватив её, в миг стал разглаживать воротник. Редко можно было увидеть беспокойство на лице этого неприступного и жестокого человека, но в черных глазах отразился весь спектр эмоций, до тех пор, пока слабеющие руки не нащупали искомую им шишку. Вскрыв щель одним рывком, на ладони оказалась маленькая камера, сокрытая в квадратном чехле. На лице промелькнула ухмылка, и камера переместилась в карман брюк. С усталым вздохом опустившись на пол, вербовщик с неудовольствием снова посмотрел на таинственного убитого. Хотя, последний мечтал скорее не о своей смерти.

***

Среди тлеющего дыма от дешевых сигар, запаха керосина и гудящих труб, вербовщик очнулся на скрипящем стуле. В полумраке его сверкающие паникой глаза забегали в поиске, но свет включился в его сторону раньше, и взгляд в миг сменился. Человек в черной балаклаве стоял впереди и, возвышаясь над связанным пленником, поправлял перчатки. Руки оказались крепко стянуты скотчем, он же скреплял рот. Вода стекала по лицу, задевая глаза и рот в тонких щелях неровностей. От любого движения начиналась ноющая боль, заставляющая брови бросаться вверх. Зубы гудели, хотелось вздохнуть, но носом не удавалось набрать нужное количество воздуха. Мужчина почти задыхался, что похитителю было очень радостно. Он только затянул покрепче перчатку и коснулся чужой головы. Ладонь в латексе скользнула по щеке, оттягивая её назад к уху, пальцы крепко хватили шею и потянули голову вперед. У вербовщика не было попыток сопротивляться, но взор выказывал неумолимое томление в предвкушении и нетерпении. Его тревога заместилась, пока не известно на что для него самого. Оппонент властно держал голову по пояс обнажённого похищенного, и только его глаза отображали размытые мысли. Он молчал, словно получая удовольствие от одной только незамысловатой, но точной манипуляции. Он чувствовал себя хозяином ситуации, теша свое самолюбие, не осознавая, что этим только лишается расположения. Вербовщик опытом считывал слабости. Похититель в маске, опомнившись, грубо бросил его и отшатнулся на два шага. Взгляд вербовщика совмещал подозрение и заинтересованность. По телосложению и небрежным движениям с ним находился мужчина, что уже предопределяло многие исходы. Он точно знал, понимал интуицией кто прячет лицо под маской, обнажая только до неприличия говорливые глаза, но не мог сказать точно. Тупая боль в руках понемногу отпускала. — Твой хозяин знал, что ты рано или поздно окажешься здесь, и ничего не сделал. — заговорил похититель приглушенным тенором, опуская руку к бедру, — Стало быть, ему плевать на такого, как ты. На все твои заслуги и попытки выслужиться. Я последний, кто может тебя заинтересовать в твоей никчемной жизни. На лице проскочила скупая усмешка последней фразе, но в голове идея осталась на обработку. Вербовщик снова поднял глаза и увидел в руке похитителя пистолет. Широкое дуло сразу бросилось в глаза. Скотч противно стягивал кожу, душил и не позволял двинуться. Лицо будто осунулось, деформировалось. От щиплющей боли не сразу прочувствовалась холодеющая секунду за секундой струйка по скуле — рана под глазом давилась кровью, почти выплёвывая её из себя. Вербовщик опустил голову, но тут же застонал от разъедающей рези. Зажмурившись, он лишь поддал кровотечение, и струя, застряв на шве скотча, наспех прокатилась по его гладкой поверхности, и капли посыпались на жёсткую ткань брюк. Похититель, снова спрятав пистолет в кобуру, прошёл медленным, словно барс, шагом вокруг стула, внимательно разглядывая соперника. Рука плавно сползла по плечу, вернулась к шее и круто схватила волосы в крепкий кулак, рванув голову наверх. Вербовщик с мокрым, пыщащим жаром лицом взглянул на своего неприятеля. Губы перечеркула разорванная красная строчка. Наёмник, только сильнее сжимая у корней, от чего оставалось только поскуливать, наклонился к уху похищенного и продолжил свою тираду самодовольным шепотом. — Если доживешь, то станешь обменным материалом. Если моё руководство не решит прикончить тебя. — прошипел похититель, но вербовщик почти не слышал его. В глазах все начинало плыть и мутнеть от солености, дыхание нервно ударялось в разные части тела. Мужчина сам не понимал, что происходит. Сознание бредило от тянущей ряби в нижней части, мышцы рефлекторно сводило, а краснота насыщала белёсую кожу. В голове все складывалось в ответ одним лишь взором, неприлично откровенным и до пошлого морочащий. Громила, видя это, отобразил во взгляде только полное недоумение, бешенство и злобу. Ему казалось, что умелый зазывала провоцирует его и пытается сбить с толку. Он мигом выхватил из кобуры пистолет и приставил к виску похищенного. Вербовщик зажмурился, но вовсе не от страха. — За нос меня водишь, сволочь. — рявкнул похититель и сорвал скотч с лица. Ожидая крика, он предусмотрительно выставил руку, повесив пистолет на большой палец, но вербовщик лишь дернулся всем телом, и с губ сорвался только приглушенный выдох. Разомкнув глаза, мужчина оглянулся на соперника и разразился в неконтролируемом смехе. Все тело трясло, дыхание лилось мельчайшими отрывками и растворялось в эхе ванной комнаты, а глаза горели. Горели невообразимым упрямством и страстью. — Я? — лишь выдал на выдохе вербовщик, — Я всего лишь посредник, поэтому... — его прервал пистолет, снова приставленный к виску, мужчина уставился в одну точку, и похититель постарался рассмотреть его лицо. Кровь пересекла губы, и вербовщику пришлось чувствовать этот металлический привкус снова. Он застыл, точно никогда не был жив. Истома овладела им, как огонь, что падает на каждый доступный уголёк. — Ты работал в штабе, ты обученный убийца, я здесь не за тем, чтобы читать тебе уроки морали и нравственности, мы существуем, чтобы избавиться от таких, как ты. — чем сильнее похититель придавливал дуло к виску связанного, тем сильнее его вдавало в блаженство. Он плыл от любого движения, что не могло не удивить. Тогда наемник, отведя пистолет от виска, проговорил удивленно: — Да ты же конченный псих. — дуло коснулось горячей кожи шеи ниже кадыка, неловко скользнуло вниз, просчитывая каждый изгиб. Похититель шагнул вперед, возвышаясь над похищенным, засек его высокомерный взгляд и добавил шепотом: — Впервые такое вижу, — дуло пистолета уткнулось в натянутую ткань брюк, и вербовщик запрокинул голову. Закусив губу, мужчина свёл зубы и издал несообразный гортанный звук, кадык дернулся, и тяжёлый выдох вырвался наверх. Оппонент продолжал смотреть на него сверху вниз, собирая искажённый минутной слабостью образ. Похититель бесился, сквозь его черную балаклаву проступал пот. Вербовщику хватило только двинуть бедрами и снова выдохнуть. Наемник стремительно приставил руку к шее пленного, блокируя ему воздух, но это только больше развязывало. — По-моему это ты меня пытаешься вывести. — хрипло выговорил вербовщик и всхлипнул, — Извини. — прозвучал с насмешкой, ничуть не искренно, наемник убрал пистолет и отошел в сторону. Вербовщик выпрямился и глянул в пол. Безумство энергии и накала сменилось ошарашенным взором прозрения, потом вновь искушение и снова мандраж. В секунду сменялись эмоции, как в калейдоскопе, и похититель видел это со стороны. Он снова выставил пистолет. Пленный окидывал его осмысленными и юркими взглядами. — Или ты сейчас говоришь все, о своих руководителях, — прогудел наемник, медленно наводя дуло к лицу оппонента, — либо я прострелю тебе любую часть тела, какую сочту желаемой. Вербовщик занял секунду форы, чтобы закончить мысли. Свет озарил его черты полностью, подчеркнул каждый изъян и в том числе заметную ассиметрию. Можно было догадаться, что именно это позволяло оставаться профессионалом своего принципиального дела. Его лицо могло отразить две эмоции сразу. Чаще всего это были здравый интерес и снисходительность, что соединялось в абсолютное безразличие. Теперь же строго подсвеченный ободок век с одной стороны и широко раскрытый глаз с другой, от чего менялась вся картина. Он был, как затмение, как изображение ин-янь, под дрожащей от возбуждения плотью скрылся страх, отразившийся на одном лице вместе с дремучим азартом. — Поверь, мне не обязательно знать, что происходит на их кухне, это не моя прерогатива, клянусь. — говорил он, двигая бровями, то ли умоляя, то ли разводя, — Я — песчинка в их механизме, я не должен мешать. — Наемник подвел пистолет к губам, пропитавшимся стылой кровью. Натертый наконечник и ствол пахли порохом. Вербовщик не мог нормально говорить, только прошептал, утыкаясь губами в дуло: — Я все равно не смогу тебе помочь. — Его разум был чист, и это была чистая провокация, в довесок к которой он поддался головой вперед, предварительно, издеваясь, глянув вниз, точно прикидывая размеры, и, приоткрыв рот, не касаясь губами, пропустил буквально три сантиметра, но уже заметил во взгляде возвышающегося чудовищную перемену. — Ты такой нежный, как тебя вообще на допрос поставили? — в крайний раз усмехнулся вербовщик. Наемник вспылил, но пленный и его ноги оказались быстрее. Пнув его в икры со всей силы, он с остервенением дернул руками, пытаясь разорвать скотч. Времени на маневр было мало, вербовщик тронулся вместе со стулом назад, к стене, деревянная рухлядь высоко заскрипела. Вербовщик, примерившись, грохнул одной из опор спинки об кафель, а между ними расположил растянутый между руками эластичный скотч. Выпутавшись, вербовщик мгновенно накинулся на своего допросчика, отвесив ему первый удар по лицу. Попытавшись завалить бой на пол, наемник навредил только себе. Его мощные ноги оказались заблокированы быстрым перехватом позиции — пленник стал сбоку, становя ногу спереди и принимаясь за шею. Обернувшись, вербовщик заметил раковину и резко повернул ручку. Брызнув сопернику в лицо, он толкнул его к стене, но громила успел ухватиться за запястье и грубо свалил жертву на пол. Не теряя времени, вербовщик насел сверху и придавил его шею. Пораженный видел замутненным взглядом рябую фигуру, широкие плечи, упирающиеся в него крепкие руки и совсем не такое невинное выражение лица, которое он видел еще минуту назад. Теперь эта был взор, перекрытый слепой ненавистью. Наемник закатывал глаза, хрипя от нехватки воздуха, но видел и чувствовал, как на лице, со звуком скрипящих зубов являлась несобранная, бешеная улыбка. Глаза горели, сухожилия и вены на шее перебирались натянутыми струнами, а сквозь сомкнутые губы в унисон тянулось негромкое «слабак». Перечеркнутое запекшейся кровью лицо почти вплотную придвинулось к чёрной маске. Наемник пытался вдохнуть, но вместо этого чувствовал неровные горячие дуновения. Так и хотелось высказать все, будучи впереди: «Ты корчил из себя властителя, неспособного проиграть, ты сам придумал эту игру и сейчас мгновенно расплатишься. Проигравший платит дважды» — но вместо этого, срываясь на отдельные сумасшедшие восклицания и ощущение полной потери контроля, разум тонул от ощущения собственного превосходства. От идеи, что все, что происходит сейчас, доставляет неимоверное удовольствие мазохистической душе. Поднявшись, вербовщик толкнул наемника и уткнул ногу в его плечо. Пытавшийся отдышаться похититель только сопел, схватившись за грудь. Внутренности выворачивало наружу, казался самый порог смерти, и мозг готовился, не желая впитывать кислород. Попытка встать была сродни подъему на Эверест, но наёмник ничего не успел сделать, кроме как схватиться за край раковины и заметить маленькие ножницы. Его разочарованный взгляд замер в ожидании, затерялся. В тени зеленоватого свечения отражался силуэт похищенного. Свет мягко огибал каждый сантиметр контура. Поверженный давился воздухом, не имея сил снять с себя маску. Вербовщик облегчил его страдания. Раздался выстрел. Зеркало мелко задребезжало. Наемник с раненным плечом дернулся, нога на мелкой луже поехала вперед, и он свалился на пол, затылком прибившись к кафельной плитке. Вербовщик застыл в дрожащей тишине, опустив руку, и его безумный взгляд еще долго смотрел в пустоту.